Утром вторника 20 января 532 года центр Константинополя представлял собой зрелище полного опустошения. Многие здания вокруг Ипподрома и те, что прилегали ко двору, были сожжены дотла. «Никто, – рассказывает нам более поздний источник, – не смел выйти на улицу, были открыты лишь лавки, обеспечивавшие нуждающихся пищей и питьем». В городе царила атмосфера «великого ужаса» [1]. Это был результат семи дней беспрецедентного политически мотивированного насилия и разрушений, которые почти согнали Юстиниана с трона.
Глухое недовольство правлением Юстиниана возникло с самого начала – возможно, оно усилилось из-за того, что новый император пытался повысить не только свой политический статус, но и статус своей жены. Похоже, первые признаки этого недовольства возникли в кругах, связанных с домочадцами прежнего императора Анастасия. В 528 году Иоанн Малала в своей «Хронографии» пишет: «Патриций Проб, родственник императора Анастасия, навлек на себя гнев тем, что злословил о Юстиниане». Проба арестовали и предали суду перед заседавшим в полном составе сенатом. Император, однако, «взял записи судебного разбирательства и разорвал их, сказав Пробу: „Я прощаю тебя за оскорбление, которое ты нанес мне. Теперь молись, чтобы Господь тоже тебя простил“». Этот великодушный поступок, по словам Иоанна, вызвал в адрес Юстиниана аплодисменты со стороны сенаторов. В следующем году император продемонстрирует куда меньше благородства, когда его союзник по имени Приск поссорился с императрицей Феодорой: в результате у Приска отняли собственность, а самого его отправили в ссылку в границах империи [2].
Императорская чета была особенно чувствительна и бдительна по отношению к продолжавшимся притязаниям дома Анастасия и семьи надменной и весьма богатой вдовы Аникии Юлианы. Профинансированное ею возведение церкви Св. Полиевкта, стоявшей рядом с императорским мавзолеем – церковью Святых Апостолов, было весьма публичным заявлением о ее политических амбициях. В частично сохранившейся посвятительной надписи Аникия Юлиана даже заявила, что она одна «победила время и превзошла мудростью знаменитого Соломона тем, что возвела храм, чтобы принять в нем Господа» [3].
В ответ на это Юстиниан и Феодора приказали возвести новый храм рядом с дворцом Гормизда, примыкающий к церкви, которую Юстиниан ранее посвятил святым Петру и Павлу [4]. Новый храм был изначально посвящен сирийскому воину святому Сергию, хотя позже он будет известен как церковь Святых Сергия и Вакха, чтобы увековечить память еще одного сирийского воина и святого, с которым обычно связывали имя Сергия [5]. Эта церковь была построена нетипичным для Константинополя образом – вокруг центрального купола; возможно, так же строили и церковь Св. Полиевкта. Еще больше впечатляет, что формат посвятительной надписи сильно напоминает ту, что находилась на церкви Аникии Юлианы. Однако смысл этой надписи заключает в себе прямое опровержение тщеславия и направленной в неверное русло необыкновенной щедрости предшественников Юстиниана и великих семейств прежних времен. «Другие правители, – гласила тщательно сработанная эпиграмма, – почитали мертвых, чей труд был напрасен, но наш царственный Юстиниан, поощряя благочестие, прославляет этим великолепным обиталищем Сергия, слугу Христа-Вседержителя. <..> Да хранит он всячески правление не смыкающего очей повелителя и да увеличит он власть коронованной Господом Феодоры, чей разум украшает благочестие [и] чьи неустанные труды заключаются в непревзойденных усилиях помочь обездоленным» [6].
К 532 году недовольство правлением Юстиниана стало распространяться далеко за пределы высшего круга соперничавших партий и династий, которые считали, что трон по праву принадлежит им, и стало влиять на гораздо более широкий срез политического общества [7]. Многие приверженцы жесткой политики среди руководства церкви и их сторонники в миру явно поддерживали Юстиниана в подавлении язычников, еретиков и прочих инакомыслящих; однако сторонники более консервативного подхода считали эти усилия, направленные против «внутреннего врага», жестокими и ненужными. Эти усилия нарушали фундаментальные принципы того, как именно следовало править императору, и того разумного подчинения, которого он был вправе ожидать [8]. По традиции императоры не должны были слишком уж совать нос в мысли и верования своих подданных, от которых, в свою очередь, ожидалось, что внешне они будут проявлять подчинение тем законам и правилам, которые издает правительство. Принимая суровые меры по отношению к тем, кто демонстрировал христианскую веру на публике и при этом придерживался прежних религиозных традиций в частной жизни, Юстиниан, по мнению людей, перешел границы дозволенного. Прокопий резко критиковал то, как Юстиниан обошелся с самаритянами в его родном городе Кесарии, браня императора за преследование людей по причине их веры и одновременно хваля тех самаритян, которые чисто формально обратились в христианство, чтобы избежать судебного наказания. Кроме того, какой был смысл преследовать людей за их сексуальные склонности или совершенные по молодости лет необдуманные поступки? Прокопий считал, что это равносильно тому, чтобы наказывать людей за то, что они болеют [9]. Религиозный фанатизм имел своих последователей, но у него были и критики, особенно среди некоторых более образованных представителей бюрократии и государственного управления, где по-прежнему явно присутствовала более традиционная римская терпимость в вопросах религии.
