Начало сентября 1938 года. Кабинет народного комиссара ВМФ, город Москва.

В начале сентября первый заместитель наркома Военно-Морского Флота Пётр Светловский, а с момента ареста прежнего наркома — политработника товарища Смирнова, внезапно оказавшегося участником «военно-фашистского заговора», — и исполнявший обязанности наркома, постучался в кабинет только что назначенному наркому ВМФ — теперь из чекистов.

Товарищ Фриновский, недавно заменённый на посту начальника Первого управления НКВД Лаврентием Берия и направленный «на усиление флота», принял его без лишних церемоний. Что-то гиблым стало место наркома, мелькнуло у Светловского в голове, и он даже не подозревал, насколько прав. Войдя, он протянул Фриновскому бланк телеграммы из далёкого Китая.

Взгляд начальника выхватил в тексте сухие слова без эмоций: «личный состав ВМФ СССР», «пропал без вести при выполнении боевого задания» и отдельной выделялось строкой — «Герой Советского Союза».

Михаил Петрович Фриновский медленно прочитал, поднял глаза на стоящего тут же и пожавшего плечами зама, потом снова опустил взгляд на бумагу. Он задумался. И было о чём.

Герой… Надо докладывать вождю.

Пропал Герой — это плохо. Пропал и, возможно, попал в плен — ещё хуже. А как на это отреагирует вождь — не знал никто и никогда. И пропал он за границей — а значит, его старые «коллеги» из НКВД такую возможность не упустят. Влезут по уши, перетянут на себя все плюшки и обязательно обмажут всех вокруг таким дерьмом, что потом замучаешься отмываться.

Фриновский ещё раз тоскливо взглянул на строку «пропал без вести»:

— Найдите кого-нибудь от наших. — Он тут криво усмехнулся. — Из морских лётчиков. Пусть съездят в НКО и поговорят по-свойски с лётчиками, узнают подробности в штабе «добровольческой группы». Нужно понять, как там было на самом деле.

Он снова взглянул на зама и Светловский поежился.

— Запросите, кто у нас там есть, в Китае, всю информацию по товарищу. — произнёс он наконец, сухо и негромко. — И из кадров личное дело затребуйте.

И кивком отпустил заместителя.

Начало сентября 1938 года. Где-то в Восточно-Китайском море, вдали от побережья Шанхая…

Лёха очнулся в лодке посреди моря ровно в ту минуту, когда старая истина восторжествовала: если судьба решила пошутить, у неё всегда есть в заначке пулемёт.

Японский катер уже уходил, оставляя после себя совсем не аккуратные дырки в борту, разнесённую в хлам лодку и очень аккуратную перспективу быстро утонуть. Лодка набирала воду охотно, с воодушевлением, будто всегда только об этом и мечтала, за время своей долгой службы.

Лёха бросился спасать своё настоящее так, как спасают его люди с весьма определённым будущем: затыкая пробоины всем, что попадалось под руку. Рубаха пошла на первую «заплату», штаны — на вторую, пояс — на третью. Через несколько минут он стоял почти голый, в одних шёлковых труселях, похожий на героя странной оперы под названием «борьба за непотопляемость».

Самодельные бандажи, конечно, не сделали лодку непотопляемой, но она хотя бы перестала тонуть так нахально и начала делать это сдержанно, по-деловому.

Прошитый очередью шкипер выпал за борт сразу, без лишних слов. Лёха только проводил взглядом его круглую соломенную шляпу, которая ещё некоторое время плыла рядом, словно пыталась изобразить верность. Жучэнь лежал на сетях, раскинув руки, как будто хотел обнять море напоследок.

— Прости, друг, — сказал Лёха.

Он привязал к его ногам камень от груза сетей и опустил тело за борт. Море приняло его без споров, деловито и быстро. Лёха машинально перекрестился и начал читать «Отче наш», потому что ничего другого в этот момент из глубины памяти не всплыло, да и не знал он из молитв ничего больше. Остальные китайцы последовали вслед.

Покончив с этим грустным делом, он занялся тем, что в военных уставах именуется «ревизией наличных запасов», а в жизни — «проверкой, сколько тебе досталось», попутно вычерпывая воду деревянным ковшиком. Он пересчитал своё бытие: один полуголый лётчик, набор разбитых фляги из тыкв, различный мусор, одна продырявленная лодка, море кругом и никаких планов на завтра.

Впрочем, как он мрачно отметил, планы на завтра у него отменились ещё во время прыжка с парашютом.

Сентябрь 1938 года. Рабочий кабинет Сталина, город Москва.

