Вслед за начальником местного отделения мы пошли в его кабинет. Здесь всё тоже будто застыло во времени. Один в один будто кабинеты из прошлой жизни, когда стены обшивали листами полировки, а от пола до потолка — встроенные шкафы из того же материала. Там, где проходили батареи, просто сверлили круглые отверстия прямо в панелях, чтобы панели не вспучило и от батарей хоть какой толк был.

Не хватало только портрета Дзержинского на стене и плаката с Ельциным — с той самой надписью: «Голосуй, или проиграешь». Хотя Дзержинский при дальнейшем осмотре всё же нашёлся — в виде серого бюста на подоконнике, рядом с огромным кактусом с пожелтевшими от старости колючками.

— Ремонт бы тебе не помешал, Вадим Владимирович, — проговорил Мордюков, морщась и невольно сравнивая кабинет Черноусова со своим, в Новознаменске.

— Да мне… это самое, — отмахнулся Черноусов. — И так нормально. Перед кем мне тут, это самое, выделываться? В этом кабинете ещё с советских времён мой наставник работал. Георгич. Он меня всему научил. Вот я ничего и не меняю. Да и денег, честно говоря, на ремонт не особо дают.

Он усмехнулся, покачал головой.

— Я лучше следствию сделаю ремонт. Девчонки молодые жалуются, что у них каблуки в щелях между половиц застревают. А я-то что, у меня каблуков нету, мне нормально.

— М-да, — покачал головой Мордюков.

— Ну, так как вы тут устроились? Где разместились? — спросил Черноусов, усаживаясь за стол.

Мы сели на стулья. Дивана у него не было — только несколько колченогих стульев, на одном обшивка уже протёрлась, из-под неё торчала пожелтевшая вата.

— Мы ещё не заселялись, — сказал Мордюков. — Сразу в отдел приехали, так сказать, окунуться в рабочую атмосферу. А окунулись, извини, конечно, в чёрт знает что.

— Да ладно, Алексеич, — отмахнулся майор. — Мы тут люди простые. Но я тебе скажу, что за результаты я со всех спрашиваю. Ты не думай. У меня народ с головой. У меня — ух! И вот ты приехал, это самое… А я тебе вот что скажу: чтобы в глубинке работать, надо по-другому к людям относиться. И подход иметь.

— Вот это всё — демагогия, — оборвал его Мордюков. — Давай, Вадик, рассказывай, что там, что да как по делу. Какие обстоятельства убийства, как всё было?

— Ну, это самое… — морщил лоб Черноусов. — Там Васильченко, он это, домик один решил проверить за городом, в лесу. И там вот его… ну, в общем, нашли. С распоротым животом, аж по самую грудь.

Он махнул поперёк себя рукой и покачал головой.

— А как нашли его, кто обнаружил? — спросил я.

— Так это… машину заметили люди, странно же — стоит и стоит служебная. Уазик у него приметный, на дороге. Ага. Ну, значит, мы поехали, всё там обыскали. Заходим в домик — а там это самое… вот, — Черноусов задумался, почесал затылок.

— Поехали, что ли, посмотрим этот домик, — сказал Мордюков.

— Так, а что его смотреть-то, — жевал губу майор, — мы там всё изъяли, всё сфоткали. Протокол осмотра есть. Вот фотки у меня в компьютере можете глянуть, ага. Дело-то, конечно, сейчас не у нас, а в Следственном комитете. Ну, как в комитете — у нас один следак комитетский только. Вот, к нему заскочите — можете глянуть протокол осмотра места происшествия

— Нет, поехали на место преступления, — настоял Мордюков. — Смотреть лучше, чем читать.

Я был согласен с шефом. Всегда нужно начинать с места происшествия. Даже если всё уже изъято и отработано, всё равно нужно увидеть своими глазами, понять, вникнуть, прочувствовать. Очутиться на миг в шкуре преступника, прокрутить его действия в голове — тогда начинаешь понимать его мотивы, цели, маршрут. Иногда это помогает смотреть куда надо — и заметить то, чего другие не видят.

— Так… Ладно, съездим. Сейчас я водителю своему позвоню.

Он достал телефон.

