Виктор посмотрел на две иглы. И вздохнул.

Он проходил диализную терапию почти год. И с каждым разом ненавидел процедуру всё больше. С того дня, как ему под кожу ввели катетер и присоединили к руке трубку, он чувствовал себя заточённым, как зверь в клетке. Три дня в неделю. По четыре часа. Бесконечная серая рутина. Наблюдать за тем, как кровь вытекает и возвращается.

Когда ему это предложили, он упирался, противился имплантации катетера и отказывался проходить процедуру в одном помещении с другими пациентами, хотя Грейс и согласилась с врачом, объяснявшим: «Бывает полезно поговорить с людьми, которые проходят через то же, что и вы». По мнению Виктора, у них не было ничего общего: другие пациенты проживут ещё месяц или год; он же подготавливал себя к целой новой жизни.

Он оплатил отдельную палату – с компьютерами и телевизором – и нанял себе личных медсестёр. Рождер сидел рядом, и Виктор посвящал все четыре часа работе, кладя перед собой на одеяло портативную клавиатуру, свой BlackBerry на столик и вставив в ухо гарнитуру для мобильного.

В палату вошла медсестра с планшетом для бумаг.

– Как у нас сегодня дела? – спросила она Виктора. Женщина была рыжей, полной, и одежда натягивалась на её теле в области груди и живота.

– Великолепно, – пробормотал он.

– Это хорошо, – сказала медсестра.

Виктор устало смотрел сквозь неё и чувствовал, как погружается в полудрёму. «Ещё неделя», – подумал он. А потом он будет свободен и к Рождеству поднимется на борт корабля, плывущего в новый мир.

Он моргнул, заметив в углу тень размером с человека, но, когда моргнул снова, она пропала.

Этой тенью был Дор.

Он в привычной ему скрытной манере изучал здание – бродил среди аппаратов и персонала, пытаясь вникнуть в процесс, который, несмотря на длительное наблюдение, по-прежнему озадачивал его. Каким-то образом в этом месте лечили больных. Это он понимал. И ощутил уже знакомую грусть, охватывающую его каждый раз, когда Дор сталкивался с современной медициной: Алли умерла в одиночестве, лёжа на одеяле в поле. Родись она в этом времени, она наверняка прожила бы долгую жизнь.

Он задумался о том, как это несправедливо, что твоя смерть зависит от того, в какое время ты родился.

Дор изучил большой аппарат в платной палате, увидел, как кровь выводится из тела, а потом вливается обратно. Он подошёл к Виктору, сидящему в большом кресле с каким-то устройством в ухе, – Виктору, чьей судьбой Дору предстояло заняться, чтобы завершить собственный путь.

Сколько лет этому Виктору, с которым, как с Нимом когда-то, обращаются лучше, чем с другими людьми? Судя по морщинам на коже, тонким волосам и возрастным пятнам на руках, ему уже была дарована достаточно долгая жизнь. И всё же Дор обратил внимание на выражение лица Виктора – брови нахмурены, уголки губ опущены.

Больные люди бывают напуганы – или даже благодарны, – но этот человек выглядел… рассерженным.

Или нет, не рассерженным.

Нетерпеливым.