Юстиниан умел видеть в людях талант. Эта его способность ярче всего проявлялась в сфере законодательства и управления, но нашла весьма важное применение и в военной стратегии. Очевидно, именно он разглядел потенциал Велизария (хотя тот и станет объектом расследования вследствие поражения при Каллинике в 531 году). Подобным же образом римская военная мощь на Балканах усилилась в результате того, что Юстиниан завербовал вождя гепидов по имени Мунд – он обладал реальной политической властью в регионе, грозной репутацией и собственным большим войском. Юстиниан быстро назначил Мунда командующим императорской армией на западе Балкан. Гепиды были одним из варварских германских племен, попавших под господство гуннов в V веке; после распада империи Аттилы они поселились в западной части Балкан, отобрав у римлян город Сирмий (современная Сремска-Митровица в Сербии). В 488 году готский король Теодорих, ведя свои войска с Балкан в Италию, захватил Сирмий и убил вождя гепидов – дядю Мунда. Несмотря на смерть дяди, Мунд отправился служить Теодориху в Италии, став важным военачальником. Его решение предоставить свои услуги Юстиниану было крупным успехом, а в 529–530 годах он сыграл важную роль в сдерживании нападений на римские территории – не только со стороны гуннов и бывших гуннских подданных, известных как булгары, но и со стороны собственных соплеменников-гепидов. Вероятно, Мунд был важен и во время последующих переговоров о новом пакте между римлянами и гепидами, которые в 530 году выльются в неожиданное и ничем не спровоцированное нападение на Сирмий с целью изгнать оттуда готский гарнизон [36]. Однако полезность Мунда для Юстиниана не закончится с заключением этого союза, и решимость императора завербовать Мунда говорит о том, что у него были и другие цели за пределами Балкан.

Решение мобилизовать недавно приобретенных союзников в лице гепидов в борьбе против Сирмия было, возможно, первым и самым явным признаком того, что военный фокус и интересы Юстиниана начинали сдвигаться на запад. Самой важной чертой Сирмия было то, что он стоял в ключевой точке сети римских дорог, которые вели от Наиса и Сингидуна в Италию. Ни одна армия не могла пройти по суше с территории Восточной Римской империи на Апеннинский полуостров, если она не контролировала Сирмий или если Сирмий не дал ей на это разрешения; альтернативой была Салона, которую тоже удерживали готы [37]. Следовательно, нападение римлян при поддержке гепидов неизбежно вызвало большую тревогу у верховного командования готов, по-прежнему находившегося в старой столице империи – Равенне. Политическая обстановка там становилась все более нестабильной. В 526 году после долгого и славного правления умер король готов Теодорих. Поскольку он не оставил после себя наследника мужского пола, корона в Италии перешла к его внуку Аталариху, тогда еще мальчику – на момент смерти деда ему было всего восемь лет. В результате фактическая власть в королевстве перешла к неустойчивому и подверженному влиянию разных партий совету регентов, главой которого была мать Аталариха и дочь Теодориха Амаласунта.

Это, несомненно, была выдающаяся женщина. Итальянский придворный Кассиодор особенно отмечал ее лингвистические таланты: она свободно говорила по-гречески, а также на латыни и готском языке [38]. Однако представители готской аристократии смотрели на нее с большим недоверием, поскольку знали, что, будучи женщиной, она не способна деятельно возглавить готскую армию. Они также с подозрением относились к образованию, которое она давала сыну, считая его слишком романизированным [39].

Возможно, из-за отсутствия эффективного военного руководства новое правление не сумело внушить соседям-варварам тот страх и трепет, при помощи которых их сдерживал Теодорих. По этой причине территории в Южной Галлии, где Теодорих ранее распространил свою власть, пришлось уступить франкам [40]. В самой Италии появлялись признаки все большего беззакония на местном уровне. Готские властители и военачальники на местах пользовались отсутствием в Равенне сильной фигуры, воплощавшей королевскую власть, чтобы незаконно посягать или даже отбирать поместья, принадлежавшие местным землевладельцам, что усиливало напряженность между режимом и представителями римской землевладельческой элиты [41]. Словом, у Юстиниана были все причины почувствовать уязвимость готского правления в Италии и задуматься о политическом или даже военном вмешательстве. Предпринятая попытка изгнать гарнизон из Сирмия имела смысл в контексте того, что Юстиниан начинал готовить почву именно для таких действий.

