Путь Юстиниана от провинциальной безвестности к императорской короне начался с его дяди Юстина, который примерно в 470 году отправился из крепости Ведериана на их общей родине, чтобы служить в армии в Константинополе. Вероятно, Юстин большую часть пути прошел по Via Militaris (военной дороге), проложенной через Наис, Сердику (современная София), Филиппополис (современный Пловдив) и Адрианополь (современный Эдирне), связывавшей балканские территории со столицей; расстояние более 700 км (путешествие заняло у него почти месяц) Юстин преодолел в компании двух друзей – Земарха и Дитивиста, которые, по словам Прокопия, тоже надеялись сбежать от «бедности и всех сопровождавших ее несчастий», знакомых им с детства, и «найти лучшую долю» [5]. Сегодня город Юстиниана-Прима, расположенный недалеко от Ведерианы, окружает пустынный и малолюдный ландшафт – эти места так и не оправились после ущерба, нанесенного двумя мировыми войнами в XX веке, и регион стал настоящим экспортером молодежи, уезжающей в поисках лучших возможностей. Примерно такой же была и обстановка, в которой молодой Юстин и его товарищи отправились в Константинополь пешком, по словам Прокопия, «закинув за спину плащи», в которые они сложили корки сухого хлеба, чтобы питаться ими в дороге. Похоже, Юстин родился около 450 года, и в годы, предшествовавшие его рождению, земли, на которых проживала его семья, подвергались опустошительным набегам, устроенным Аттилой – он отправил свое гуннское войско в эту область, чтобы добиться выплаты дани от римских властей. Римский дипломат Олимпидор, посетивший в 448 году Наис, сообщал в Константинополь: «Мы обнаружили, что жители покинули город после того, как его опустошил враг. Лишь в церквях лежали немногочисленные больные. Мы остановились на некотором расстоянии от реки, в чистом месте, ибо вся земля на берегу была покрыта костями убитых» [6].
Постоянная военная нестабильность в регионе, вызванная нападениями гуннов, ощущалась на протяжении всего детства и юности Юстина. Вследствие распада империи Аттилы земли вокруг Юстиниана-Прима оставались уязвимыми для атак варваров, и большая часть римского населения была вынуждена искать убежища в укрепленных фортах, а также в многочисленных цитаделях и крепостях (таких как Ведериана), расположенных на вершинах холмов – там они могли сохранить культурную память и политическую идентичность [7]. К примеру, поразительно, что Юстин умел говорить на латыни (которую Юстиниан позже назовет своим родным языком), несмотря на то что в начале своей жизни он, если верить одному из более поздних византийских источников, пас свиней [8]. Возможно, когда Юстин начал свое путешествие в Константинополь, их родина находилась скорее под управлением варваров, нежели римлян. В лучшем случае это была раздираемая войной и никому не принадлежавшая территория, контроля над которой не было ни у одной из сторон [9]. Юстин и его друзья решили отправиться на восток и поступить на военную службу к императору, в то время как их современники с той же вероятностью могли бы оказаться в армии короля готов Теодориха – в ее рядах тоже было много бедных римлян, искавших службу [10].
Юстин и его спутники оказались в Константинополе в период глубокого кризиса Римской империи, территория которой с каждым годом неуклонно сокращалась. Хотя западный император все еще занимал свой трон в Италии, дни его были сочтены. Контроль империи над западными территориями за пределами Апеннинского полуострова сильно ослабел – как это, возможно, произошло и на родине Юстина. Однако Константинополь – «Новый Рим» и столица Восточной империи являл собой величественное зрелище. Нам неизвестно наверняка, сумели ли Юстин, Земарх и Дитивист свободно войти в город; возможно, их задержали у городских ворот перед тем, как они вошли, или сразу после их прибытия – военные, занимавшиеся вербовкой в армию, или прочие чиновники могли проверять благонадежность вновь прибывших и допрашивать их. Если молодым людям позволили войти в город и свободно передвигаться по нему, то они, вероятно, вошли в Константинополь через так называемые Харисийские, или Адрианопольские‚ ворота, расположенные примерно в пяти милях от мильного камня под названием Милий, находившегося в самом сердце города и отмечавшего конечную точку Via Militaris; от этого камня отмеряли все расстояния в империи [11]. Отсюда последний отрезок военной дороги повел бы их мимо великолепной церкви Святых Апостолов, в которой лежало тело императора Константина, до самого «капитолия», или Филадельфиона – памятника «братской любви». Эту площадь назвали так в честь красных порфировых статуй первых императоров Тетрархии и их заместителей – Диоклетиана, Максимиана, Галерия и Констанция; они стояли там, обнявшись, а теперь, как всем известно, продолжают свое существование на фасаде собора Св. Марка в Венеции, куда венецианцы привезли их в качестве трофея из Четвертого крестового похода в 1204 году. От этой площади путники повернули бы налево, на Месу (или «среднюю улицу») – главную улицу Константинополя, и дошли бы по ней до Форума Феодосия I с внушительных размеров колонной в центре, увенчанной статуей императора в военном облачении, и с конными статуями его сыновей по бокам [12].
