Взрыв на крупном предприятии.

Я делаю громче, чтобы диктор мог перекричать гул в моих ушах. Катастрофа — это всегда страшно, даже когда находишься от нее далеко, даже когда в другой стране. Липкий ужас ползет вдоль позвоночника. Судя по картинке на экране, огня мало, значит, не пожар. При этом масштабы бедствия устрашающие.

Мия быстро уходит в свою спальню и закрывает дверь, чтобы получить возможность говорить по телефону. Она обзванивает друзей и знакомых. Мне тоже надо. Тянусь к телефону и понимаю, что он остался в спальне.

На одном из заводов сегодня вечером прогремел взрыв. Как раз во время праздника: отмечали юбилей предприятия. Море гостей — сотрудники с семьями, какие-то звезды на сцене. Вечеринка под открытым небом обернулась кошмаром. Пока неясно, в чем причина случившегося — не исключают теракт. Рвануло в одном из цехов. Спасатели и медики трудятся уже несколько часов. Я вижу мигалки «Скорых» и прижимаю ладонь ко рту. К этому никогда не привыкнешь. Никогда на свете! Когда там, в гуще событий, чувства будто отключаются. Нет ни страха, ни паники. Есть работа, цель. А когда находишься на расстоянии — просто страшно от беспомощности.

Я бегу в комнату, хватаю сотовый и звоню первым делом Илье, тот не берет трубку. Видимо, некогда. Могу только представить, что творится сейчас в нашей больнице! Я делаю несколько звонков Софье Ашотовне и Вере — они тоже ожидаемо не отвечают.

У них там, конечно, уже ночь. Но я все равно набираю номер Виктории Юрьевны. Просто не могу сидеть и ничего не делать! Мне нужна информация.

Аллилуйя! Свекровь поднимает трубку практически сразу.

— Полечка, здравствуй! Девочка моя, ты не знаешь, что там случилось? — Ее голос звучит взволнованно. — Мы смотрим новости, но не можем поверить, что это происходит на самом деле!

— Я ничего не знаю! Вам звоню, чтобы выяснить. Я спала, только проснулась, включила телевизор. Илья не берет трубку.

— Илья позвонил четыре часа назад, попросил забрать Женечку у Ани и присмотреть за ним.

— Вы забрали Женю?

— Да, разумеется.

— Как он?

— Капризничал весь вечер, кое-как уложили с отцом. Мы, конечно, уже не в том возрасте, чтобы часами качать детей, но куда уже денешься? Надо помогать.

Мне хочется закрыть глаза и силой мысли переместиться в родной город. И не знаю, кому я нужна больше: Илье или малышу Жене.

— Боже. Держитесь! — Параллельно я смотрю телевизор без звука. Меня колотит. — Умоляю, дорогая моя, любименькая Виктория Юрьевна, держитесь! Я могу только представить, какой у нас сейчас ад в больнице, надо присмотреть за мальчиком, пока Илья работает. Пострадавших много… их же всех везут к нам!

На ужин я, конечно, не иду. Дежурю у телефона. Мия немного поплакала, попричитала, обзвонила подруг. Убедилась, что никто из ее знакомых не пострадал, и отправилась пить коктейли и смотреть развлекательную программу в баре.

А я не могу! Душа не на месте. Там она, с ними. Меня тошнит от моря, от услужливого персонала, от своего очередного тупого выбора — уехать и оставить своего мужчину.

Мне не просто плохо — мне по-настоящему хреново. Я понимаю, что должна быть на передовой. Со своей бригадой. Мой опыт, моя стойкость, мое здоровье — я готова все это отдавать.

Ночью почти не сплю, а когда вырубаюсь, мне снится Илья. Его голос, привычные просьбы-команды: «скальпель», «заряди сверло». «Полина, на зашивание приготовь леску три ноль». Я тянусь к инструментам и просыпаюсь.

Илья перезванивает глубокой ночью, у них уже шесть утра. Я вижу на экране любимое лицо и выдыхаю.

Он выглядит собранным и бодрым. Но следы усталости легко читаются, как и непривычная бледность. Этот человек явно существует на кофе.

— Полина, как ты? Пятнадцать пропущенных, — говорит быстро и обеспокоенно.

— Я-то в порядке! Вы как? Что там происходит?

Его кто-то зовет, он отвлекается, кивает:

— Щас буду.

Потом смотрит в камеру:

— Мне пора. Все под контролем, но работы море.

