Полина открывает дверь. На лице отражаются страдания, будто ей больно. Она тут же отступает назад и сгибается пополам.

— Поля, Поль, что случилось? — Быстро захожу, подхватываю ее, удерживая. — Где болит? Сильно? По десятибалльной шкале?

— Семнадцать! Это из-за тебя! — Она морщит лоб и крепко обнимает меня за шею. — Это ты виноват, блин, Илья! — улыбается сквозь слезы, и моя паника слегка отступает.

— Да что случилось-то?! Что я опять сделал?

— Бежала тебе открывать и ударилась мизинцем о дверь, — хныкает она. Хватается за мизинчик на ноге. — Капец, как это больно, Илья! Просто адски!

Слава богу!

Рядом переживает Газировка, и я быстро глажу ее, показывая, что не забыл.

— Поля, твою ж мать! У меня чуть сердце не остановилось! Я придумал себе все.

— Мне больно!

— Тебе повезло, я неплохой травматолог. Давай осмотрю место ушиба.

— Ладно. — Полина поджимает губы и по-детски опускает их уголки вниз.

Я поддерживаю ее хромающую, пока мы идем в комнату и плюхаемся в кресло. Она задирает ногу и ставит ступню на мое бедро.

На секунду наши глаза встречаются — обоих топит дежавю. Затем я осматриваю место ушиба. Палец и правда заметно покраснел.

— Больно-больно-больно!

— Перелома нет, сейчас отпустит.

— У тебя глаз-рентген?

— Если хочешь, давай сделаем снимок, но я уверен, что все в порядке. Понимаю, что ты соскучилась, но в следующий раз будь осторожнее. Смотри по сторонам, — по-доброму посмеиваюсь над ней.

— Вовсе не соскучилась.

— Чуть дверь не выбила, так летела открывать.

— Да иди ты! — Полина ударяет меня ладонью по плечу, после чего мы снова обнимаемся.

— Видишь, как нам опасно жить раздельно, — осторожно закидываю очередную удочку.

В среду мы втроем все же осмотрели мою квартиру. Полине вроде бы все понравилось, кроме цвета стен, но это ведь не проблема — перекрасить. Спальня, детская, кухня-гостиная и еще одна небольшая комната. Кабинет или… комнатка няни?

Убедившись, что Полина жить будет, я ухожу гулять с Газировкой, давая ей время немного отдохнуть и спокойно собраться на работу. Мне нравится думать о том, что облегчаю ее быт, взяв на себя часть забот.

Я всегда чувствовал перед Полей вину. Как мне хотелось в то время, пять-семь лет назад, устроить для нее легкую жизнь! Достаток, удовольствия. Она ведь мне сразу понравилась, с первого взгляда, но между нами тогда была целая пропасть. А как еще можно обозвать бедность?! Только пропастью.

Долгое время я не понимал, как и почему она все время выбирает меня. Родственники и многие друзья давили, дескать, наши отношения — временные. До первых трудностей. Избалованная, выросшая в достатке мажорка не потянет жизнь с начинающим хирургом. Но если Полина чего-то действительно хочет, она этого добивается. Так было и с медициной: она решила, что хочет быть операционной сестрой, и она ею стала.

У меня внутри все сжималось от жалости, когда эта юная и тепличная девочка рано утром шла на учебу в колледж, а вечером ехала в роддом и пахала полноценную ночную смену санитаркой. Я предложил ей эту работу без задней мысли: чтобы попробовала и решила точно, надо ли оно ей. Не строила иллюзий и не теряла время, если не понравится. Не думал, что Полина продержится дольше месяца. Потому что трудно. Адски.

Совсем молоденькая наивная девушка выросла и стала изумительной женщиной.

— Ты грустишь? — спрашиваю в машине, когда мы едем в больницу. — Все еще болит пальчик?

Я стараюсь, но не всегда понимаю, как ее порадовать.

Прошлого не изменишь, а в настоящем она в последнее время меня то и дело удивляет.

— Пальчик? А, нет, отпустило. Думаю, ты прав: перелома нет.

— Рад, что не зря меня назначили завом.

— Ха-ха. Вчера с сестрой виделась. — Полина поджимает губы. — Снова поругались. В конце мая мы вместе едем в отпуск, и что-то я уже жалею о своем опрометчивом решении. Мы совсем потеряли контакт.

— Вы просто разные.

