Темнота. Кромешная, гулкая и давящая.

Я молчал — пусть думает, что я сломлен и напуган. А рука тем временем судорожно нащупала зажигалку в кармане. Быстро выхватил — чирк! Щелчок по кремнию. Робкий огонёк озарил крошечный клочок пространства, но этого хватило.

Я увидел его. Крюков стоял в нескольких шагах, с деревяшкой в руке, а на голове — прибор ночного видения.

— Сука! — выкрикнул он и ринулся на меня.

Рука у меня только одна занята зажигалкой, вторая свободна. Но противостоять так вооружённому палкой практически невозможно. Пришлось бросить зажигалку, она тут же потухла.

Первый раз в жизни я пожалел, что у меня не старая бензиновая, с крышкой — такую герои в фильмах бросают, поджигая всё вокруг.

Темнота снова сомкнулась, но всё-таки теперь я запомнил картину. По крайней мере, теперь я знал, где он и откуда ждать удара.

Пальцы быстро нащупали камень. Я метнул его туда, где секунду назад стоял Крюков, а сам сразу нырнул в сторону.

Свист от доски, пролетевшей над моей головой, рассек воздух, и одновременно с ним я услышал звон разбившегося прибора.

Попал. Камень угодил прямо в морду, в объектив. Жаль, не в череп — но зато теперь он так же слеп во тьме, как и я. Крюков зло выругался, что-то брякнулось о камни, наверное, он сорвал с головы ставший ненужным тяжелый прибор.

В следующее мгновение в его руке вспыхнул луч фонарика. Он развернулся и побежал.

— Врёшь, не уйдёшь! — рявкнул я и кинулся за ним.

Пляшущий лучик прыгал по стенам, терялся в темноте. Он двигался слишком быстро. Физически подготовлен, не зря же физрук. А вот меня после обвала ещё шатало.

Он оторвался. Скрылся в боковом проходе и исчез. Я двинулся дальше осторожно, на ощупь. Ползком выбирался наружу. Впереди забрезжил слабый свет. Я вылез на поверхность.

Ночь. Лес. Тишина. И где-то поодаль виднелся тусклый огонёк фонарика, мерцающий, как маленькая упавшая звезда.

Вот ты где, гад!

Я подобрал палку потолще, двинулся туда, где виднелось слабое мерцание, осторожно ступая. Вот до светящегося огонька осталось всего несколько шагов, и я подошел еще ближе, осторожно раздвинул кусты. И тут понял, что фонарик просто лежит на земле.

Сзади раздаётся шорох, я разворачиваюсь, чтобы нанести удар палкой, но не успеваю.

Физрук виснет у меня на спине, вцепившись в шею сзади, и душит. Мы валимся с ним на землю, перекатываясь, я пытаюсь скинуть его руки, но захват становится еще крепче, все туже и сильнее. В глазах темнеет, и я уже не вцепляюсь в него так сильно, готовясь к решающему рывку.

Крюков воспринял это как победу. Поднял меня за шею, не выпуская захвата. Давил, душил.

Зря он это сделал.

Раз! Удар затылком ему в нос, что-то хрустнуло. Тут же удар пяткой в его стопу. Он вскрикнул. Одновременно я захватываю одной рукой его локоть, другой — кисть. Выворачиваю руку, вжимаясь собственным подбородком себе в грудь, как учили.

Наклоняюсь резко, прохожу назад под его руку и выворачиваю его руку, не выпуская, вывожу на рычаг. Но Крюков силен. Извернулся и ударил меня в висок — так, что из глаз искры.

Я пошатнулся, и он ударил еще раз. Под подошву попался камешек, я не удержался на ногах и завалился на землю. И тут же инстинктивно откатился в сторону. Вовремя, потому что там, где я лежал, в скалистую почву уже ударил ботинок Крюкова. Тогда я схватил его за ногу и прижал к себе, как самое дорогое.

Снова перекат — поджимаю его ногу под себя, тяну. Крюков падает, и вот мы уже сцепились лежа, я давлю его, прижимаю к земле, пытаюсь выйти на болевой, он вдруг с рыком вонзает зубы мне в руку, словно бешеный пес.

Мои пальцы разжимаются от адской боли.

Пользуясь моментом, он оттолкнул меня. Вскочил и убежал в лес. Не уйдёшь!