Совещание у Вождя уже подходило к концу, когда Фриновский решился. Настроение у Сталина было ровное, даже скорее благожелательное — можно было рискнуть.

— Товарищ Сталин, есть информация, требующая вашего внимания. В Китае пропал без вести капитан Хренов. Лётчик. Герой Советского Союза.

Сталин на мгновение задумался, потом коротко кивнул.

— Докладывайте.

Фриновский сухо изложил всё, что удалось собрать: в максимально героическом ракурсе про службу в Китае, добавил про возможно утопленный авианосец, про тот бой, про зенитный огонь, горящий самолет, несущийся к земле, парашют. Отдельно отметил штурмана.

— Возможно, имеет смысл представить к награде, — осторожно добавил он.

— Представьте. — слегка раздражённо бросил Сталин, махнув рукой, мол не отвлекайтесь.

В конце Фриновский аккуратно сообщил, что дальнейшая судьба Алексея Хренова неизвестна, но не исключён и плен.

Сталин поднялся, прошёлся вдоль кабинета, остановился у окна. Некоторое время молчал, рассматривая однообразный пейзаж за окном.

— Сколько ему было? — хрипло спросил он от окна.

— Двадцать пять исполнилось.

— Совсем молодой… От японцев были какие-то заявления?

— Нет, тишина. Они советских советников считают наёмниками и, как правило, расстреливают на месте.

— Вот так мы и теряем перспективные кадры. Ладно, будем надеяться он вернётся. Семье помочь надо, — хрипло произнес лучший друг пионеров и физкультурников.

— Он сирота. Из детдома и не был женат.

Сталин резко обернулся.

— Я! Лучше вас знаю, кто он! И с кем он встречался! — зло и хрипло произнес верховный вождь, заставив одним своим тоном замереть Фриновского.

Он снова посмотрел в окно и добавил уже более спокойно:

— Подготовьте ориентировки в наши зарубежные представительства в этом регионе. Во все. Пусть постараются выяснить через агентуру и оказать максимальное содействие. Докладывать мне немедленно. НКВД извещено?

— Сразу, как только поступила информация! — Фриновский утвердился в мысле о нехорошей подоплёке этого дела.

— Наши сотрудники уже работают по данному вопросу. — Свернул очками новый начальник Первого управления Лаврентий Берия, сидевший до этого в молчании.

Сталин кивнул и после короткой паузы добавил:

— Всё, что ему положено, оформите Надежде Ржевской, корреспондентке из «Комсомольской правды».

Начало сентября 1938 года. Где-то в Восточно-Китайском море, вдали от побережья Шанхая…

Ухватившись за останки мачты, Лёха болтался в на удивление тёплой воде, будто море само пыталось его успокоить, хотя на деле только убаюкивало. Пара пароходов прошли в отдалении мимо — огромные, равнодушно гремя машинами. Лёха надрывал горло, махал руками, пытаясь перекричать этот металлический грохот, но звук уходил куда-то в мокрый воздух, смешиваясь с рёвом винтов и стуком котлов. Его не заметили.

Мачта была перебита, а парус прилично порван, и попытка придать лодке ход привела к двойственному эффекту. Лодка стала медленно куда-то дрейфовать, оставляя за собой слабый кильватерный след, а поступление воды несколько усилилось, и вычерпывать приходилось с утроенной скоростью.

Он чувствовал, как силы тают. Лагерь, нервы, проклятый японский урод, все эти сутки на пределе — адреналин кончился. Руки сводило от усталости, пальцы скользили по мокрому дереву. Стоило морю чуть качнуть обломок, как он буквально проваливался в воду, поднимаясь на поверхность только потому, что тело молодого и когда-то активного советского лётчика иступлённо работало деревянным ковшиком.

Сон приходил странными рывками — словно резко дергали рубильник. На секунду глаза закрывались, и он уже не понимал, держится ли за мачту или тонет. Несколько раз он падал в воду на днище лодки, один раз больно ударившись головой о мачту.

Очередной пароход появился в отдалении и шёл, похоже, прямо на него. Лёха, уже отчаявшись, открыл железный ящик, вырвал листы из какого-то талмуда с иероглифами, и скользя мокрыми, онемевшими пальцами, кое-как поддел крышку бамбуковой трубочки. Внутри, к его счастью, лежали спички, сухие. Он вытащил одну, чиркнул о шершавый край бамбука.

С первой попытки спичка лишь зло фыркнула серой. Со второй — зашипела и погасла, обиженно уронив искры вокруг. Только с третьего раза огонёк всё-таки уцепился за жизнь. Лёха поднёс пламя к выдранным страницам, исписанным иероглифами. Бумага некоторое время сопротивлялась, чернела, скручивалась и лишь потом, нехотя, вспыхнула тонким жёлтым язычком, будто сама не до конца верила, что горит.