Наконец, путники прошли бы через круглый Форум Константина, в центре которого стояла 40-метровая колонна из красного порфира с золотой статуей императора наверху. Изображенный с золотыми лучами солнца, сиявшими над его головой, Константин держал в руке скипетр и державу, символизирующие его повсеместную власть. Согласно рассказу некоего Гесихия, жившего примерно в то время, с высоты своей колонны Константин «сиял жителям города словно солнце» [13]. Можно представить себе, какое сильное впечатление все эти чудеса произвели на трех молодых парней из обнищавшей и раздираемой войной Иллирии. За форумом располагались главные правительственные учреждения (лат. praetorium – преторий) и Ипподром, где население Константинополя собиралось, чтобы посмотреть гонки колесниц, поглазеть на императора и высочайших чиновников и поприветствовать их криками. И наконец, рядом с еще одной великолепной соборной церковью, посвященной Святой Софии (Святой Мудрости Божией, Айя-София), стоял императорский дворец [14].
Будь то в самом городе или в вербовочном пункте за его пределами, трех молодых людей подвергли бы физическому осмотру и, вероятно, какой-то проверке имеющихся или потенциальных боевых умений. Во всяком случае, Прокопий сообщает: «поскольку все они были очень хорошо сложены», их не только взяли в армию, но и определили в ряды дворцовой стражи численностью 3500 человек, известной как scholae palatinae‚ – они получили для этого официальные распоряжения правящего императора Льва I (457–474), занятого в ту пору перестройкой дворца и реформой его охраны [15]. Это было поразительное везение, благодаря которому молодой Юстин внезапно оказался совсем близко от средоточия власти в величайшем из известных ему городов мира. Этой удачей он не в последнюю очередь был обязан своей привлекательной внешности: к примеру, тогдашний историк Иоанн Малала отмечал, что даже в старости Юстин был поразительно хорош собой, выделялся красивым носом и румяным лицом [16]. Кроме того, как говорят нам и Малала, и Прокопий, он был наделен благородством души и добрым нравом [17]. Чего, по их общему мнению, ему недоставало, так это образованности [18]. Прокопий заходит так далеко, что утверждает, будто Юстин был по большей части неразговорчивым (предположительно из-за неумения говорить «как следует») и «настоящим деревенщиной» (agroikizomenos malista) [19]. Тем не менее он явно обладал выдающимися способностями и потенциалом, которые бросались в глаза.
Работа дворцовой стражи, в ряды которой Юстин попал примерно в 470 году, сочетала в себе церемониальные и охранные обязанности в императорском дворце в Константинополе с периодами действительной военной службы, когда стражники участвовали в боях вместе с подразделениями регулярной армии и наемниками из числа варваров, записавшихся на службу к императору (их называли федератами, лат. foederati, т. е. «федератскими» войсками[7]) [20]. В последующие десятилетия эти поездки позволили Юстину лично познакомиться с трудными задачами, стоявшими в то время перед Восточной империей и ее армией. К примеру, в 491 году, когда ему было немного за сорок, императорский титул перешел к чиновнику по имени Анастасий. Предыдущий император, Зенон (474–491)‚ был военным, происходившим из племени крепких горцев, живших на территории Исаврии в глубине Малой Азии. В дворцовую стражу вместе с молодым Юстином записывали множество подобных людей. Правление Зенона было бурным, и в 475 году его ненадолго свергли в результате переворота, оказавшегося в итоге неудачным. Появление на троне Анастасия спровоцировало мятеж в Исаврии, и Юстин, к тому времени ставший командующим, был среди тех, кого отправили подавить этот мятеж. Последовала жестокая и кровавая кампания, продлившаяся с 492 по 497 год под командованием безжалостного военачальника Иоанна по прозвищу Горбун [21]. В ходе этой кампании, как позже напишет Прокопий, Иоанн приказал арестовать Юстина и посадить в тюрьму за нарушение, характер которого не указан. Он хотел его казнить, но передумал под воздействием череды снов, в которых ему являлось «создание огромных размеров и в прочих отношениях слишком могущественное, чтобы быть человеком», грозя ему ужасной судьбой, если он не отпустит арестованного [22].