Я бросаюсь за ним. Тропа идёт вниз по склону. Его знатно потрепало — дыхание сбито, движения неровные. Теперь я не отстаю.

Внизу — поляна. Он резко сворачивает, обходит её по дуге.

Было дикое желание рвануть наперерез, но внутренняя чуйка удержала. Я тоже пошёл по дуге, повторяя его траекторию.

Он ускорился, но и я почти догнал. На ходу захлестнул его ногу своей, подсечка — короткая и точная. Он перекувырнулся, вскочил, собираясь броситься на меня, но не успел.

Раз-два — удар. Сразу двоечка ему в голову. Нырок, снова удар. Раз-два — хрустнула челюсть противника.

Он пошатнулся, отступил, сделал пару шагов назад и не удержался — рухнул на спину. Попытался подняться. Уже почти встал, когда я ударил ногой в грудь. Удар вышел точным. Его отбросило на несколько шагов, прямо на ту поляну, что мы только что обогнули.

И тут я понял, почему он её обходил, и понял слишком поздно. Там была ловушка. Очередная западня, приготовленная им заранее на случай отхода. Все предусмотрел, гад.

Крюков упал навзничь — и почва под ним в тот же миг провалилась. Раздался мокрый шлепок, будто на мраморный пол бросили мягкую тряпку.

Крюков захрипел. Тяжело дыша и пошатываясь, я подошёл к краю ямы. Она была неглубокая, но, как и прежняя в пещере, с торчащими со дна арматуринами — ловчая яма, устроенная по тому же принципу.

Один прут теперь пробил грудь Крюкова. Второй пронзил бедро. Третий вспорол ключицу, вывернув её наружу.

Но он ещё был жив. Смотрел на меня вытаращенными глазами. И впервые в его взгляде я увидел ужас.

— Добей… — прохрипел он. — Больно… прошу… добей…

Я плюнул в яму.

— Гори в аду, Крюков.

Развернулся, чтобы вернуться к Сальникову, оставшемуся в пещере из-за обвала.

За спиной послышался протяжный, похожий на волчий вой, стон маньяка, нанизанного на арматурины, как кусок мяса на шампур. Он не мог пошевелиться и умирал мучительно, медленно.

Когда мы с Сальниковым выбрались к спецназовцам, и уже с бойцами я вернулся обратно, на склон, к яме, Крюков, конечно, был уже мёртв.

Так и лежал в луже крови, с широко раскрытыми глазами. А на губах застыла немая мольба: мне больно… добей…

Я смотрел, как его тело снимают с арматурин, как вытаскивают, будто хотел лично убедиться, что монстр больше не вернется. И лишь потрогав его остывающий лоб, выдохнул со спокойной душой.

Гори в аду, Федя…

* * *

Спустя два дня.

— Ешьте, ешьте, пока горяченькое! А ну, налетай! — весело проговорил Черноусов, ставя на стол поднос со шкварчащими шашлыками прямо на шампурах, только что снятых с дымящегося мангала.

Мы сидели в беседке у него на усадьбе.

— О, Вадим Владимирович, — Мордюков попробовал первый кусок, — да ты, я смотрю, мастер шашлыков. Какие сочные, мягкие! Что за секрет маринада?

— Да это не я, — усмехнулся Черноусов. — Мне всегда Акбар маринует. Уже готовые покупаю, остаётся только пожарить. Но главное — знаешь, в чём секрет, Сёма?

Теперь они общались как старые друзья — и не вспомнить, что Семен Алексеевич, приехав, чуть ли не с ноги в кабинеты заходил.

— Ну? — переспросил он.

— Все дело в жаре. Надо, чтобы жар был сильный, но без пламени. И только положил шашлычок, он зашкварчал — а ты не торопись. Он не сгорит. Надо, чтобы взялся корочкой, закупорил поры — тогда сок внутри останется. Только потом переворачивай, запечатай корочкой с другой стороны. А потом уже крути, как душе угодно. Главное, не пересушить.

— М-м! Оно как в горшочке томится, — поддакнул Мордюков.

— Во-во. Ну, чего сидим? Наливай, Сёма! Руку не меняем, а то наутро голова болеть будет.