Лёха схватил с кормы моток сети и перетащил его ближе к ящику. Видимо, их не использовали достаточно давно, и под солнцем пенька подсохла, стала жёсткой и ломкой. Он начал осторожно, по нитке, подсовывать сеть в огонь. Пламя сначала жадно лизнуло волокна, затем повалил густой, едкий дым. Лёха закашлялся, отвернулся, но продолжал подкармливать огонь, морщась и щурясь сквозь слёзы.

Дым стал густым, мутным, стелющимся над водой. Лёха закашлялся, прослезился, но, убедившись, что костёр не гаснет, кое-как поднялся на ноги, цепляясь за обломок мачты. Он стащил с себя единственную оставшуюся тряпку — шёлковые синие труселя — и, размахивая ими над головой, начал изо всех сил подавать знак, сверкая всеми причиндалами своего тела. Он и сам толком не понимал, могут ли его увидетьза этой дымной дрянью.

Пароход, словно вдруг передумав идти дальше по своим делам, сбавил ход, и над морем глухо разнёсся гудок. На палубе началась суета, как в потревоженном муравейнике, и через минуту за борт перевалили шлюпку. Лёха подпрыгнул так, что едва не свалился в воду, и, размахивая над головой своими шёлковыми синими труселями, заорал во всё горло что-то совершенно непечатное, но исполненное такой благодарности, что его, кажется, услышали бы даже в раю. Лёха справедливо рассудив, что лодке один конец, полез вынимать свою одежду из щелей.

Через двадцать минут, показавшиеся нашему герою целой вечность, шлюпка ткнулась бортом, и над Лёхой навис моряк — широкоплечий, в выцветшей тельняшке, с солёной щетиной на впалых щеках и блёклыми глазами цвета холодного железа. Мозолистая рука, пропахшая машинным маслом и морем, вцепилась Лёхе в ворот мокрой рубахи и дёрнула его вверх, резко и ловко.

— Факин шит! Давай! Лезь быстрее! Вон уже акулы за тобой пожаловали! — услышал он над собой, где-то между небом и мокрым обрывом чужого борта. Он крутанул головой и в отдалении действительно заметил одинокий плавник над водой.

— Халлоу гайсы! Хау а ю дуинг? — произнес наш герой, вспоминая обрывки английских слов.

— Вот это мне опять повезло! Обгорел только, похоже, хрен тут сметану то достанешь! — подумал он.

В шлюпке, пока матросы дружно гребли к дымящему в кабельтове пароходу, Лёха снова проваливался в сон — короткими рывками, голова периодически падала на грудь, а тело старалось завалиться набок.

Шлюпка чиркнула о борт, сверху кинули конец. Лёху вытолкали на палубу, где его сразу подхватили крепкие руки и поставили на ноги.

Перед ним стоял типичный морской волк, как их рисуют в детских мультиках: широкие плечи, обветренное лицо, седина, грязно-белая фуражка с крабом над козырьком, щурящиеся глаза человека, который видел приключения не хуже сегодняшнего. Трубки у него не было и Лёха даже расстроился такому обману, но вид у капитана был такой, будто она торчит изо рта постоянно.

Он оглядел Лёху быстро, без сантиментов, как имущество, которое нужно быстро оценить на ходу.

— Ну и видок… — буркнул он. — Тащите болезного в кочегарку! Пусть там хоть отогреется.

Матросы подхватили Лёху под руки и потащили вниз, а моряк уже отворачивался — как будто вылавливать полумёртвых людей из моря для него дело обычное, просто часть повседневной работы.

В кочегарке Лёха наконец почувствовал, как тепло медленно проползает под кожу. Пар, запах угля, скрип переборок — всё это убаюкало сильнее любой колыбельной. Он сначала просто закрыл глаза, будто на минутку… а через секунду уже спал сидя, свесив голову, как человек, которому сон выстрелил в висок.

Его тронули за плечо, потом встряхнули — голова совершила оборот на шее, не сильно треснулась о переборку и слегка придя в себя, наш герой услышал:

— Вставай, герой, — проворчал матрос. — Капитан сказал — в каюту тебя сунуть, пока не упал.

Его провели, почти протащили по узкому коридору, где в каждом шаг чувствовалась вибрации машины. Маленькая дверца, будто сделанная для карлика, хлопнула, и Лёху впихнули внутрь — в малипусечную каютку, где койка занимала почти всё пространство, а остальное — запах старых досок, чужих носков и солёного воздуха.

