Когда ликование от победы над Хорнбимом начало угасать, мысли Эймоса обратились к грядущим годам. Ему предстоял нелегкий путь. Он был готов много работать, что было для него не в новинку, но будет ли этого достаточно? Если бы он смог расширить дело, он мог бы быстрее расплатиться с долгом и даже начать копить деньги. Но на его пути стояла нехватка пряжи. Где достать больше пряжи?

Ему пришло в голову, что он мог бы платить пряхам больше. Поскольку это были почти всегда женщины, им платили плохо. Если бы ставки повысились, может, больше женщин пошло бы в пряхи? Он не был уверен. У женщин были и другие обязанности, и у многих просто не было времени. Да и отрасль сама по себе была консервативна. Если Эймос поднимет ставки, другие суконщики в Кингсбридже обвинят его в разорении их дела.

Но мысль о том, что ему, возможно, предстоят годы борьбы за выживание, угнетала.

Однажды поздно вечером он столкнулся с Роджером Риддиком на Фиш-стрит.

— Послушай, Эймос, старина, — сказал Роджер, перейдя на университетский сленг, — могу я переночевать у тебя сегодня?

— Конечно, с удовольствием, — ответил Эймос. — Я столько раз гостил у вас в Бэдфорд-Мэнор. Оставайся хоть на месяц, если хочешь.

— Нет-нет, завтра я поеду домой. Но я проиграл все деньги у Калливера и не смогу получить еще, пока сквайр не выдаст мне следующую часть содержания.

Хью Калливер, известный как Спорт, держал дом на Фиш-стрит. На первом этаже были таверна и кофейня, наверху — игорный притон, а еще выше — бордель. Роджер был завсегдатаем среднего этажа.

— У меня дома нас ждет ужин, — сказал Эймос.

— Великолепно. — Они пошли в сторону дома Эймоса. — Кстати, — сказал Роджер, — как твои дела?

— Ну, девушка, которую я люблю, предпочитает желтоволосого ленточника.

— На этот случай, полагаю, есть решение на верхнем этаже у Калливера.

Эймос проигнорировал это предложение. Проститутки его даже не соблазняли.

— Мне нужно столько всего наверстать, прежде чем я смогу начать выплачивать отцовский долг, — сказал он.

— А эта война на тебя повлияет? Французы побеждают по всем фронтам — Савойя, Ницца, Рейнская область, Бельгия.

— Много сукна с запада Англии экспортируется на европейский континент, и война это нарушит. Но должны быть военные контракты в качестве компенсации. Армии понадобится много новой формы. Я надеюсь получить часть этих заказов, если смогу достать пряжу.

Они дошли до дома. Мать Эймоса приготовила ужин из окорока и маринованного лука с хлебом и пивом. Она быстро накрыла для Роджера, а затем ушла спать, сказав:

— Оставлю вас, мальчики, поговорить.

Роджер сделал большой глоток пива.

— Так, значит, нехватка пряжи? — спросил он.

— Да. Спейд думает, что это из-за «летучего челнока». Ткачи стали работать быстро, а пряхи — нет.

— Я недавно был в Комбе и заезжал на хлопковую фабрику, принадлежащую отцу одного моего университетского приятеля.

Эймос кивнул. Большинство хлопчатобумажных мануфактур находилось на севере Англии и в Мидлендсе, но несколько фабрик было и на юге, в основном в портовых городах, таких как Комб и Бристоль, куда доставляли хлопок-сырец.

— Ты же знаешь, — продолжал Роджер, — хлопкопрядильщики изобрели прядильную машину.

— Я слышал. Она не подходит для шерсти.

— Они называют ее прялка «Дженни» — это воистину чудесное устройство, — с энтузиазмом сказал Роджер. Он любил всякого рода машины — чем сложнее, тем лучше. — Один человек может прясть сразу на восьми катушках. И штука эта так проста в использовании, что с ней справится и женщина.

— Хотел бы я иметь машину, которая работала бы в восемь раз быстрее старой прялки, — сказал Эймос. — Но хлопковые волокна прочнее шерстяных. Шерсть слишком легко рвется.