Мордюков довольно крякнул, разлил водку по стопкам. Сальников, с перевязанной рукой, взял свою. Я тоже.

Мы отмечали раскрытие громкой серии преступлений. Наш отъезд, окончание командировки — всё сразу.

— Ну, давайте, — сказал Черноусов, поднимая стопку. — Я предлагаю тост за Максима. Если бы не он…

Он перевёл взгляд на Сальникова, потом на Мордюкова, хмыкнул.

— Что говорить, не умею я красивые речи двигать. Короче, давайте за настоящего опера! Он, знаешь, Алексеич, — майор посмотрел многозначительно на Мордюкова, — как будто с того же теста, что и мы с тобой. Раньше. Помнишь? Ух, девяностые… Сейчас таких мало.

— Не обижайся, Санёк, — глянул он на Сальникова.

А тот и не обиделся, только кивнул, соглашаясь с каждым словом начальника.

— Да я что, — сказал Сальников. — Макс мне жизнь спас.

Мы чокнулись, выпили, закусили шашлычком.

В беседку вышла супруга Черноусова, неся нарезанные овощи и салат.

— Посиди с нами, — распорядился Черноусов.

— Да у вас мужские разговоры, про работу, — улыбнулась она. — Мне ещё Любке надо позвонить.

Она выставила блюда на стол и упорхнула обратно в дом. В этот раз в её глазах я не увидел тревоги и страха. Ну, жизнь налаживается. Тосковать по погибшему брату она уже почти перестала. Всё-таки тот груз, что они с мужем несли столько лет… Конечно, так говорить нельзя, но, может, оно и к лучшему, что наркоша сгинул.

Мы сидели, болтали, смеялись. Потом Черноусов, после очередной стопки, громко крякнул, занюхав куском чёрного хлеба, намазанного салом, перекрученным с чесноком.

— Фирменная закуска моей жены, семейный рецепт, — сказал он с довольным видом. — Ну что, Максим, а давай ко мне. Переводись.

— Э, ты чего, ошалел? — Мордюков махнул руками, улыбаясь. — Сотрудника моего лучшего украсть хочешь? Не по-офицерски это!

Язык у него чуть заплетался, но не от возмущения, а от возлияний.

— А что ты, Сёма, ему можешь предложить? — хлопнул ладонью по столу Черноусов. — Вот я на пенсию пойду, всё, мне хватит. Работа — вот она где! — он провёл большим пальцем по горлу. — Вместо себя Саньку поставлю, а Макс стал бы начальником УГРО. Вот!

Он кивнул в мою сторону, подмигнул.

— А у тебя он кто? Старший опер. Такой золотой кадр — и всего лишь старший опер! А может, я бы его даже… — он прищурился, — не начальником УГРО, а вместо себя. Прости, Санёк, — добавил он, глянув на Сальникова.

— Да я чего, я ничего, — пробубнил тот с набитым ртом, жуя шашлык.

— Вот, давай, Макс, — сказал Черноусов, — думай, решай, пиши рапорт на перевод — и…

— Э-э, стойте, стойте! — воскликнул я. — За меня уже меня женили. Никуда я переводиться не собираюсь. Мне, конечно, у вас понравилось, но в Новознаменске и своих дел хватает.

— Да я Максу тоже карьеру сделаю! — возразил Мордюков. — Хочешь, Макс, будешь начальником участковых. А… нет, чего я, дурак, мелю, каких, к чёрту, участковых? — махнул рукой. — Там, конечно, потолок повыше, должность, зарплата… но ты же опер. Ладно, решим, подумаем.

— Да мне и опером нормально, — улыбнулся я. — Товарищи начальники, успокойтесь. Давайте-ка лучше подайте мне вон ту селёдочку с пером лука.

Мы засмеялись, закусили, разговор снова перешёл на лёгкие темы.

Вдруг у меня зазвонил телефон — видеовызов, как обычно мне звонила Оксана, если не по делу, но тут — другой номер. Я нажал «принять».

— Алло, Максим, привет, — на экране появилась Яна.

— Привет, — улыбнулся я, показывая в кадр только свою довольную мину.

— О, я смотрю, ты где-то отдыхаешь, — сказала она, улыбаясь.

— Ну маленько, ага, — ответил я. — После трудов, так сказать.