— Боже…

— Я. — Илья снова бросает взгляд в сторону и хмурится. — Я пошел. Не смотри сейчас телевизор, ты все равно ничего не изменишь. Пиши мне. Как смогу, отвечу.

— Я тебя люблю, — говорю я.

— И я тебя, — отвечает он то ли на автомате, то ли правда так думает. И сбрасывает вызов.

Следующие два дня проходят в агонии. Моей собственной и бесконечной. Мне снятся операционные, будто я пытаюсь что-то сделать, помогать своим врачам, но не получается. Это жуткие, иссушающие кошмары. Отвлечься не выходит, не могу ни о чем другом думать. Илья на связь выходит редко. Несколько раз в день мы созваниваемся с его матерью, но она сама особо ничего не знает. Илья дома еще не был. Жене, видимо, передается общий напряг — он все время ноет, а то и вовсе закатывает истерики.

В какой-то момент я смотрю на календарь и прихожу в ужас от того, сколько еще дней мне нужно здесь провести! Кажется, я ничего путем не ела, кроме пары персиков. Переживаю за Женю, который не видит отца. Переживаю за Илью, который круглосуточно разгребает всю эту жесть! За людей, которым нужна помощь прямо сейчас. Нет, я вовсе не считаю себя какой-то особенной, практически любого специалиста можно заменить. Но на самом деле нас не так уж и много. И во время катастроф подобного масштаба идет полная мобилизация медиков. А я ведь еще и специализируюсь на травмах.

Да пошло оно все в задницу!

Нина сладко спит всю ночь, а я хожу из комнаты в комнату. Мия заявляется на рассвете — пьяная, зацелованная кем-то и счастливая. Я встречаю ее на пороге с рюкзаком в руках.

— Мия, я улетаю.

— Что? — не понимает она.

— Я возвращаюсь домой. Не могу я. Не могу так! Все, наотдыхалась.

— На самолете?

— На крыльях!

— Са-а-амолет легко меня уносит… — запевает она.

— Цыц! Нину разбудишь!

Приходится затащить сестру в ванную, умыть холодной водой, чтобы привести в чувство.

— Мой рейс через четыре часа, а надо еще до аэропорта домчаться. Здесь все в порядке, вы с Ниной в безопасности. Отличного отдыха.

— Но.

— Такси вот-вот подъедет.

— У тебя совсем крыша съехала, Поля? Ты в отпуске! В законном! Расслабься и забудь.

— Я нужна своему городу, — говорит Бэтмен моим голосом. — И своему мужчине, — добавляю уже исключительно от себя и без тени улыбки.

Напрямую перелет отсюда до дома занимает семь часов, я же купила билет на рейс с двумя пересадками, который длится одиннадцать! Безумно дорого, долго, глупо.

Может быть.

Впервые мое сердце успокаивается, только когда я занимаю кресло в салоне самолета. Я не просто сижу на заднице, а очень быстро перемещаюсь в пространстве, и это ощущение наконец позволяет немного расслабиться и выдохнуть. Еще чуть-чуть, какая-то половина суток, и я буду дома.

Плевать, что в самолете холодно и тесно. Что вокруг ревут чьи-то дети. Что сидящий рядом мужик весит килограммов двести и от него несет потом и жареным луком. О, я схватила просто комбо! На все плевать. Может быть, я дурочка. Дворняжка, выпрашивающая любовь. Кто знает? Но сейчас я лечу туда, где осталось мое сердце.

Самолет, конечно, задерживают. Сложно не нервничать, когда до дома два часа лету, а ты три тупо сидишь на месте и не делаешь ничего!

Четвертые сутки подходят к концу — за это время Илья ни разу не был дома.

Наконец я в Емельянове. Вызываю такси и еду в город, сразу в больницу.

Близится вечер, начало лета, время отпусков, а здесь кипиш, словно в новогоднюю ночь. Куча людей, очереди, родственники! В приемнике и вовсе ад! Глаза Софьи Ашотовны надо видеть, когда она распахивает дверь кабинета и видит меня.

— О господи, Полина! Ты же в Турции! — Она хватается за сердце. Кажется, решила, что у нее мираж случился.

Да нет, это не мираж, это я. Здрасьте.

Лихорадит и потряхивает то ли от усталости, то ли от напряжения.

— Уже нет. Софья Ашотовна, я прилетела и готова работать. Сейчас переоденусь, ополоснусь и…

— Подожди. Специально прилетела? Чтобы помогать?