— Мишка, выгоняй машину. Ага, поедем сейчас до домика того, лесного. К крыльцу подгони… В смысле, ты не на работе⁈ Мухой на службу!

Послушал ответ, нахмурился.

— В смысле, не в городе? У меня отпросился на сегодня? Да когда? Бардак какой-то! — буркнул он и сбросил звонок.

Мы с Мордюковым переглянулись, оба невольно улыбнулись. До местного руководства, похоже, начинало доходить, что бардак тут поголовный, вошедший в привычку. Того гляди, ещё поймут, что вообще-то так дело делать неудобно.

Но это не сейчас.

— Ладно, я сам за рулём, — махнул рукой Черноусов. — Так вы, значит, не заселились ещё?

— А где у вас тут гостиница? — уточнил Мордюков. — Приличная.

— Раскатал губу, товарищ полковник, — ответил Черноусов. — Откуда у нас в Нижнереченске гостиница? Сами подумайте.

— Не понял, — опешил Мордюков. — А мы где должны жить-то? В кабинете на стульях? Что, вообще ничего не предусмотрено для командировочных?

— Почему не предусмотрено? — пожал плечами Черноусов. — Можете у меня пожить. У меня дом большой.

— У тебя? — поднял брови Мордюков.

— Ну, там, конечно, у меня ещё и родственник, и жена, и кошка с собакой, — проговорил Черноусов и вдруг хлопнул ладонью по столу. — Точно! Придумал!

Хлопнул он громко, так что Семен Алексеевич аж вздрогнул.

— Поживёте в доме Васильченко. Ему теперь дом за ненадобностью, вот и заезжайте.

— А близкие его? — поинтересовался я.

— Да не было у него близких. Один он жил.

— А жилье, дом-то чей?

— Чей-чей, — ответил Черноусов. — Служебный. В пользовании МВД. Вот и заселяйтесь. Сейчас заедем в дом, кинете сумки, а потом я отвезу вас на место происшествия.

— Нет, — сказал Мордюков. — Давай, Вадим, сделаем так: сначала на место преступления, а потом уже на заселение, чтобы не дёргаться. Лишь бы посветлу всё осмотреть.

— Да что вы там собрались осматривать, коллеги, — развёл руками Черноусов. — Ну ладно, ваше дело, хозяин — барин.

Он вывел с территории отдела «Волгу» — служебную, из бокса. Машина громыхала и тарахтела, как старый трактор.

— Сто лет на такой колымаге не ездил, — пробормотал Мордюков, с удивлением оглядывая авто. — А что, поприличнее машину из области выделить не могут тебе? Как начальнику?

— Так мне зачем? — отмахнулся Черноусов. — Она же просторная, мотор тянет. Мы с ней уже десять годков вместе. Не променяю ни на одну новомодную. Тут железо — с палец толщиной, не то что у этих пузотёрок современных. Пальцем надавишь — и вмятина.

Он любовно похлопал ладонью по боку машины, та ответила гулом. Мы уселись в «Волгу». Поехали.

— Музычку включить? — спросил Черноусов.

— Не помешает, — кивнул Мордюков.

Старая магнитола щёлкнула, заглотила кассету.

— Да ладно… кассета? — удивился Семён Алексеевич.

— Ну, тут только такая магнитола, — развёл руками Черноусов. — Кассеты можно ещё купить. Ну, правда, только через тырнет. В магазинах-то не найти уже.

Из динамиков заиграла знакомая мелодия — «Белый снег, серый лёд…» — старая песня, еще советских времен, но ставшая символом девяностых.

Мы выехали за город. Сначала шёл асфальт, потом свернули на грунтовку. Дорога становилась всё уже. Вскоре и она закончилась — осталась тропа.

— Дальше пешком, — сказал Черноусов, остановив машину и сам выйдя из «Волги». — Вон на той сопке полянка, там домик притаился.

— А чей это дом вообще был — раньше? — спросил я.

— Да кто его знает, — пожал плечами майор. — Построили, может, охотники, может, браконьеры, может, кто ещё. Народ думает — домик лесника. Все так и называют его. А лесник у нас в пятиэтажке живёт, в городе. Дурак он, что ли, в хибаре этой жить.