— А я вот, смотри, — она повернула камеру, показывая комнату с кроватью и тумбочкой. — Я в дурке лежу.

— В смысле, в дурке? — хохотнул я.

— Да шучу! Так, на реабилитации. Нашла тут подходящий санаторий для тех, у кого проблемы с головой. Я же психолог… — рассмеялась, — а теперь, после всего, что пережила, так вообще.

— Ну, как ты там? — спросил я.

— Да вот звоню тебе, ещё раз спасибо сказать. Спас ты меня, вытащил. Если бы не ты… Я знаю точно, я бы оттуда не вернулась никогда.

— Это наша работа, — ответил я просто.

Потому что так это и ощущал. Да и сюда приехал не потому, что жена начальника просила. Я был здесь нужен, вот и всё.

— Ой, что ты скромничаешь, Яровой! — подмигнула она. — Я, правда, немножко выпила… но это нельзя, — она приложила палец к губам, — никому не говори! Я же на препаратах сейчас, но бокал вина хлебнула. Вот был бы ты холостой, я бы… ой, что я несу, дура! Ну ладно, — рассмеялась. — Погоди, а ты не один, да?

Я оглянулся. Вокруг все стихли, мужчины замерли, слушая.

— Ну, тут ещё Семён Алексеевич, — сказал я.

— Ой, — кивнула Яна. — А ещё кто?..

— Вадим Владимирович.

— Фух, — выдохнула Яна. — А я уж думала, там Санька ещё сидит. Всё слышит.

— Ну, Санька тоже тут есть, — улыбнулся я.

— Ой, блин! — воскликнула она. — А ну всё, ладно, пока! Чмоки-чмоки! — и выключила связь.

Мы все разом расхохотались. На душе было легко, ведь это всё — звонки, шашлык и дурацкие оговорки — и есть жизнь.

* * *

Новознаменск.

— Ну… — тревожно ходил по кабинету Мордюков, в парадном кителе и белой форменной рубашке под ним, сияя звездами погон. — Всё, Яровой, запомнил? Выходишь, тебе вручают награду, берёшь и громко говоришь: служу закону — служу народу!

— Да, конечно, запомнил, Семён Алексеевич. Что вы суетитесь?

Он словно вдруг вспомнил, что вообще-то я молодой сотрудник (так оно с виду казалось). А вообще-то давно со мной говорил, как с матерым, повидавшим всякое опером. И хотя никогда он этого не смог бы узнать, но чувствовал.

Только вот не сегодня.

— Как — что? — Мордюков всплеснул руками. — Генерал лично приедет вручать тебе награду! Ну ладно, наш генерал — его-то я знаю, водку с ним пил. Но там ещё представитель администрации президента, понимаешь? Масштаб действия! В наш Новознаменск такой человек не каждый день приезжает!

— Да всё нормально будет, Семён Алексеевич, — успокаивал я шефа.

— Погоди, — вдруг нахмурился он. — Что это у тебя на щеке? А ну-ка!

Он подошёл и провёл пальцами по моей щеке.

— Щетину не пробрил, что ли? Клок оставил?

— Товарищ начальник, всё в полном порядке, — ответил я, на миллиметр отстраняясь. Показалось, отсвечивает.

Я был уверен, что выбрит гладко, морду утром скоблил добросовестно. До торжественной синевы.

— Ладно, — буркнул шеф, — и это… если будет с тобой разговаривать этот представитель, ну… этот самый… ты там намекни, что, дескать, не один работал. Маньяка-то ловил. Был у тебя напарник.

— Какой напарник? — хитро прищурился я.

— Ну как какой, Яровой! — Мордюков всплеснул руками. — Я, конечно, понимаю, ты, в основном, сам все сделал… это само собой…

— Вы просто, Семён Алексеевич, — хитро прищурился я, — не напарник, а руководитель операции были. Сразу и не сообразил.

— А, ну это да, — одобрительно закряхтел шеф.

В дверь постучали.

— Кто там ещё⁈ — недвольно крикнул Мордюков.

Дверь осторожно приоткрылась, в щель просунулась миловидное личико кадровички.

— Семён Алексеевич, пора. Приехали.

