Несомненно, значимым оказался вклад финнов в развитие образования в республике, хотя до сих пор серьезные споры вызывает языковая политика, проводившаяся финским руководством Карелии в 1920-е и в первой половине 1930-х гг. Действительно, история карельского языкового планирования представляет собой очень пеструю картину: за короткий срок, менее чем в 20 лет, был испробован целый ряд разных вариантов для решения языковых проблем карел. Такая непоследовательность была обусловлена не только диалектной и территориальной разобщенностью карельского языка, но и во многом политическими, в том числе внешнеполитическими, причинами.

До революции традиционным для карел языком образования и культуры был русский, хотя, как уже отмечалось, предпринимались попытки создания алфавита и издания брошюр на карельском языке. В приграничных волостях Повенецкого уезда Олонецкой губернии и в Беломорской Карелии отходнические промыслы и коробейничество способствовали распространению финской грамоты и финского языка.

С начала 1920-х гг. в советской Карелии, наряду с русским, начинает активно использоваться финский язык. В Финляндии карельские диалекты традиционно рассматривались как часть финского языка, такое представление нашло поддержку и у финского руководства Карелии. Впрочем, осуществление республиканскими властями национальной политики в Карелии не слишком отличалось от генеральной линии партии. Решение языкового вопроса и придание официального государственного статуса двум языкам — русскому и финскому — шли в русле решений ЦК РКП(б), Оргбюро которого еще в марте 1922 г. предписало руководству КТК ввести в учреждениях и школах коммуны наравне с русским языком финский.

Вначале финский язык применялся преимущественно среди финнов и северных карел, говорящих на собственно-карельском наречии.

Культурным языком подавляющего большинства ливвиков и людиков, карел южной части республики, оставался русский. С середины 1920-х гг. начинается активное расширение функций и сферы влияния финского языка, что было связано с политикой «коренизации», проводившейся по всем национальным окраинам Советского Союза. Согласно принципам этой политики, принятым на XII партийном съезде в 1923 г., важнейшей задачей партии стало преодоление фактического неравенства народов. Под равенством понимались не только экономическая развитость, но и управление национальных территорий коренными силами. Титульные народы каждой «национальной» территории должны были быть пропорционально представлены в аппаратах партии и государства, языком управления и преподавания должен был стать «национальный язык» и т. д. Десяткам малых народов начинают создавать свой литературный язык.

В Карелии политика «коренизации» называлась «карелизацией», но подразумевала введение финского языка (прежде всего в сфере народного образования) и выдвижение на руководящие посты как карел, так и финнов. В русле концепции о едином «карело-финском языке», в соответствии с которой карельским диалектам отводилась функция устного применения, а литературный финский язык должен был стать письменной формой выражения карельской речи, большинство школ национальных районов КАССР с середины 20-х гг. переводилось на финский язык. В результате к 1929/30 учебному году из 448 школ первой ступени лишь 198 (44%) «обслуживали», как писали тогда, «русскую народность»; остальные 250 школ «обслуживали карело-финскую и чудскую народности», причем на русском языке из них работало только 59, остальные 191 — на финском. В Кестеньгском, Ухтинском, Кемирецком, Ругозерском, Ребольском и Видлицком районах не работало в том году ни одной русскоязычной школы. В 1932 г. уже 99,6% детей карел обучались на финском языке. Школьная политика шла в русле всей национальной политики, проводимой финским руководством республики вплоть до середины 1930-х гг.

Столь же активным было использование финского языка в работе по ликвидации неграмотности среди взрослого карельского населения. В 1929 г. на нем обучался 21% взрослых карел, а в 1932 г. уже 70% от всего обучавшегося в школах ликбеза взрослого карельского населения.

Впрочем, непременным условием «карелизации» выступало и использование местных диалектов. В соответствии с постановлением ЦИК АКССР 1924 г. «О национальной политике в Карелии» карельские диалекты следовало употреблять в устной форме деятельности органов советской власти, в школах и судах карельских местностей республики. Без этого трудно было бы обойтись — с населением надо было разговаривать на понятном ему языке. Во второй половине 1920-х гг. более чем в 50% первых классов начальных карельских школ обучение начиналось на местном разговорном языке вне зависимости от основного учебного языка.

И в целом в 1920-х гг. введение финского языка не было чем-то самодовлеющим, стоящим отдельно от остальных аспектов жизнедеятельности республики. Финские эмигранты добивались создания таких условий, при которых, по словам председателя ЦИК республики А. Нуортева, литературный финский язык явился бы «естественным продолжением карельских диалектов». Объективно это могло способствовать складыванию уникальных предпосылок для консолидации карельских диалектов, устраняя рамки, ограничивавшие функции карельского языка тесным миром бытового общения. Однако при этом практически отрицался иной, противный движению к финскому языку, способ решения языкового вопроса в национальных районах республики.