Роджер задумался.

— Это проблема, — сказал он. — Но не вижу, почему она должна быть неразрешимой. Можно уменьшить натяжение нитей, и, может быть, использовать ее для более толстой и грубой шерсти, а ручное прядение оставить для более тонкой… Мне нужно снова взглянуть на эту машину.

В душе Эймоса забрезжил луч надежды. Он знал, каким изобретательным был Роджер в своей мастерской в Бэдфорде.

— Почему бы нам не поехать в Комб вместе? — предложил он.

Роджер пожал плечами.

— Почему бы и нет?

— Послезавтра будет дилижанс. К середине дня мы будем там.

— Хорошо, — сказал Роджер. — Все равно мне больше нечем заняться, теперь, когда я проиграл все деньги.

*

Эймос разместил объявление в газетах «Кингсбриджская газета» и «Комбский вестник»:

К СВЕДЕНИЮ УВАЖАЕМЫХ ТОРГОВЦЕВ СУКНОМ

Мистер Эймос Барроуфилд желает объявить,

что старинное дело его отца,

покойного мистера Обадайи Барроуфилда,

продолжается без перерыва.

Специализация — ткани высокого качества:

мохер, меринос, узорчатые казимиры,

чистые и в смесях с шелком, хлопком и льном.

НА ВСЕ ЗАПРОСЫ ОТВЕЧАЕМ ОБРАТНОЙ ПОЧТОЙ.

Эймос Барроуфилд, эсквайр

Хай-стрит

Кингсбридж

Он показал его Спейду в Зале методистов.

— Очень хорошо, — сказал Спейд. — Не критикуя отца, ты намекаешь, что недавним неудачам пришел конец и предприятие находится под новым, более энергичным управлением.

— Именно, — довольный, ответил Эймос.

— Я верю в рекламу, — сказал Спейд. — Сама по себе она товар не продает, но создает возможности.

Эймос думал так же.

В тот вечер было изучение Библии. Темой была история Каина и Авеля, но как только зашла речь об убийстве, разговор перешел на казнь французского короля. Епископ Кингсбриджа в своей проповеди заявил, что французские революционеры совершили убийство.

Таково было мнение британской знати, духовенства и большей части политического класса. Премьер-министр Уильям Питт был яростным противником французских революционеров. Но оппозиционные виги разделились: большинство встало на сторону Питта, однако значительное меньшинство видело в революции много положительного. Народ также был расколот: меньшинство выступало за демократические реформы по французскому образцу, но осторожное большинство заявляло о своей верности королю Георгу III и неприятии революции.

Руперт Андервуд был на стороне Питта.

— Это было убийство, чистое и простое, — возмущенно сказал он. — Это беззаконие.

Его прядь упала на глаза, и он тряхнул головой, чтобы отбросить ее назад.

Затем он взглянул на Джейн.

«Руп выступает для Джейн», — понял Эймос. Она, как всегда, была воплощением элегантности — в темно-синем платье и шляпе с высокой тульей, похожей на мужскую. Привлечет ли ее высокая моральная позиция Рупа?

Спейд, как это часто бывало, видел все иначе.

— В тот день, когда французского короля гильотинировали, мы здесь, в Кингсбридже, повесили Джозайю Понда за кражу овцы. Это было убийство?

Эймосу хотелось бы сказать что-нибудь умное, чтобы произвести впечатление на Джейн и выставить Рупа дураком, но он не был уверен, на чьей он стороне и что вообще думает о Французской революции.

— Людовика сделал королем Бог, — благочестиво произнес Руп.

— А Джозайю Бог сделал бедняком, — сказал Спейд.

«Вот оно, — подумал Эймос. — Ну почему я не мог до такого додуматься?»

— Джозайя Понд был вором, судим и признан виновным судом, — сказал Руп.

— А Людовик был предателем, обвиненным в сговоре с врагами своей страны, — возразил Спейд. — Его судили и признали виновным, как и Джозайю. Вот только измена, по-моему, похуже кражи овцы.

Эймос решил, что ему не нужно выставлять Рупа дураком, потому что Спейд делает это за него.