Далее сведения о Юстине появляются в 502–505 годах, когда он занимал пост комита по военным делам (лат. comes rei militaris) в войске Восточной империи, отправленном сражаться против персов, которые заняли важный приграничный город Амида в Сирии. К 515 году, вновь находясь в Константинополе и к этому времени разменяв седьмой десяток, Юстин стал одним из военачальников, которым было поручено подавить восстание генерала Виталиана – тот не одобрял религиозную, а возможно, и экономическую политику Анастасия [23]. За свою долгую и выдающуюся военную карьеру Юстин наверняка неоднократно близко сталкивался со смертью.
В какой-то период между его наймом на службу в дворцовой страже и восстанием Виталиана Юстина перевели из scholae palatinae в элитный полк экскувиторов численностью 300 человек (их называли так по месту размещения у exkoubita, т. е. боковых входов во дворец рядом с главным входом). Этот полк охранял внутренние покои дворцового комплекса и саму особу императора. Экскувиторы должны были обладать безупречным внешним видом и послужным списком. Они отличались от остальных дворцовых подразделений высокими сапогами на шнуровке и военной формой, в которой, как замечал чиновник, ученый и антиквар VI века Иоанн Лид, намеренно сохранялся и воспроизводился вид армии Древнего Рима [24]. К 515 году Юстина назначили командующим этим полком с титулом «комит экскувиторов» (comes excubitorum), который автоматически переводил его в ранг сенатора. Юстин прошел необыкновенно долгий путь от свинарников в Ведериане.
Представители более образованного чиновничьего класса Восточной Римской империи, как и представители аристократии, привыкли полагать, что подобные Юстину военные скромного происхождения – бесчувственные животные, которые хорошо обращаются с мечом, но не привыкли к перу и лишены каких-либо значительных мыслей и чувств. Однако Юстин, вероятно, получил в армии лучшее образование, чем желали признавать Прокопий и ему подобные. Немыслимо, чтобы он мог исполнять свои официальные обязанности, будучи действительно неграмотным. В конце концов, в римской армии было полно бумажной работы, и в изданном в 534 году законе будет прописано, что грамотность и знание законодательства среди военных должны быть всеобщими [25]. Кроме того, Юстин явно имел свои собственные мысли и взгляды на довольно сложные вопросы.
С середины V века церковь все сильнее сотрясали споры о природе взаимоотношений между человеческим и божественным в личности Христа. Определение этих взаимоотношений, предложенное и принятое большинством на Халкидонском соборе в 451 году, все еще господствовало, но стало предметом постоянных возражений со стороны глав церкви в Египте, а также на значительной территории Сирии и в других местах. Поддержка халкидонской формулировки была самой сильной среди руководителей церкви на западе во главе с епископом Рима – папой, и в тех регионах, которые традиционно находились под влиянием папского авторитета, таких как родина Юстина Иллирия, а также в самом Константинополе. Чтобы удержать от распада становившуюся все более разделенной империю, император Зенон и его преемник Анастасий пытались найти способ изменить халкидонскую формулу веры и снять возражения ее противников. В 482 году Зенон издал послание о единстве (известное как Энотикон), которое составил константинопольский патриарх Акакий; это послание должно было дополнить халкидонскую формулу. Документ не сумел убедить основные антихалкидонские группы и при этом оскорбил прохалкидонских деятелей церкви. В 484 году папа Феликс III прекратил контакты с отлученным от церкви Акакием, что привело к расколу в церковных отношениях между Римом и Константинополем; раскол этот сохранился даже после смерти Акакия в 489 году и получил название «Акакианской схизмы».