Черноусов шел впереди, отмахиваясь от веток.

— Я когда маленький был, — продолжил он, — дом этот уже стоял. Никто там не жил. Представляете, мне сейчас под пятьдесят, значит, полвека назад он уже был старый.

Он усмехнулся, вспоминая.

— Бабка моя рассказывала, что ведьма там обитала. Но это когда она сама ещё девчонкой была. А бабке тогда за семьдесят уже было. Так что представляете, какой этот дом старый. Я бы сказал даже — древний.

— Ведьма, людоеды… — хмыкнул Мордюков. — Слушай, Вадик, что у тебя в городе вообще происходит? Ты вообще под контролем держишь ситуацию?

Мы поднимались по склону. Полковник начал задыхаться, хрипел, а Черноусов шёл бодро, привычно, не замедляя шага.

— Ой, да всё это россказни, — отмахнулся майор. — Людоед, не людоед… Странная история, честно. Нет… то что убил, расчленил и сварил — это да… Но неясно, зачем.

— Как не людоед? — поднял брови Мордюков. — Сожрал же человека.

— Да не человека сожрал, — возразил Черноусов.

— Как это — не человека? — удивились мы, даже остановились.

Майор поднял указательный палец.

— Двоих человеков слопал, — сказал он. — Там два трупа были. Один мужской, другой женский. Вперемешку, блин-на.

Мы подошли к самому домику. Мрачное строение даже при дневном свете выглядело отталкивающе. Вошли внутрь — запах стоял как в морге, только без примеси антисептиков. Тела, конечно, уже отсюда увезли на судмедэкспертизу, но дух не уходил.

Пилу и топорик тоже изъяли. Всё это я уже видел на фотографиях, которые показывал нам Черноусов на компьютере. Так что обстановку я знал по кадрам осмотра, но вживую всё выглядело иначе — пусто, заброшено. Разве что засохшие пятна крови повсюду. При тусклом свете они больше напоминали чёрную гниль, чем следы крови.

— Вот, — сказал Черноусов, показывая на дощатый стол. — Два человека разрубил злодей.

Широким жестом он обвёл рукой помещение. Доски стола изрезаны, прорези на их поверхности — тёмные, пропитанные кровью.

— М-да… — зажал нос пальцами Мордюков. — Серийник, получается?

— Здесь разделал, значит, — продолжил Вадим Владимирович. — Эксперты сказали — мужчина и женщина. Жертвы. Сейчас образцы на генетическую экспертизу в область отправили. Но если они сами — не криминальные личности, то вряд ли по базе совпадут.

— В смысле, вы личности убитых еще не установили? — нахмурился и удивился Мордюков.

— Нет, — спокойно ответил Черноусов.

— Ёшкин-матрёшкин, Вадик, вы как тут вообще работаете? — вспыхнул шеф. — И ты так спокойно об этом говоришь! У тебя двойное убийство, людоедство, а вы даже не знаете, кто жертвы!

— Так мы работаем, — пожал плечами майор. — Устанавливаем. Ага…

— Блин! Да меня бы за такое уже наш генерал вздрючил бы и за усы подвесил, — выдохнул Мордюков.

— Так у меня усов нет, — невозмутимо ответил Черноусов.

— Это фигура речи такая! — рявкнул полковник. — Или ты думаешь, меня подвешивали?

— Может, и подвешивали, — хмыкнул майор. — У меня бы после тоже все усы выпали. Вон, у тебя и у самого усов нет.

Мордюков зыркнул на него, но Черноусов только развёл руками:

— Ну что ты разбухтелся, Алексеич. Посуди сам: заявлений о пропавших в городе не было. За год только дед один пропал, нашли потом — труп в лесу. За грибами пошёл, да сердечко прихватило. И бабушка, её не нашли, конечно, но по возрасту она не бьётся с жертвами.

Он понизил голос:

— Головы-то сварены были, не опознать. Ни татуировок, ни перстней, ни колец, никаких родимых пятен — ничего, за что зацепиться. Обычные разрубленные голые тела.

— Обычные? — хмыкнул Мордюков. — Разрубленные — это уже необычно.