Риск, что политика императора оттолкнет от него подданных в более широком смысле‚ возник тогда, когда эта политика коснулась не только вопросов религии и культуры, но и материальных условий жизни людей. Ибо в основе взаимоотношений между императором и подданными стоял вопрос налогообложения, которое в Восточной Римской империи VI века взималось главным образом с земли и с тех, кто ею владел и на ней трудился: от величайшего сенатора с его обширными поместьями и до самого скромного крестьянина, обрабатывавшего крошечный семейный надел.
Налогообложение в Римской империи всегда было делом жестоким и насильственным. В одном древнем христианском гимне, Dies irae («День гнева»), Бог в Судный день над человечеством описывается теми же словами, какими описали бы приезд императорского налогового инспектора [10]. Еще со времен правления Диоклетиана в IV веке чиновников регулярно отправляли в провинции для оценки налогооблагаемых ресурсов, имевшихся у подданных императора. Получение информации, от которой зависела финансовая система, и дальнейшее принуждение общин и землевладельцев (часто непокорных) к уплате требуемых сумм зачастую происходило с угрозами применения силы или даже с насильственными действиями. Членов городских советов, которые не сумели собрать налоги в своей области, признавали лично ответственными за эти долги, а бесхозные или невозделанные сельскохозяйственные земли могли насильно закрепить за местными землевладельцами или деревнями, чьи жители с этого момента должны были уплачивать с этой земли налоги. В правление Анастасия в некоторых частях империи ввели систему откупа налогов: люди торговались за право собирать местные налоги и затем брали долю с вырученной суммы. По вполне понятным причинам таких чиновников (vindices) повсюду ненавидели [11].
С IV и до начала VI века примерно половина всех налогов, собиравшихся Римским государством, вероятнее всего, шла на содержание армии [12]. Мирный период, характеризовавший большую часть второй половины V века на востоке, позволил властям империи накопить значительные денежные резервы, так что, несмотря на непопулярность введенной Анастасием должности vindex, он смог отменить некоторые налоги, например так называемый хрисаргир (лат. chrysargyron) – налог на торговую прибыль [13]. Когда того потребовало внезапное возобновление войны с Персией, Анастасий был вынужден использовать накопленные резервы на быстрые и масштабные траты по укреплению восточной границы империи, а также на восстановление оборонительных сооружений на римских позициях вдоль Дуная. Потребность в этих укреплениях сохранялась на протяжении всего правления Юстина и после него. Прокопий предполагает, что казна империи значительно истощилась к тому времени, как Юстиниан стал единоличным правителем [14].
По этим причинам одной из приоритетных целей Юстиниана на троне стало обеспечение постоянного и надежного притока налоговых сборов. Для этого нужно было следить за исполнением законов, направленных против казнокрадства и уклонения от налогов, эти злоупотребления грозили подорвать финансовые основы государства. Финансовая неэффективность, подобно военному бездействию или терпимому отношению к еретическим и языческим сектам, была в глазах Юстиниана излишней слабостью, ставшей результатом праздности его предшественников. В 510–520-х годах многие принадлежавшие римлянам территории на Ближнем Востоке переживали беспрецедентное процветание, и император рассудил, что нет никаких причин полагать, будто его подданные (в особенности самые состоятельные из них) не могут себе позволить заплатить налоги [15].
Критики императора имели другую точку зрения и считали его чрезвычайно жадным до чужих денег, а также скандально расточительным, как только он до этих денег добирался. Прокопий считал Анастасия «самым рачительным» из императоров; Юстиниан же был, по его мнению, «словно вечно текущая река: ежедневно он грабил и разорял своих подданных, однако же весь приток денег тут же утекал в руки варваров, которым он их дарил». В своей убийственной критике в адрес императора Прокопий даже заявлял, что в начале правления Юстина его знакомый (он называет его «одним из знатных людей») увидел провидческий сон: будущий император встал на берегу моря у стен Константинополя и оттуда «выпил все воды морские», пока не осушил Босфор, высосав и проглотив даже содержимое городских сточных канав [16]. Это негативное изображение всепожирающего императора впоследствии станет обычной чертой византийской Kaiserkritik (любой литературы, критикующей императоров), но в отношении Юстиниана лежавшие в основе этой критики обвинения в беспрецедентной финансовой алчности ощущались особенно остро [17]. Его отношение к налогообложению вызывало гнев в самых разных слоях общества.