— Еще бы! Я нормальная, а она — безалаберная! Ну как так можно?! Манипуляторша хренова! — Полю словно прорывает. — Ладно еще с чужими, но с близкими людьми? И Нина смотрит на мать и растет такой же. Я понимаю, что мы не обязаны становиться такими, как наши родители, но я уже вижу вот эти замашки в племяннице.

— Вы поссорились из-за меня, Полин? — спрашиваю напрямую.

— Ну, в общем — да, она же тогда тебя видела. Не разговаривала со мной… Сегодня у нас что? Пятница? Получается, почти неделю. Я, правда, не заметила ее бойкота. Тогда она устроила мне сцену: не захотела пускать Нину гулять. Еще, знаешь, так все обставила! Я позвонила Нине, и мы решили, что я за ней зайду и вместе пойдем на площадку тренировать Газировку. Мы так часто делаем, когда у Нины нет кружка после садика, а я свободна от работы. И тут приходит видеозапись, смотри.

Полина протягивает мне телефон. На светофоре включаю ролик. Там Нина плачет и причитает, что соскучилась по «любименькой Газировочке». Просит: «Мамочка, миленькая, можно я пойду на площадку с Полиной и Газзи?» А Мия наставительно учит дочь жизни: «Мы не можем пойти гулять с Полиной, потому что она дружит с маминым врагом».

— Капец. Убил бы, — вылетает у меня. Спохватываюсь и добавляю: — Образно выражаясь.

— Ну я полетела к ней. И высказала все, что думаю.

— «Мамин враг» — это я?

— Ей ужасно неудобно перед тобой из-за того ее поведения. Она ведь настраивала меня против тебя. Они вместе с Баскаковым. У меня еще сотрясение было, я так хреново соображала. Она сначала убедила меня, что видела вашу драку с отцом. Якобы ты его оскорблял, толкал. Прости. — Полина качает головой. — Я не знаю, почему поверила. Просто не знаю. Потом Мия заявила, что не уверена в том, что видела. А еще позже и вовсе съехала на состояние аффекта.

— Она была на втором этаже в своей комнате, когда все случилось.

— Я когда все узнала, ее к стенке приперла. Достала ремень, — усмехается Полина, быстрым движением убирает волосы за уши. — Хлестанула ее ремнем, прикинь! Два раза подряд.

— Ну ты даешь.

— Гадина инфантильная. Отец нас никогда не бил.

Вернее, ее не бил. Ну, она и призналась, что ни фига не видела. Ей так показалось. Сломали они все мне жизнь, Илья. Сейчас ей стыдно перед тобой. Так стыдно, что в глаза тебе смотреть не может. И ей было бы очень удобно, чтобы я вычеркнула тебя из жизни.

— Ты сказала, что у тебя было сотрясение? — выцепляю важное из ее слов. — Я не знал.

— Возможно. Не уверена. Отец меня ударил, я упала и ударилась головой, она потом болела несколько месяцев. Я ведь так и не сходила к неврологу. Я была такой несобранной раньше! Никто меня не повел, и я молча терпела. Таблетки действуют — и ладно. Если бы ты был рядом, ты бы обо мне позаботился.

— Сейчас болит? Какого формата боль?

— Нет. Не беспокойся.

— Тебе нужно было сказать моим родителям. Я бы поискал невролога.

— Мне хотелось страдать посильнее, чтобы тебе потом было особенно стыдно, что оставил меня. — Полина улыбается, но мне совсем не смешно. — Я представляла себе, что однажды прямо на улице потеряю сознание, меня отвезут в больницу. И тогда ты узнаешь! Тогда ты пожалеешь! О боже, — осекается она и смеется. — Как много глупостей было в моей голове в то время! Какие-то пафосные картинки, словно из фильмов, где я главная героиня. Но вернемся к Мие. Нас связывают только детские воспоминания. Я ведь обожала ее раньше! Старшая сестра была для меня всем! Мы росли без мамы. Как так получилось, что мы перестали понимать друг друга?

— Вы просто очень разные, — повторяю очевидное.

Твой по-детски жестокий план бы сработал, Полина. Если бы ты мне написала короткое сообщение летом, например: «Голова болит. Помоги», — я бы сорвался и приехал, наплевав на гордость. Я бы все сделал, пробил по знакомым и нашел лучшего невролога. Я бы…

— Не то слово — разные! — восклицает она.