— Да понятно, что необычно, — гнул свою линию Черноусов. — Мы ориентировки разослали, по регионам на учёт поставили. Сейчас по ДНК ещё пробьют, поставят профиль в базу как неопознанный труп. Всё, что надо, мы делаем.

— Ладно, — сказал Мордюков, осматриваясь, — поехали заселяться.

— Погодите, — остановил я.

Я посветил телефоном — пока начальники переругивались, прошёлся вдоль стен. В углу, в щели между досками пола, что-то блеснуло. Наклонился, подцепил ногтем и вытащил маленький блестящий предмет.

— Пуговица, — сказал я, разглядывая находку. — Золотистая, с двуглавым орлом. От форменной одежды МВД. Хотя такие встречаются и в других силовых структурах. На ней, кажется, присохшая кровь.

— Да? — Мордюков обернулся.

— Да вот, улику, видимо, пропустили, — ответил я.

— Так эта пуговка, — махнул рукой Черноусов. — От участкового, наверное, отпала. Что, мы все его запчасти забирать должны? Ясное дело, от формы нашей.

— От нашей — да не совсем, — задумчиво проговорил я. — Эта пуговица ставится на погоны и куртки ПШ старого образца. А у участкового, я помню по фотографиям, была куртка нового образца — там пуговицы пластиковые, тёмно-серые, цвета мокрого асфальта. Герб, конечно, тот же, но материал совсем другой.

— Ну, значит, с погона отпала, — пробурчал Черноусов.

— Надо заскочить в морг и проверить одежду трупа, — сказал я. — Особенно погоны.

— Да ты что, Максим, — пожал плечами Черноусов. — Думаешь, это не от участкового, что ли?

— Думаю, что не исключено, — ответил я. — Может, кто-то из жертв тоже был сотрудником.

— Из этих, кого сожрали? — усмехнулся Черноусов. — Ну, вряд ли, конечно, но…

— И ещё есть такая возможность, — продолжил я, — что пуговица отпала не от жертвы.

— А от кого же? — нахмурился Черноусов.

— Ну а кто здесь ещё был? Например, от убийцы, — сказал я.

— Погоди, ты что, — всплеснул руками Черноусов. — Ты хочешь сказать, убийца — сотрудник? То есть это мой сотрудник? Это что за версия такая? Вот вы, городские, даёте, — пыхтел он.

Теперь его, наконец, зацепило, а то и бровью не вёл на все наши вопросы.

— Это не версия, — спокойно ответил я. — Это улика. Потом, может, она и ляжет в основу версии, а пока — просто факт. Нужно изымать всё. Чем больше мы соберём следов, тем надёжнее будет доказательная база. Чем больше фактов, тем увереннее сможем вырабатывать версии.

— О как загнул, — удивился майор. — Молодой, смотрю, а говорить могёшь. Сколько ты в органах-то уже, это самое?

— Второй год, а, если со школой милиции считать, то получается… — ответил я.

— Да школа милиции не считается, — отмахнулся Черноусов. — Ну, второй год… А уже такой, ага… вот потому-то ты и приехал.

Он посмотрел на Мордюкова и добавил:

— Вот потому-то ты, Семён, и взял его. Головастый парень. Ну ладно. Давай-давай мне пуговку, передам, скажу, чтобы в протокол вписали.

— Так, может, как положено сделать? — сказал я. — Пусть приедет следак, сделает дополнительный осмотр, изымет пуговицу, упакует, оформит.

— Да ну, что ездить туды-сюды, — отмахнулся Черноусов, хитро глядя на меня. — Там у него место всегда остаётся в протокольчике — кое-что вписать, дописать, впихнуть. Всё как надо будет. Пакетик ему эксперт свернёт, запечатает. Всё по правилам. Так что давай пуговку.

Я передал ему пуговицу, а сам подумал: «У них тут всё просто и быстро… прямо как в девяностых».

Что ж, мне на эту специальность переучиваться не нужно — на подкорке сидит.

* * *

— Вот, — сказал, отомкнув служебный дом, Черноусов. — Располагайтесь.

Домик, конечно, оказался не ахти. Бревенчатый, в одну комнату — она и кухня, и спальня, и прихожка. И печка здесь же.