Он рухнул на матрас без всяких попыток устроиться и просто отключился.

Единственное, что успел подумать — что спать даже на твёрдом дереве гораздо лучше, чем в тонущей шлюпке.

Сентябрь 1938 года. Пароход «Блю Баттерфляй», где-то в Восточно-Китайском море, между Шанхаем и Гонконгом.

Капитан прислонился к переборке, перекатил окурок сигары в зубах и хмыкнул:

— Как самочувствие, русский?

— Не дождётесь! — отозвался Лёха, стараясь держать нейтральную физиономию.

— Значит, говоришь, русский моряк? Ночью упал за борт? Как интересно! Шёл, поскользнулся — и вжиик за борт!

Он заржал — громко, хрипло, как ревущая пароходная труба, которой давно пора на свалку. Смех с шипением вырвался из груди, будто ему дали излишнее давление в кишки и желудок.

— Руки покажи.

Лёха развернул руки ладонями вверх. Там были и мозоли, и, конечно, ссадины, но от штурвала самолёта, от оружейных затворов, от кучи металлических рычагов в кабине.

Капитан сунул рядом свои — грубые, как болты из машинного отделения, с кожей, отполированной морем и верёвками.

— Видишь разницу? Я двадцать лет по морям хожу, и вот у меня руки! А у тебя… ты мне не ври. Ты не матрос. Ты русский военный. Лётчик или просто шпион — хрен поймёшь кто. Но точно не тот, кто тянул канаты на палубе.

Он наклонился, пахнув табаком, углём и давно нечищенными зубами.

— Смотри сюда, какие есть расклады.

— Хочешь в Гонконг? Если я тебя довезу до Гонконга и сдам британский властям — ты там сядешь и надолго. Тебя в порту примут, потом в «Викторию Джейл» — тюрьму местную отправят. Слыхал про неё? Камеры на десять человек, а туда по пятьдесят заталкивают. Вонь, крысы размером с кота, вода холоднее февральской на Аляске, охрана злая как собака на цепи. Там людей держат годами, пока выяснят, чей ты такой недоношенный. С утра — помоями накормят, днём в каменоломни, а вечером — построение. Чуть что — в карцер. Там даже моряки со стальными яйцами плачут, поверь.

Капитан сидел напротив, уставившись на Лёху так, будто тот был не человеком, а странной рыбой, случайно пойманной сетями. Обветренное лицо, глаза, в которых скопилась вся солёная муть Восточного океана — человек, который видел многое и никому не верил бесплатно.

Он сделал паузу специально — чтобы давило.

Лёха посмотрел на него спокойно. Моргнул. И вдруг залился живым и крепким смехом,:

— Да вы чего, капитан… Почти курорт! Четыре стены, крыша, крысы как деликатесы бегают, ещё и кормят! Я в Китае хуже видел.

Капитан опешил на долю секунды, но потом уголок рта дёрнулся:

— Ну ладно, герой. Раз не пугаешься — значит точно военный. Но Гонконг тебе всё равно не понравится, поверь. Так что выбирай с умом, пока я не передумал.

Он немного понизил голос, смакуя следующую фразу:

— Или ещё веселее — попаду я у Гонконга на досмотр у желтолицых и, прости, буду вынужден сдать тебя макакам. Они сейчас там у порта кишат, как мухи вокруг сортира. Увидят твою рожу — и спросят вежливо, чем ты им в Китайском море насолил. Знаешь, они очень вежливо спрашивают. Пока в ж***пу раскалённую кочергу не засунут! — Капитан Смит заржал, искренне радуясь своей шутке.

Лёху аж передёрнуло от такого веселья.

Тут с мостика раздался вопль:

— Кэп! Военный корабль на горизонте! Похож на эсминец косоглазых!

Капитан Смит медленно повернулся к Лёхе, криво усмехнулся, и прорычал:

— Видишь! Мы с тобой и пёрнуть разом не успели, а горячая кочерга уже пожаловала!

* * *

На этом, уважаемый читатель, китайские приключения Лёхи Хренова временно заканчиваются — именно так заканчиваются все хорошие истории, чтобы на их месте тут же начались новые, ещё более сомнительные и потому куда более интересные.

Впереди у него любовь и разлука, новые друзья и старые враги, погони и передышки, небо, море и, разумеется, полёты — потому как без них наш герой существовать уже не может.

И потому — встречайте новый цикл и поворот судьбы:

«Лётчик Лёха. 700 дней капитана Хренова»

Книга первая — «Пламя над Альбионом»

https://author.today/work/517081