Есть явные признаки того, что многие из окружения Юстиниана, составлявшие его основной штат советников и помощников до и после его восшествия на престол, были идеологически предрасположены к осуществлению подобного вмешательства в случае возникновения такой возможности. В конце V века многим облеченным властью лицам в Константинополе было удобно убеждать себя в том, что могли испытывать многие представители западной сенаторской элиты в Италии в то время: что принудительный уход в отставку последнего жившего в Италии императора Ромула в 476 году не имел особого значения [42]. При детальном рассмотрении основная сущность империи на западе сохранилась, включая политическую, административную и культурную инфраструктуру Римской империи. Римский сенат, городские советы, римское право и римское образование остались нетронутыми; Италии не хватало лишь императора. Другие же придерживались более радикальной концепции. К примеру, Марцеллин в своей хронике высказывал мнение, что свержение Ромула в 476 году означало «гибель Западной империи римлян». Марцеллин был иллирийцем, а среди иллирийцев антиварварские настроения могли быть особенно сильны [43]. Он также служил личным секретарем (cancellarius) Юстиниана до того, как тот стал императором, так что его взгляд на события в Италии и на западе мог довольно точно отражать взгляды Юстиниана и его окружения. Для Марцеллина и тех, кто мыслил схоже, Римская империя на западе больше не существовала, и долгом императора было ее восстановить.

Если ситуация в Италии была такова, что прямое вмешательство Константинополя казалось все более возможным, то в Африке оно казалось все более необходимым. В 523 году, когда сторонник Юстиниана Хильдерих взошел на вандальский трон, он запустил важную дипломатическую переориентацию: вандалы отвернулись от Теодориха в Равенне (с которым они прежде были союзниками) и повернулись к Константинополю. В результате положение имперской, или православной, церкви в Африке тоже значительно улучшилось: преследования, которые инициировали арианские власти, прекратились (хотя есть серьезные основания полагать, что современные и по большей части православные источники всегда преувеличивали их масштаб). Хильдерих, однако, не был эффективным правителем в военном отношении, и его войска потерпели несколько серьезных поражений от берберов вдоль границ его королевства. В мире, где военное мастерство считалось главной составляющей управления и основной функцией государя, это было серьезной проблемой. Хильдерих уже был непопулярен среди вандальской аристократии из-за масштабной перестройки политики королевства, и в 530 году его сверг с трона и посадил в тюрьму его дальний родственник Гелимер [44]. Потеря столь значимого союзника была прискорбным событием, но если бы новый режим возобновил преследование православного священства в регионе, то Юстиниан, как весьма религиозный правитель, чувствовал бы себя обязанным на это отреагировать.

Любое отклонение в сторону более агрессивной политики в Италии или в Африке в большой степени сопровождалось постоянными и весьма затратными попытками Юстиниана добиться расположения папского престола. Он занимался этим еще до своего восшествия на престол и теперь продолжал это делать с большим пылом. В течение нескольких первых месяцев своего правления Юстиниан издал официальное исповедание веры, в котором подчеркивалась его решимость поддерживать и укреплять обновленный церковный союз между Римом и Константинополем, которого добился Юстин, и сообщал о своем важнейшем долге следовать «традиции и веры святой католической и апостольской церкви Господа». В 533 году Юстиниан лично напишет новому папе Иоанну II, сообщая в многословном и подробном богословском описании, как, по выражению императора, «мы поспешили сделать всех священников на востоке подданными Вашего Святейшества и объединить их этим». Дошедший до нас текст этого письма показывает, что император даже лично подписал его. «Пусть Бог, – писал он, – сохранит вас на долгие годы, святой и благочестивый отец» [45]. Но прежде чем император смог воспользоваться изменениями во власти, происходившими в варварских королевствах Африки и Италии, или каким-то образом отреагировать на них, он должен был заняться более неотложными делами в своем государстве.