— Диван есть, кровать есть, — сказал он, широко шагая по скрипучим половицам. — Тараканов нет. Только печку топить надо.

— А газ? — удивился Мордюков.

— Да откуда газ-то у нас? — пожал плечами Черноусов. — Вон, дрова во дворе.

— А душ? — поморщился Мордюков.

— Так банька во дворе.

— А, банька — это хорошо, — уголки губ у Мордюкова поползли вверх. — Пойду включу.

— Кого включишь? — удивился Черноусов.

— Ну, баньку включу, тэны нагреваться будут.

— Какие тэны, Алексеич? — рассмеялся майор. — Баньку тоже дровами топить надо.

— Ёшкин кот, — выдохнул Мордюков. — Всё у вас не как у людей.

— Наоборот, Алексеич, у нас-то как раз всё, как раньше, как у людей, — усмехнулся Черноусов. — Ну ладно. Печку затопите — и ко мне на ужин приезжайте. А то что вы сегодня будете мёрзнуть? Пока дом нагреется — ночь пройдёт. Да и поужинать надо.

— Куда к тебе на ужин? — не понял Мордюков.

— Домой, куда ж ещё, — улыбнулся Черноусов. — Приглашаю. Жена приготовит вкуснятину. Так что давайте, приезжайте.

Он продиктовал адрес.

— Не знаю, — замялся Мордюков. — Мы с дороги, устали, надо отдохнуть.

— Мы приедем, — сказал я потвёрже, но дружелюбно. — Тем более, и правда здесь дубак. Пока натопим, пускай греется.

— Вот и славно, — заулыбался Черноусов. — Всё, через часик-полтора жду вас.

* * *

Дом Черноусова оказался вполне приличным — не старым, просторным, ухоженным. Мы сидели на закрытой теплой веранде, уплетали жаркое, приготовленное его супругой.

Супругу звали Вика — улыбчивая, полная женщина с добрыми глазами и суетливыми движениями.

— Ох, я ж вам вот это ещё не дала попробовать, — сказала она, выставляя на стол тарелку с домашними пирожками — с картошкой, яйцом и луком. — О, а сейчас ещё ушица подоспеет!

Она метнулась в дом и вернулась с чугунком — пар оттуда шёл такой, что запах в момент по всей веранде разошёлся. Внутри была уха с лавровым листом и перцем-горошком.

— А наливки вам принести? — спросила Вика. — А у меня ещё грибочки, сама солила, сама собирала. Так, сейчас укропчику порежу, лучку добавлю да сметанки — и всё будет как надо.

— Да сядь ты уже, женщина, угомонись, — проговорил Черноусов с улыбкой. — Всего у нас, Викуся, хватает.

Он разлил по стопкам.

— Давайте выпьем за встречу!

— Ой, ну выпейте, я-то не буду вам мешать, — замахала руками Вика.

— А ты нам не мешаешь, — сказал майор.

— Да нет, пойду я, — засуетилась она. — Что я буду в ваш мужской разговор лезть. Вы тут работу обсуждаете, а я, сам знаешь, не люблю все эти разговоры про убийства. Ой, фу, ещё и людоед, видано ли дело, людей кушает — вообще ни в какие ворота.

Вика поставила на стол оставшиеся блюда, вытерла руки о фартук и упорхнула в дом.

— Завтра рабочий день, — поморщился Мордюков, глядя, как рука майора тянется к графину с наливкой. — А ты предлагаешь бухать.

— Да кто ж тут бухает, Сёма, — проговорил Черноусов. — Мы ж так, для аппетита.

— М-м, для аппетита, — проворчал полковник. — Ну ладно, по одной, по пятьдесят, и всё.

— Конечно, конечно, завтра же на работу, — выкатил грудь вперёд Черноусов, довольный, что уговорил. — Только по одной, по пятьдесят — и всё.

— О, хорошо пошла, — сказал он, когда выпили, закусили и вдохнули через рукав. — Ты закусывай, Сёма, закусывай. Вот огурчик бери, вот помидорчик, вот чесночок попробуй.

— Да ну. Завтра вонять изо рта будет, — пробурчал Мордюков.