Руп напыжился.

— Пятно этой казни останется на каждом французе на сотни лет.

Спейд улыбнулся.

— А на тебе, Руп, есть подобное пятно?

Руп нахмурился, не понимая.

— Я, очевидно, никогда не убивал короля.

— Но твои и мои предки казнили Карла I, короля Англии, сто сорок с лишним лет назад. По твоей логике, и на нас лежит это пятно.

Позиция Рупа слабела.

— Убийство короля ни к чему хорошему не приведет, — отчаянно сказал он.

— Не согласен, — мягко возразил Спейд. — С тех пор как мы, англичане, убили своего короля, мы наслаждаемся более чем столетней, постепенно растущей религиозной свободой, в то время как французов заставляли быть католиками — до сих пор.

Эймос подумал, что Спейд заходит слишком далеко, и наконец нашел в себе силы высказаться.

— Ужасно много французов было убито за неправильные мнения, — сказал он.

— Вот видишь, Спейд, что ты на это скажешь Эймосу? — встрял Руп.

— Я скажу, что Эймос прав, — неожиданно ответил Спейд. — Только я помню, что сказал Господь: «Вынь прежде бревно из своего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего». Вместо того чтобы сосредотачиваться на том, что французы делают не так, нам следует спросить, что нужно реформировать здесь, в нашей собственной стране.

Вмешался каноник Мидуинтер.

— Друзья, я думаю, на сегодня мы достаточно углубились в обсуждение, — сказал он. — Когда мы выйдем отсюда сегодня вечером, каждый из нас мог бы спросить себя, что подумал бы наш Господь, памятуя, что он и сам был казнен.

Это поразило Эймоса. Легко было забыть, что христианская религия — это кровь, пытки и смерть, особенно здесь, в простом интерьере Зала методистов, глядя на его беленые стены и скромную мебель. Католики были более реалистичны со своими статуями распятий и картинами замученных до смерти мучеников.

— Осудил бы Господь гильотинирование французского короля? — продолжал Мидуинтер. — Если да, то одобрил бы он повешение Джозайи Понда? Я не предлагаю вам ответов на эти вопросы. Я просто верю, что размышления о них в свете учения Иисуса Христа могут прояснить наши умы и показать, что такие вопросы не просты. А теперь давайте завершим молитвой.

Все склонили головы.

Молитва была краткой.

— О Боже, дай нам мужество бороться за то, что правильно, и смирение признавать, когда мы неправы. Аминь.

— Аминь, — громко сказал Спейд.

*

Дилижанс из Бристоля в Комб останавливался в Кингсбридже у таверны «Колокол» на рыночной площади. Эймос и Роджер взяли места на крыше. Эймос не мог позволить себе места внутри, а у Роджера не было денег.

— Я тебе верну! — сказал Роджер, но Эймос отказался. Он любил Роджера, но давать в долг игрокам было неразумно.

Дилижанс покинул рыночную площадь и поехал вниз по Мейн-стрит, где большинство домов теперь были магазинами. Он пересек реку по двойному арочному мосту, который назывался Мостом Мерфина в честь его средневекового строителя. Он переехал с северного берега на Остров Прокаженных, миновал Больницу Кэрис, а затем перебрался на южный берег. После этого он петлял по зажиточному пригороду под названием Лаверсфилд. Эймос представил, что когда-то давно это было место, куда неженатые пары уходили, чтобы побыть наедине. Полей здесь теперь не было, хотя в некоторых садах росли фруктовые деревья. Затем дилижанс проехал через длинную череду более бедных домов и наконец выехал на простор.

Было холодно, но на обоих были массивные пальто, вязаные шарфы и шляпы. Роджер курил трубку. В тавернах, где дилижанс останавливался для смены лошадей, они покупали согревающие напитки: чай, суп или виски с горячей водой.

Эймоса переполнял оптимизм. Радоваться было еще рано, говорил он себе, но не мог не думать, что идея Роджера может преобразить его дело. Машина, которая может прясть восемь катушек одновременно!