В правление Анастасия, который весьма интересовался богословскими вопросами, Энотикон оставался краеугольным камнем религиозной политики в империи, а сам император неоднократно предпринимал попытки найти общий язык с противниками халкидонской формулы. В 512 году он назначил патриархом Антиохии известного противника Халкидона, блестящего богослова Севира. Это назначение вызвало масштабные протесты и подтолкнуло генерала Виталиана к решению поднять бунт: прохалкидонская ортодоксальность пользовалась серьезной поддержкой не только среди важных представителей населения Константинополя, но и во многих подразделениях императорской армии, расположенных внутри и вокруг столицы [26]. Несмотря на готовность Юстина подчиняться приказам и помочь подавить восстание Виталиана, он тоже был решительным сторонником прохалкидонской партии – это признавали его современники, занимавшиеся исследованием этой темы.
Можно было бы с легкостью предположить, что Юстин, Виталиан и протестующие на улицах Константинополя и других городов мало понимали абстрактное, сложное богословие, воодушевлявшее различные точки зрения религиозных партий, занятых в то время этими спорами [27]; однако же представители светского общества и военных явно были в достаточной степени вовлечены, чтобы рисковать собственной жизнью. Они считали, что этот риск оправдан, поскольку опасались, что ошибочное верование закрывает дорогу к спасению и для них самих, и для всего человечества. В частности, для Юстина приверженность православию, которое определял и поддерживал папа римский, была, вероятно, связана с социальным положением и самосознанием. «Варвары», такие как готы, с точки зрения Восточного Рима VI века ассоциировались с ересью и порицаемыми учениями церковника IV века – Ария. Именно из-за еретических взглядов власти империи в конце концов запретили подобным людям служить в дворцовой страже, а в армии Восточной империи они могли служить лишь в отдельных подразделениях, состоявших только из их соплеменников. Таким образом, приверженность православной вере могла быть связана с полковой и профессиональной идентичностью, и это мог особенно остро ощущать подобный Юстину человек, выросший свидетелем последствий владычества варваров и‚ возможно‚ живший в его тени. Так что существуют признаки того, что Юстин гораздо больше занимался вопросами веры, чем можно подумать о человеке, чья карьера была настолько заполнена мирскими делами [28].
Способный мыслить, верить и доверять, Юстин отличался и искренней привязанностью – об этом можно судить по тому, как он выбрал себе жену. Благодаря своей карьере в императорской армии и связям, которыми он обзавелся во дворце и при дворе, Юстин мог выбрать себе спутницу гораздо более знатного происхождения, чем его собственное. Однако же он женился на женщине, стоявшей на социальной лестнице еще ниже, чем он сам в тот момент, когда молодым отправился в Константинополь. Его жена, как рассказывает нам историк Прокопий (и у нас нет причин ему не верить)‚ была бывшей рабыней варварского происхождения по имени Луппикина[8] (в приблизительном переводе это имя означает «волчонок»). Если бы он просто хотел вступить с ней в сексуальные отношения, он мог бы держать ее при себе в качестве наложницы (как поступали многие представители римской элиты в отношении женщин низкого социального статуса, несмотря на все более резкие протесты христианских священников). Вместо этого Юстин предпочел сделать из нее «честную женщину», позже дав ей новое и более благопристойное имя Евфимия («благонравная, благочестивая»). Единственным логичным объяснением действий Юстина может быть его искренняя любовь к жене. Даже Прокопий, который не был приверженцем семейной жизни, вынужден был признать, что жена Юстина «была очень далека от порочности», хотя у нее, как и у ее мужа, были крестьянские манеры (как писал Прокопий, она была «очень неотесанной») [29]. Есть указания на то, что она тоже была очень религиозна и‚ возможно, довольно разборчива по части того, с кем поддерживать отношения.