— От чеснока всегда воняет, — усмехнулся майор. — А ты перед кем собрался тут рисоваться, Алексеич? Ты ж на работу идёшь, не на смотрины. Вот попадёшь к этому людоеду, как дыхнёшь на него — сразу и обезвредишь. Ха!

Я улыбнулся, а Мордюков нахмурился, не заметил, как Черноусов уже налил вторую.

— Ну, по второй — за родителей, — сказал майор.

— Так ты ж говорил — по одной! — возмутился Мордюков.

— Сёма, ну за родителей никак нельзя пропускать, — улыбнулся Черноусов. — Святое дело, сам понимаешь. Ты ж русский?

— Ладно, — вздохнул Мордюков. — За родителей — и всё.

— За родителей, — кивнул Черноусов.

Выпили. Закусили. Поговорили. И не заметили, как Черноусов уже тихо наливал третью.

— А сейчас не чокаясь, товарищи, — поднялся майор со стопкой в руке. — Сейчас за любовь. Потому что за любовь не чокаются. За чокнутую любовь давайте, но не чокаясь.

— Мы ж все по последней выпили, — пробормотал Мордюков, но уже не так уверенно — язык начал заплетаться.

— Сёма, ты что, любви не хочешь? — положил ему на плечо руку Черноусов.

— Хочу.

— Пей тогда.

Выпили. Закусили. Потом выпили ещё — за работу, за то, чтобы высокое начальство нас понимало, за мир во всём мире, и даже за выживание морских котиков в суровой северной воде, «чтоб не перевелись они, родимые, как и мы, мужики».

Вечер удался. Мордюков наконец расслабился, забыл все свои раздражения, что накопились за день. К концу вечера уже братался с Черноусовым и заплетающимся языком поучал его:

— Вот смотри, Вадик, ты начальник органа. Ты голова. А у тебя людоед на подведомственной территории непойманный. У тебя личный состав должен сейчас в три смены пахать, ух!

— Эх, Сёма, Сёма, — вздохнул Черноусов. — Да если я всех сейчас в поля выгоню, кто завтра работать будет? Людоед он что — сегодня есть, завтра нет, а работа она всегда есть. Как ты не поймёшь? Ты, вроде, из города крупного, полковник целый, а о людях не думаешь.

— А что о них думать? — хмыкнул Мордюков. — Они в погонах — они не люди. Они сотрудники.

В этот момент изнутри дома раздался крик. Пронзительный, дикий. Кто-то кричал из окна второго этажа, прямо над верандой.

Крик повторился. Мы насторожились.

— Это что? — икнул Мордюков.

— А это родственничек, — отмахнулся Черноусов. — Приболел.

— Какой родственничек? — спросил я.

— Да живёт у меня, квартируется родственник. Бывает, блажит, — сказал Черноусов и махнул рукой.

Мы переглянулись, посмотрели наверх. На втором этаже действительно было окно, забранное толстой решёткой. На других окнах решёток не было.

— А чего он орёт-то? — спросил я.

— Так я же говорю — болеет. Нехорошо человеку. Да не обращайте внимания, поорёт — перестанет, — ответил Черноусов. — Это так оно бывает.

Крик повторился.

— А-а-а! — снова раздалось сверху.

— Да что ж ты будешь делать, — раздражённо сказал Черноусов, встал, — сейчас я его успокою.

Он вышел с веранды, скрылся в доме.

В это время к нам подошла Вика. Её лицо было другим — без улыбки, без прежней мягкости. Глаза бегали, в них стоял страх.

— Ой, мне так неудобно вам говорить, — бормотала она. — Я прошу вас… помогите ему. Помогите, пожалуйста.

— Кому? — нахмурился Мордюков.

Послышались шаги. На веранду вернулся Черноусов. Вика тут же натянула на лицо улыбку и, обращаясь к мужу, сказала:

— Вадик, я тут гостям чай хочу предложить. Какой? Чёрный или зелёный?

Он посмотрел на неё с подозрением.

— Зелёный, — коротко бросил он и перевёл взгляд на нас. — Вы же не против?

— Нормально, — ответили мы, кивая.

Вика опустила взгляд и снова упорхнула в дом.