Они переночевали в гостинице, а утром отправились в дом друга Роджера, Перси Франкленда. Отец Перси был состоятельным человеком и радушно принял их, усадив за обильный завтрак со своей женой и двумя детьми-подростками, а также с самим Перси. Эймос ел мало. Он сильно нервничал перед этим визитом, боясь, что его надежды не оправдаются.

Сразу после завтрака они пошли на склад, который находился на территории владений Франклендов. Нижний этаж был отведен под хранение. Само прядение происходило наверху.

Когда Эймос наконец вошел в прядильную комнату, ему потребовалось немало времени, чтобы понять, что он видит; затем он осознал, что это не одна, а целый ряд прядильных машин.

Каждая машина походила на небольшой стол высотой по пояс, фута три в длину и вдвое меньше в ширину, на четырех крепких ножках. Машиной, казалось, управляли двое: женщина и ребенок. Женщина стояла у одного из торцов, и нити тянулись от нее к веретенам на дальнем конце. Правой рукой она вращала большое колесо сбоку. Колесо крутило восемь веретен, которые скручивали хлопок в тугую нить. Когда, по ее мнению, нить становилась достаточно тугой, она левой рукой толкала вперед перекладину, которая подавала восемь новых жгутов рыхлой ровницы.

В комнате стояло восемь таких машин.

— А что делает ребенок? — спросил Эймос мистера Франкленда.

— Он помогает матери, сращивает оборванные нити, — ответил мистер Франкленд.

Они понаблюдали, как мальчик лет одиннадцати исправляет обрыв. Чтобы его мать не останавливала работу, он подлез под машину. Рабочим-суконщикам платили сдельно, никогда не почасовую. Мальчик взял концы двух нитей и положил их на левую ладонь так, чтобы они на два-три дюйма перекрывали друг друга. Затем правой ладонью он короткими, сильными движениями потер их друг о друга. Когда он убрал правую руку, две нити сплелись в одну. Все это заняло несколько секунд.

Эймос заметил, что ладони мальчика огрубели от постоянного трения. Он взял правую руку мальчика и коснулся мозолистого места.

— У меня руки твердые, — с гордостью сказал мальчик. — Больше не кровят.

— Нити, должно быть, рвутся часто, раз требуется постоянный помощник, — сказал Эймос мистеру Франкленду.

— Боюсь, что так.

Это была плохая новость.

— Если хлопок часто рвется, — сказал Эймос Роджеру, — то шерсть, пожалуй, будет рваться постоянно. Даже у таких прях, как Сэл Клитроу, нить иногда обрывается.

— Есть ли в процессе какой-то момент, когда нить рвется чаще всего? — спросил Роджер у мальчика. — Понимаешь, о чем я?

— Да, хозяин, — ответил мальчик. — Когда свободная нить натягивается. Особенно если старуха дернет слишком сильно.

— Я, может, смогу с этим что-то сделать, — сказал Роджер Эймосу.

Эймоса охватил восторг. Эта машина могла дать ему пряжу, необходимую для расширения дела. Но не только. Она избавила бы от необходимости таскаться по деревням, навещая работниц. Комната, полная прях на его складе, могла дать больше пряжи, чем все женщины в деревнях. И если одна заболеет и не сможет работать, ему не придется ждать неделю, чтобы узнать об этом. Машина даст ему больше власти.

Подавив восторг, он постарался мыслить практично.

— Не знаю, можно ли приспособить прялку «Дженни» для шерсти, — сказал он мистеру Франкленду, — но, если я решу, что можно, где мне ее купить?

— На севере есть несколько мест, где их делают, — ответил мистер Франкленд. Он помедлил и добавил: — Или я мог бы продать вам одну из своих. Я как раз собираюсь заменить «Дженни» на машину побольше, называется прядильный «мул». Она прядет сорок восемь нитей одновременно.

Эймос был ошеломлен.

— Сорок восемь!

— Веретена растут, как ревень в мае, — заметил Роджер.

Эймос сосредоточился на практической стороне.

— Когда вы рассчитываете получить свой прядильный «мул»?

— Со дня на день.

— Сколько вы попросите за подержанную прялку «Дженни»?