— Ах ты ж, проворонил! — вскрикнул Мордюков. — На крыльце же хотел их встречать, как положено! Етишкин корень! Почему не доложили? Я же гаишников выставил на въезде, чтоб сообщили по рации, как процессия в город въедет!

— Они как-то незаметно проскочили, — виновато ответила кадровичка, будто была ответственна за нерадивых гаишников.

— Уволю всех к чёрту! — гаркнул Мордюков и выскочил из кабинета. Потом притормозил на секунду, оглянулся и крикнул: — Макс, чего встал? В актовый зал — марш!

* * *

Актовый зал гудел, как растревоженный улей. Полно народу, все в форме — даже оперсостав, что было редкостью.

Начальник кадров в этот раз сидел не на сцене среди руководства, а внизу, в первом ряду. Места наверху, где стояли микрофоны и бутылки минеральной воды со стаканами, сегодня были приготовлены для другого начальствующего состава.

И вот в зал вошли трое: Мордюков, местный генерал из главка и седой мужчина в коричневом костюме.

— Товарищи офицеры! — громко гаркнул кадровик.

Он вскочил первым, вытянулся по струнке. За ним, громыхая скамейками и сиденьями, поднялся весь зал.

— Товарищи офицеры, — кивнул генерал, и все сели.

Гражданский, хоть и был выше по должности, таких тонкостей не знал, что старший подаёт отбой, даёт команду «садиться» всему залу, и потому чуть растерянно тормознул, улыбнулся как бы про себя.

Дальше представитель администрации президента лично зачитал приказ о награждении, перечисляя заслуги старшего лейтенанта полиции Ярового Максима Сергеевича, старшего оперуполномоченного ОМВД России по Заводскому району города Новознаменска.

Зал сидел, затаив дыхание, слушая, будто приключенческий роман, разве что написанный сухим юридическим языком — выдержку из моих злоключений.

А потом он зачитал главное: — Наградить Ярового Максима Сергеевича орденом Мужества.

Зал взорвался аплодисментами.

Я, чеканя шаг, вышел на приступок сцены, поднялся по ступенькам, вытянулся перед человеком в коричневом костюме. Генерал подал ему красную коробочку, обтянутую бархатом, и удостоверение-книжку к награде.

Высокие чины пожали мне руку, поблагодарили за службу. Представитель президента гладко, привычно, но вполне искренне произнёс короткую речь, мол, на таких сотрудниках держится вся Россия.

Снова аплодисменты.

Я принял коробочку и удостоверение, замер, когда вспышки фотокамер осветили зал. Оператор с видеокамерой водил объективом, ловя фокус.

— Служу России! — гаркнул я по-своему.

И снова раздались аплодисменты.

* * *

После торжественной церемонии, как водится, Мордюков повёз высоких чинов в баню, на берег. А мы, своим тихим кругом уголовного розыска, отметили мою награду.

— Ну, Макс! — обнимал меня Шульгин. — Ну ты даёшь! А я знал, я знал, что ты лучший опер! В Новознаменске. Да что в Новознаменске — во всей России!

— Как Мухтар? — спросил я.

— О-о! Отъелся конь! — воскликнул Шульгин. — Завтра погнали в лес, его возьмем.

— Угу…

Оксана сидела рядом, тихо улыбалась. Мне хотелось обнять её. Она тоже то и дело слегка касалась моего плеча, будто невзначай. Мы пока сдерживались.

Когда всё закончилось, вызвали такси. Немного пьяненькие, поехали ко мне на квартиру.

Поднимаясь на второй этаж, услышали грохот музыки сверху.

— Дом, милый дом, — сказал я. — Сейчас я убавлю музыку.

Хотел постучать соседям, но дверь распахнулась сама. На пороге появился один из панков.

— О, сосед, Максим Сергеевич! Привет!

— Музыку убавьте, — нахмурилась Кобра.

— А, конечно, конечно! — замахал тот руками. — Вы только скажите, Оксана Геннадьевна, всё сделаем! — кивнул панк и скрылся в квартире.

— Оксана Геннадьевна? — удивился я, глядя на неё и сжимая её ладонь.

— Ну, ты же мне оставлял ключи, чтобы я цветочки поливала, — улыбнулась она. — Вот и познакомились.

Она прижалась ко мне. Мы не выдержали — обнялись и стали целоваться, горячо, так и не дотерпев до квартиры.