Диоскор и Аполлос явно в достаточной мере верили в императора, чтобы считать стоящим трудное и дорогостоящее путешествие в Константинополь для подачи прошения ему лично. В свою очередь Юстиниан, несмотря на все свои жалобы по поводу количества подобных прошений, подаваемых ко двору, в достаточной мере заботился о населении Афродито и их тревогах, чтобы взять деревню под свое покровительство и написать губернатору (дуксу Фиваиды), чтобы надавить на него в этом деле. Впечатление, которое старался создать Юстиниан о себе – бессонном императоре, который постоянно тревожится за своих подданных‚ – не было совсем уж фикцией, как не были ею и злоупотребления в провинциях, которые он стремился прекратить. Случай с Феодосием, укравшим налоговые поступления из Афродито и отказавшимся действовать согласно приказам из Константинополя, точно соответствует жалобам Юстиниана в его длинном указе 539 года. Если законодательство Юстиниана, касавшееся Египта, было точным изображением объективных социальных, экономических и административных условий и служило реакцией на них, то у нас нет причин считать, будто то же самое не касается и остальных его законов, написанных для провинций.

Юстиниан обладал очень острым чувством императорского достоинства и осознавал свои обязанности перед Богом и теми, кем он правит. Все это отразилось в его попытках изменить Римское государство, сделав его более централизованным и усилив власть дворца – так же, как он уже изменил римское право, чтобы максимально усилить власть императора. Поступая таким образом, Юстиниан в конце концов закладывал идеологическое основание для средневековой Византийской империи, с ее политической культурой, сосредоточенной при дворе и в императорском дворце [38].

Прокопий рассказывает, что теперь именно император диктовал ответы на прошения от подданных, а не его главный юрист, квестор, как это было принято раньше. Таким же образом и константинопольский сенат испытывал все больше ограничений в развитии политики: его членам оставалось лишь пассивно заседать, «словно на картине», как выразился Прокопий [39]. Активное членство в сенате все больше ограничивалось высокопоставленными чиновниками, которые были обязаны своим местом главным образом императору, а не своему наследственному статусу и богатству. Власть все больше концентрировалась при дворе, где церемониал, направленный на возвышение личности императора и подчеркивавший его уникальное превосходство над всеми прочими людьми, приобретал все более сложные и религиозные формы. Император и императрица начали окружать себя изображениями (иконами) Христа, Девы Марии и святых, очевидно считая их достаточно возвышенной и благородной компанией для своих величеств [40]. И все же, как напоминает нам письмо от Юстиниана, написанное от имени жителей Афродито, этот двор оставался доступным для провинциальных просителей и тяжущихся, порой имевших на удивление скромное происхождение. Критики и противники Юстиниана, возможно, были «снобами», но вряд ли им был сам император. Он чувствовал себя морально обязанным служить интересам даже самых скромных своих подданных. Если заимствовать слова из Писания, то через свои законы Юстиниан не только «низложил сильных с престолов», но и «вознес смиренных» [41].