В начале 1930-х гг. в прессе вспыхнула так называемая «языковая война» между финскими эмигрантами и сторонниками карельского литературного языка, во многом провоцируемая Москвой. Дело в том, что создание в 1930 г. карельской письменности для тверских карел поставило под сомнение правомерность употребления финского языка в советской Карелии. Наиболее активным и влиятельным борцом за право карел на родной язык стал тогда профессор Д. В. Бубрих. Видный ученик Н. Марра и знаток финно-угорских народов, Д. В. Бубрих добивался последовательного соблюдения победоносных принципов марровской науки, согласно которым языки были явлением надстройки и, следовательно, отражали классовую сущность того общества, продуктом которого являлись. В свете новой лингвистической ортодоксии буржуазный финский язык никак не мог быть национальным языком пролетарской Карелии. Бубрих резко разграничивал финский и карельский языки и даже обвинил сторонников финского языка в том, что они поддерживают «фашистских» финских теоретиков, писавших об общем финно-угорском праязыке, и тем самым обосновывают «великофинские» претензии по воссоединению всех финно-угорских соплеменников. Противостояние усугубило постановление Президиума Совета Национальностей ЦИК СССР от 25 апреля 1931 г., обязывавшее руководство Карелии приступить к созданию карельского литературного языка и переводу на него всей культурной работы.

И все же требование введения карельской письменности было отклонено. Осенью 1931 г. Карельский обком ВКП(б) принял постановление об «обслуживании национальных районов на финском языке и выделении таковых в особую группу районов, с вытекающими отсюда специальными мероприятиями». Продолжение употребления финского языка мотивировалось влиянием последнего на разговорную речь карел, в особенности на севере республики, значительными диалектными различиями карельского языка и результатами проведенного в 1920-е гг. референдума, в котором большинство якобы выступило в поддержку финского языка. Смелость карельского руководства объяснялась тем, что в его поддержку выступило Политбюро ЦК ВКП(б), отменившее в июне 1931 г. решение Совета Национальностей. Позднее нецелесообразность перехода на карельский язык признал также Президиум ВЦИК СССР. При этом из центра следовали инструкции о необходимости «усилить темп карелизации партийного, государственного, профсоюзного и кооперативного аппарата, школ и культурных учреждений».

Провоцируя ускорение «коренизации» в республике, московское руководство фактически проводило в жизнь политический принцип «разделяй и властвуй». В результате в начале 1930-х гг. происходит серьезная трансформация политики «карелизации», которая привела к методам силового решения языкового вопроса, когда введение финского языка становится самоцелью. Усиление финнизации наряду с экономическими трудностями и переменами в политической жизни обостряли напряженность между властью и населением, что дало возможность Москве уже в 1933 г. начать критику и национальной политики руководства Карелии.

Тем на менее трехлетняя форсированная финнизация не смогла затушевать основных достижений в деле национально-культурного развития края. В 1920 г. грамотность среди карельского населения едва достигала 24%[32], национальной интеллигенции не было вообще. Создание национальных школ, ставшее одной из первоочередных задач республиканского руководства, потребовало значительных усилий по подготовке учительских кадров. Уже в 1920 г. в Петрозаводске был открыт финский педагогический техникум, куда съезжалась молодежь со всей республики и где преподавали такие известные люди, как профессиональный педагог и блестящий лингвист Хейно Раутио (директор техникума в 1921—1930 гг.), историк Лаури Летонмяки, биолог Вяйне Такала, естествовед Лео Мякелин, филологи Ханнес Пулкинен, Урхо Туурала и другие. Наркомы просвещения иммигранты Иивар Ласси, Юрье Сирола, ингерманландец Иван Вихко вместе со своими коллегами Вяйне Кангасом, Виктором Сало, Айно Форстен и другие сумели многое сделать для развития в Карелии системы народного образования от начальной школы до высшей. К 1933 г. в республике работало свыше 500 школ (половина из них — национальные), полтора десятка техникумов, Педагогический институт, Высшая коммунистическая сельскохозяйственная школа.

В 1931 г. начинает свою деятельность первое академическое учреждение — Карельский научно-исследовательский институт, одним из создателей которого стал председатель СНК Эдвард Гюллинг. На первых порах в институте было всего 8 штатных сотрудников. Историко-революционную секцию возглавил Ээро Хаапалайнен[33], объединивший усилия немногочисленных в то время энтузиастов-исследователей для написания первых профессиональных трудов по истории Карелии и Финляндии. Этнографо-лингвистической секцией руководил по совместительству доцент пединститута Виктор Сало. Отличный лингвист, он изучил карельские диалекты и вепсский язык и стал одним из первых фольклористов и диалектологов Карелии.

К 1933 г. уровень грамотности карел возрос до 46%, почти половина из них (48%) владела финской грамотой или русской и финской одновременно. Постепенно складывались предпосылки для изучения и развития карельских диалектов, расширялись их общественные функции и, что очень важно, предотвращалось безудержное проникновение в лексику карельского языка русских заимствований. Объективно политика красных финнов, в том числе и их усилия по экономическому подъему национальных районов, способствовала консолидации карел автономной республики в целостную этническую общность.