Есть все основания полагать, что Юстину и его жене повезло создать счастливую семью, однако детьми судьба их не благословила. Юстин связался со своей сестрой (чье имя до нас, увы, не дошло), которая все еще жила совсем рядом с Ведерианой, в деревне Таврезиум, со своим мужем Савватием и детьми Вигилантией и Петром. Юстин пригласил мальчика приехать к нему в Константинополь, где позже усыновил его, дав ему имя Петр Савватий Юстиниан. Юстин явно хотел собрать в столице своих родственников, чтобы разделить с ними свою удачу, и к нему приехал также его брат, чьи сыновья Герман и Бораид поступили на службу в армию [30].
Нам неизвестно, в каком возрасте юный Петр покинул родителей и сестру и отправился в столицу. Если одной из целей Юстина было дать ему образование, то ему, вероятно, было около 8 лет (позже Юстиниан пригласит к себе одного из своих родственников, тоже Германа, именно в этом возрасте) [31]. Похоже, Петр родился примерно в 482 году, так что путешествие в Константинополь он мог совершить около 490 года, как раз перед восшествием на престол императора Анастасия; к этому моменту Юстину было около 40 лет, и его положение уже было прочным и надежным [32]. Если это действительно так, то дядя должен был оказать глубокое влияние на мальчика – к примеру, он мог развлекать его рассказами о своих подвигах во время войны в Исаврии (хотя о своем кратковременном тюремном заключении он мог и умолчать).
Каков был уровень и характер образования, полученного юным Петром, мы, к сожалению, точно не знаем. Позже Юстиниан обеспечит своему родственнику Герману самое лучшее образование. По словам жившего в то время историка Агафия, Герман даже посещал лекции в константинопольском университете [33]. Однако учебная программа, по которой обучался Герман, могла представлять собой то образование, которое Юстиниан желал бы получить сам, а не то, которое он получил на самом деле. Помимо своей родной латыни‚ он точно изучал греческий, грамматику и‚ возможно‚ основы риторики (его более поздние труды, даже написанные на латыни, демонстрируют скорее стремление к риторическому стилю, нежели владение им). Он также мог изучать римскую историю и начатки римского права; и тот и другой предмет явно завладели его воображением [34]. Более поздние труды Юстиниана показывают, что он был знаком с христианским учением, хотя невозможно сказать наверняка, изучал ли он его в рамках учебного курса с преподавателем богословия или же по собственному желанию [35]. В отличие от его родственника Германа, образование Петра, вероятно, завершилось как раз на том этапе, с которого должно было начаться обучение более высокому уровню риторики и литературы [36]. Ясно, что он получал образование с намерением сделать дворцовую карьеру, но больше с военным, нежели с административным уклоном.
Позднее Юстин сможет обеспечить Юстиниану не только место в дворцовой страже, но и службу в рядах элитной охраны candidati, отряда численностью 40 человек, служивших личными телохранителями императора. Очевидно, что Юстиниана, как и его дядю, считали физически привлекательным: даже в самых критических своих пассажах Прокопий вынужден был признать, что «он был недурен собой», а Иоанн Малала описывает его «красавцем», таким же‚ как его дядя [37]. Члены отряда candidati должны были иметь внушительный вид и выправку [38]. Они носили статусную белую форму и получали особые пайки – предположительно для того, чтобы набрать мышечную массу. Служба в этом отряде обеспечивала отличную возможность наблюдать за самыми сокровенными механизмами императорского двора. В отличие от Юстина, Юстиниана, похоже, не привлекала военная служба за пределами столицы, хотя он, вероятно, посетил армянский театр боевых действий около 526 года [39]. С учетом пропагандистской пользы, которую Юстиниан мог бы позже извлечь из подобного опыта, можно смело предположить, что он этого не сделал, и годы между 507-м, когда, согласно римским законам, он достиг полного совершеннолетия, наступавшего в 25 лет, и 518-м, к которому он стал candidatus, были относительно спокойными с точки зрения властей Восточной империи. Вместо военной службы он мог провести это время, заводя и поддерживая связи во дворце.