— Они обошлись мне в шесть фунтов. А они не изнашиваются. Так что подержанную я мог бы продать вам за четыре фунта.

«И я могу получить ее через несколько дней», — подумал Эймос. Он мог наскрести четыре фунта, хотя тогда у него не осталось бы ничего на непредвиденные расходы.

Но в голове у него вертелся все тот же вопрос: подойдет ли она для шерсти? И ответ был незименным: единственный способ узнать — это попробовать.

И все же он колебался.

— У меня завтра придет мастер по хлопку, будет смотреть машины, — сказал мистер Франкленд.

— Я дам вам ответ к вечеру, — сказал Эймос. — И спасибо за эту возможность. Я очень это ценю.

Мистер Франкленд улыбнулся и кивнул.

— А пока мне нужно серьезно поговорить с моим инженером.

Они все пожали друг другу руки, и Эймос с Роджером ушли.

Они зашли в таверну и заказали легкий ужин. Роджер был полон энтузиазма, его розовое лицо раскраснелось от возбуждения.

— Я знаю, как уменьшить количество обрывов, — сказал он. — Я уже это себе представляю.

— Хорошо, — сказал Эймос. Он знал, что стоит на распутье. Если он это сделает, и все пойдет не так, ему придется смириться с тем, что он потратит еще больше лет, копя деньги на выплату долга. Но если все получится, он сможет начать зарабатывать настоящие деньги.

— Это серьезный риск, — сказал он Роджеру.

— Я люблю рисковать, — ответил Роджер.

— А я ненавижу, — сказал Эймос.

Но он купил машину.

*

Эймос решил проявить оптимизм и подать заявку на военный контракт еще до прибытия прялки «Дженни».

Полковником ополчения Кингсбриджа был Генри, виконт Нортвуд, сын и наследник графа Ширинга. Обычно эта должность являлась номинальной, но по традиции Ширинга сын графа был действующим полковником. Нортвуд также был членом парламента от Кингсбриджа. Знать любила оставлять важные посты в семье, как говаривал Спейд.

Нортвуд обычно жил с отцом в Эрлкасле, но после созыва ополчения снял Уиллард-Хаус, большое здание на рыночной площади, где могли разместиться полковник и несколько старших штабных офицеров. Легенда Кингсбриджа гласила, что дом этот когда-то принадлежал Неду Уилларду, который занимал очень важный пост при дворе королевы Елизаветы, хотя никто точно не знал, какой именно.

Приезд Нортвуда вызвал в обществе переполох, поскольку он был холост, двадцати трех лет от роду и, без сомнения, являлся самым завидным женихом в графстве.

Эймос никогда с ним не встречался и не знал никого, кто мог бы его представить, поэтому решил просто отправиться в Уиллард-Хаус и попытать счастья.

В просторном холле его остановил мужчина лет сорока в сержантской форме: белые бриджи и гетры, короткая красная куртка и высокий кивер. Красный цвет куртки на самом деле был пыльно-розовым, что говорило о плохой окраске.

— По какому вы делу, молодой сэр? — резко спросил сержант.

— Я пришел поговорить с виконтом Нортвудом, вашим полковником.

— Он вас ждет?

— Нет. Будьте добры, скажите ему, что Эймос Барроуфилд хотел бы поговорить с ним о вашей форме.

— О моей форме? — возмущенно переспросил мужчина.

— Да. Она должна быть красной, а не розовой.

Сержант нахмурившись, посмотрел на свой рукав.

— Я бы хотел, чтобы ополчение Ширинга было хорошо одето, — продолжал Эймос, — и, полагаю, виконт Нортвуд того же мнения.

Сержант долго колебался, а затем сказал:

— Ждите здесь. Я спрошу.

Стоя в холле, Эймос заметил атмосферу суеты: люди быстро ходили из комнаты в комнату и вели оживленные беседы, проходя мимо на лестнице. Это создавало впечатление деловитой эффективности. Все знали, что многие аристократы-офицеры были праздны и беспечны, но, возможно, Нортвуд был другим.

Сержант вернулся и сказал:

— Следуйте за мной, пожалуйста.