Я киваю.

— Ставьте меня в график.

— Вот дурочка, — бурчит Ашотовна.

— Дурочка, да. Ну и что? — перебиваю я бойко.

Старшая смотрит на меня внимательно, прищуривается.

— Езжай-ка домой, Поля.

И едва я открываю рот, чтобы запротестовать, она перебивает:

— Домой! На тебя смотреть жалко. Сколько часов ты не спала? Сестры, которые вот-вот рухнут в обморок, мне не нужны. Поспи и поешь. Завтра в семь тебя жду.

— Я буду! — говорю уже вслед Старшей.

— Не сомневаюсь, — бормочет она.

— Софья Ашотовна! Простите, последний вопрос!

Она оборачивается.

— А где Илья Викторович? Его кабинет закрыт.

— Он вот часа два назад как домой поехал. Его тоже выгонять пришлось. Кое-как всей толпой выперли.

— А, поняла. Просто он трубку не берет. Значит, спит.

— Ты не езжай сейчас к нему, — говорит Ашотовна неожиданно.

От ее тона неприятные мурашки бегут по коже. Уж очень много в нем личного.

— Почему? — спрашиваю тихо.

— Не езжай. Сейчас здесь уже спокойнее, а в первые двое суток — ужас что было! За всю мою жизнь подобное второй раз. — Она прижимает ладонь ко рту. — Надеялась, что уже и не увижу. Собирали руки-ноги. Илья Викторович он просто невозможное делал! Я горжусь тем, что мне удалось поработать с таким самоотверженным, умным, ответственным человеком. — Она часто моргает. — Всего один раз сорвался и психанул. Девушка была, видимо, его знакомая. А так… Невероятный труд. Наконец-то проклятье с этой должности снято. Какое счастье, что у нас был Илья Викторович, когда это случилось! Я не религиозна, но сегодня я помолюсь за него и его здоровье.

Слезы наворачиваются на глаза.

— Да, он молодец, — говорю я.

— Дай ему время до утра. Это были плохие дни, пусть они пройдут и о них все забудут, — произносит она напоследок. — Иди домой и поспи. — Ашотовна бросает выразительный взгляд, после чего быстро уходит, оставив меня растерянной.

Что она имеет в виду? Что он уехал с кем-то? Ему было тяжело, меня снова не оказалось рядом, и какая-то другая девушка решила его утешить? Он ведь не мог знать, что я прилечу.

Да ну на фиг, не может быть.

Я выхожу из больницы и присаживаюсь на крылечко. Ноги дрожат от усталости. В голове какой-то сумбур и наконец-то снова плеск моря. Стоило сбежать от него на тысячи километров, чтобы соскучиться. Хочется войти в теплую соленую воду, закрыть глаза и расслабиться. Хочется так много всего хочется.

Я всхлипываю и достаю из кармана телефон. Быстро вызываю такси.

Пусть так. Плевать. На все плевать.

Мне жаль, что я не прилетела сразу, как только услышала о взрыве. Неверно оценила масштабы. Бросить все и сорваться на рейсовом самолете? Казалось, это дикость!

Но в итоге я здесь. Приехала, чтобы поддержать его и быть рядом, и он должен об этом знать. А еще о том, что я извлекла уроки из своих ошибок и никакие слова «доброжелателей» не отвратят меня от него. Никогда.

Нашу любовь можно назвать трудной, запретной, сокрушительной! Никто в нас не верил. Но по большей части нам всегда было плевать на препятствия.

До его съемной квартиры ехать всего десять минут. А без пробок мы добираемся за семь. Как в тумане захожу в подъезд, поднимаюсь в лифте. В общем-то, я готова к чему угодно. Просто хочу, чтобы он знал: в своей жизни я любила только его. Его одного. С восемнадцати лет и по сей день. И мне ужасно жаль, что у нас все так вышло. Что в какие-то моменты я оказалась слишком незрелой, чтобы поддержать его. А он был слишком гордым, чтобы дать мне последний шанс.

Мне жаль! Мне так сильно жаль, что все настолько несправедливо вышло! Если бы я только могла вернуть время!

Поднимаюсь на нужный этаж, стучу в дверь. Долго стучу, ответа нет. Спит? Я решаю, что подожду еще минуту, если не откроет, поеду домой. Не сидеть же у порога до утра?

Дрожащими пальцами нажимаю на кнопку звонка.

Замок щелкает, и дверь открывается.