Период службы Юстиниана во дворце в правление Анастасия был отмечен тремя важными событиями. Первым было общее укрепление положения империи на Балканах, когда власти вновь установили контроль над границей вдоль Дуная. Вторым стала обширная программа инвестиций в оборонную инфраструктуру восточных границ в ответ на недавнюю войну с персами. Третьим событием оказалось усиление религиозной напряженности, в особенности внутри Константинополя, как реакция на продолжавшиеся попытки Анастасия наладить контакт с антихалкидонитами, что привело к мятежу генерала Виталиана. Несмотря на то что послушные долгу прохалкидонские офицеры, такие как Юстин, помогли подавить восстание, Анастасий, вероятно, решил не проверять их верность на прочность и не стал казнить военачальника, которого на улицах Константинополя могли счесть в какой-то степени героем. Конечно, в городе произошло несколько серьезных мятежей против противников Халкидона: считали, что они имеют слишком большое влияние при дворе. Во время одного из таких мятежей толпа в Ипподроме принялась кричать: «Нового императора Римскому государству!» Прославленный восточный монах, хорошо известный своими возражениями против халкидонской формулы, был убит толпой, а его голову пронесли по улицам города с криками: «Вот враг Троицы!» [40]
Подобные мятежи вряд ли были в полной мере спонтанными. Ипподром служил отличным местом встречи для разных слоев константинопольского общества, а гонки на колесницах были популярны у римлян любого происхождения. В столице и других городах империи многие молодые люди вступали в так называемые цирковые партии, которые изначально болели за четыре команды, участвовавшие в гонках колесниц. Разделение во всех городах было одинаковым: «белые», «красные», «синие» и «зеленые». С течением времени эти партии стали важной точкой соприкосновения для мужчин из верхних и нижних слоев общества, превратившись в организации, имевшие членов по всей империи. К примеру, «зеленый» болельщик из Константинополя, оказавшись в Антиохии, гарантированно получил бы теплый прием со стороны тамошних «зеленых» [41]. Прокопий жалуется на нелепую моду и стрижки, которые члены партий перенимали в Константинополе (огромные пышные рубахи и «гуннские» прически, когда волосы коротко острижены по бокам и оставлены длинными сзади – нечто вроде стрижки «маллет», популярной у британских футболистов в 1980-х). Однако партии также были связаны с высоким уровнем преступности. Прокопий сообщает, что члены партий нападали на людей на улицах и грабили их, насиловали женщин, морально и сексуально развращали сыновей знатных горожан, вынуждали людей менять завещания, однако не подвергались наказанию – их самих боялись, а их влиятельные и сенатские сторонники обладали влиянием [42].
Благодаря своим особым привилегиям эти партии играли все более важную роль в политической жизни империи, особенно в столице. Когда император и его приближенные сидели в императорской ложе в Ипподроме, толпа под руководством разных партий то и дело принималась скандировать, критикуя или восхваляя текущую политику императора. Императора Анастасия публично и жестоко выбранили в Ипподроме за его налоговую и финансовую стратегию, которую жители посчитали проявлением скаредности [43]. В то же время представители двора и сената старались поддерживать связи среди представителей партий, поощряя (в том числе и при помощи денег) членов низкого происхождения бунтовать против отдельных мер или определенных советников, епископов и других политических фигур, смещения которых они добивались. В результате партии вовлекались во все более политизированные богословские споры; венеты («синие»), как правило, поддерживали Халкидон, прасины же («зеленые») выступали против. В Константинополе эти две партии были самыми влиятельными из четырех, и каждую из них финансировал состоятельный покровитель, желавший, чтобы его политическая и религиозная повестка пользовалась поддержкой на улицах города.
Кроме того, партии со временем обретали законный статус. К примеру, их членов могли вызывать на защиту городских стен при нападении врага, и они даже выполняли определенную роль во время коронации императора [44]. Согласно политической традиции, каждого нового римского императора должны были назначать и провозглашать сенат, армия и народ. В Константинополе народ на церемониях представляли члены партий, которые скандировали в поддержку нового императора [45]. До тех пор, пока дворцовые чиновники и высшие чины сената могли в стенах дворца договориться о гладкой передаче власти единогласно признанному наследнику и объявить о своем выборе как о свершившемся факте представителям армии и партий, все было в порядке. Однако любое уклонение от прямого ответа или задержка могли внезапно послужить толчком для вмешательства военных и толпы в попытке навязать власти своего собственного кандидата. Именно такая ситуация вскоре и сложится.