Он провел Эймоса в большую комнату в передней части дома с окном, выходившим на западный фасад собора. Нортвуд сидел за большим столом. В очаге ярко пылал огонь.

Рядом со столом, в лейтенантской форме, сжимая в руках стопку бумаг, сидел человек, которого Эймос знал. Это был Арчи Дональдсон, методист. Эймос кивнул ему и поклонился виконту.

Нортвуд был без парика, с короткими вьющимися волосами. У него был крупный нос и приятное на вид лицо, но глаза его оценивали Эймоса с острым умом. «У меня есть около минуты, чтобы произвести впечатление на этого человека, — подумал Эймос, — и если я потерплю неудачу, то вылечу отсюда в мгновение ока».

— Эймос Барроуфилд, милорд, суконщик из Кингсбриджа.

— Что не так с формой сержанта Бича, Барроуфилд?

— Она окрашена краппом, растительным красителем, который скорее розовый, чем красный, и быстро выцветает. Для простых солдат это сойдет, но сукно для сержантов и других унтер-офицеров следует красить лаковым красителем, который получают из щитовки и который дает густой красный цвет, хотя он и не так дорог, как кошениль, дающая истинный ярко-красный «британский цвет» и используемая для офицерских мундиров.

— Люблю людей, знающих свое дело, — сказал Нортвуд.

Эймос был доволен.

— Полагаю, вы хотите поставлять ополчению сукно для мундиров? — продолжал Нортвуд.

— Я был бы рад предложить вам износостойкое, непромокаемое сукно плотностью в шестнадцать унций для рядовых и сержантов. Для офицеров я предлагаю более легкое, сверхтонкое сукно, столь же практичное, но с более гладкой отделкой, из специально импортированной испанской шерсти. Тонкие ткани — моя специализация, милорд.

— Понимаю.

Эймос вошел в раж.

— Что до цен…

Нортвуд поднял руку, призывая к молчанию.

— Я слышал достаточно, благодарю вас.

Эймос замолчал. Он догадался, что сейчас ему откажут.

Но Нортвуд его не отпустил. Он повернулся к Дональдсону и сказал:

— Напишите записку, пожалуйста.

Дональдсон взял лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу.

— Попросите майора любезно переговорить с Барроуфилдом о сукне для мундиров. — Нортвуд повернулся к Эймосу. — Я бы хотел, чтобы вы встретились с майором Уиллом Риддиком.

Эймос подавил удивленное хмыканье.

Дональдсон посыпал записку песком и протянул Эймосу, не потрудившись ни запечатать, ни даже сложить ее.

— Риддик отвечает за все закупки, ему в этом деле помогает квартирмейстер. Его кабинет в этом же доме, чуть выше по лестнице. Благодарю, что пришли ко мне.

Эймос поклонился и вышел, скрывая свое смятение. Он произвел впечатление на Нортвуда, подумал он, но, вероятно, это не пошло ему на пользу.

Он нашел Риддика на верхнем этаже в задней части дома, в маленькой, прокуренной комнате. Уилл был там, в красном мундире и белых бриджах. Он настороженно поприветствовал Эймоса.

Эймос выдавил из себя все возможное радушие.

— Рад видеть тебя, Уилл, — бодро сказал он. — Я говорил с полковником Нортвудом. Он написал тебе записку. — Эймос протянул ее.

Уилл прочел, задержав взгляд на бумаге дольше, чем, казалось, требовалось для такого короткого сообщения. Затем, приняв решение, он сказал:

— Знаешь что, давай обсудим это за кружкой пива.

— Как пожелаешь, — ответил Эймос, хотя с утра не чувствовал нужды в пиве.

Они вышли из дома. Эймос полагал, что они пойдут в «Колокол», который был всего в нескольких шагах, но Уилл повел его вниз по склону и свернул на Фиш-стрит. К смятению Эймоса, он остановился у заведения Спорта Калливера.

— Не возражаешь, если мы пойдем куда-нибудь еще? — спросил Эймос. — У этого места дурная репутация.

— Ерунда, — сказал Уилл. — Мы же только выпить. Наверх идти не обязательно. — Он вошел внутрь.

Эймос последовал за ним, надеясь, что никто из методистов случайно не наблюдает за ними.

Он никогда здесь не был, но первый этаж выглядел обнадеживающе похожим на любую другую таверну, и мало что указывало на пороки, творившиеся в других частях заведения. Он попытался утешиться этим, но все равно чувствовал себя неловко. Они сели в тихом углу, и Уилл заказал две кружки портера, крепкого пива.

Эймос решил сразу перейти к делу.

— Я могу предложить тебе простое сукно для мундиров новобранцев по шиллингу за ярд, — сказал он. — Лучшей цены ты нигде не найдешь. То же сукно, окрашенное лаковым красителем для сержантов и других унтер-офицеров, на три пенса дороже. А сверхтонкое, для офицеров, британского красного цвета — всего три шиллинга и шесть пенсов за ярд. Если найдешь у другого кингсбриджского суконщика лучше, я съем свою шляпу.

— А где же ты возьмешь пряжу? Я слышал, на рынке ее нехватка.

Эймос удивился тому факту, что Уилл так хорошо осведомлен о состоянии рынка.

— У меня есть особый источник, — сказал он. Это была почти правда, ведь прялку «Дженни» должны были доставить со дня на день.

— Какой источник?

— Этого я раскрыть не могу.

Официант принес пиво и замер в ожидании. Уилл посмотрел на Эймоса, и Эймос понял, что платить должен он. Он достал из кошелька несколько монет и отдал их человеку.

Уилл сделал большой глоток темного пива, с удовлетворением вздохнул и сказал:

— Предположим, ополчению понадобится сто сержантских мундиров.

— Тебе понадобится двести ярдов сукна, окрашенного лаковым красителем, по шиллингу и три пенса, так что это обойдется тебе в двенадцать фунтов и десять шиллингов. Если ты сделаешь заказ прямо сейчас, получишь его за двенадцать фунтов ровно. Я слишком много уступаю, но я знаю, что ты будешь так доволен сукном, что закажешь еще. — Эймос отхлебнул пива, чтобы скрыть напряжение.

— Звучит неплохо, — сказал Уилл.

— Я рад. — Эймос был удивлен не меньше, чем доволен. Он не ожидал, что продать что-то Уиллу будет так легко. И хотя это был не огромный заказ, он мог стать лишь началом. — Я сейчас же пойду домой, выпишу счет и принесу тебе на подпись через несколько минут.

— Хорошо.

— Спасибо, — сказал Эймос. Он поднял свою кружку и поднес ее к кружке Уилла, чтобы чокнуться — жест, символизирующий сделку. Они оба выпили.

— Еще кое-что, — сказал Уилл. — Выпиши счет на четырнадцать фунтов.

Эймос не понял.

— Но цена же — двенадцать.

— И двенадцать — это та сумма, что я тебе заплачу.

— Так как же я могу выставить тебе счет на четырнадцать?

— В армии у нас так принято.

Внезапно Эймос все понял.

— Ты скажешь армии, что цена была четырнадцать фунтов, заплатишь мне двенадцать, а два оставишь себе.

Уилл не стал отрицать.

— Это же взятка! — возмущенно сказал Эймос.

— Говори тише! — Уилл огляделся, но поблизости никого не было. — Будь осмотрительнее, дурак.

— Но это же нечестно!

— Да что с тобой такое? Так дела делаются. Каким же наивным надо быть?

На мгновение Эймос задумался, не говорит ли Уилл правду, и не замешаны ли во всех подобных сделках взятки. Возможно, это было одно из тех вещей, о которых отец ему не рассказывал. Затем он вспомнил, сколько кингсбриджских суконщиков были методистами, и почувствовал уверенность, что они не были виновны в коррупции.

— Я не буду выписывать фальшивый счет, — сказал он.

— В таком случае ты не получишь заказ.

— Думаешь, найдешь суконщика, готового дать тебе взятку?

— Я знаю, что найду.

Эймос покачал головой.

— Что ж, методисты так дела не ведут.

— Тем хуже для тебя, — сказал Уилл и осушил свою кружку.