— Знаешь, — рассуждаю с улыбкой, стараясь ее подбодрить, — ваше противостояние с сестрой словно извечный философский спор. Что первично: бытие или сознание?

— Так. Какая связь вообще? — Поля скрещивает руки. — Мы институтов не кончали, не умничай.

Улыбаюсь шире.

— Ну, смотри. Ты — материалистка до мозга костей. Пусть «институтов и не кончала», но зато ты точно в курсе, что… ну, например, если человеку дать наркоз, он уснет. Тогда можно покопаться внутри, убрать проблему, заштопать, и человек будет жить. Другими словами, нас окружает некая материя, за которой мы наблюдаем. И можем на нее при необходимости влиять.

— Медицина — способ влияния? — уточняет она.

— Да, как самый очевидный пример. Вне зависимости от того, знаешь ты или нет, как именно наркоз тормозит центральную нервную систему, он существует и он действует. Тогда как Мия — идеалистка. Она уверена, что главное — это мысль. А все остальное, что нас окружает, — результат этой самой мысли. Ну, например, если ты настроилась на удачные роды, то все непременно пройдет идеально. Или, скажем, если ощущаешь себя женой миллионера, то стопудово ею станешь. Магическое мышление.

— О да! Еще какая идеалистка! — включается Поля. — Спустила все наше бабло на гадалок! Потом еще обиделась на меня. Якобы, если бы я верила сильнее, у нас бы все получилось! Проигрыш в суде она объяснила отсутствием веры в победу. Да какая могла быть вера, если Дёмин сказал не тратиться на адвокатов.

— Вот именно. Вы смотрите на мир под разными углами, и вы никогда друг друга не поймете. Мия так и будет витать в облаках и платить шарлатанам, которые будут рассказывать, что благодаря волшебной женской силе можно так отсосать у заправщика, что он вдохновится и станет президентом, а промахи объяснять положением звезд. Ты — стоишь у операционного стола и точно знаешь, что, если поменять сустав, он прослужит еще много лет. Вне зависимости от того, верят в эндопротезирование окружающие или нет. И что, если человек хочет измениться, он это сделает. Сам. По собственному желанию. Это не магия, не сила мысли, не карта желаний. А ежедневная рутинная работа над собой.

— Ты ее ненавидишь? — спрашивает Поля внезапно. Совершенно серьезно. — Мию.

— Нет, — отвечаю, смутившись. — Я никого не ненавижу.

— Я думала, ты ненавидел меня. — Она смотрит на колени. — В тебе столько было злости и горечи. Я сужу по твоим разговорам с Викторией Юрьевной, а с ней ты еще и фильтровал речь. Я… Илья, я тебя боялась. Поэтому ни разу не приехала. Только поэтому. Я хотела тебя вернуть, но! вот такого — злого, боялась. Я тоже инфантильная гадина?

— Нет. — Подношу ее ладонь к губам. Целую. — Ни ⁴¹⁰ в коем случае. Ты была почти ребенком, и тебе было страшно. Прости меня. Я ведь и правда был злым. Маленьких девочек нужно беречь от одичавших рыцарей, — улыбаюсь, но ей не смешно. — Это в прошлом, — добавляю уже без шуток. Выбираю парковочное место и останавливаю машину. — Я думал, что мира в моей душе уже не будет, поэтому я тебя отпустил, но как только мне стало спокойно — первым делом подумал о тебе. И мне плевать, Полин, что ты делала и как жила все эти годы. Я вижу, ты смущаешься при упоминании Сергея или других мужчин. Я все понимаю. Просто хочу дать нам второй шанс.

— Ты меня отпустил, а я тебя — нет, — грустно улыбается она. Мягко забирает руку и отстегивает ремень. — Ты не разводился, и я думала, это что-то значит. Ждала тебя три года, а ты был с другими женщинами. Ладно, что теперь об этом. Проехали.

— Полина, все совсем не так, как ты себе представляешь.

— Проехали! — обрубает она и выходит из машины.

А я не знаю, что на это ответить. Такие темы к философской науке диалектике не свести. О последней я могу болтать часами. А тут?

Что тут скажешь?

Почему не развелся? Ей нужна была помощь, и я не мог это игнорировать. Находясь в законном браке, помогать легче. Передавал ей каждый месяц деньги через родителей. Что она там могла себе купить на зарплату санитарки? Я ведь знал уже, какая она. Сама недоест, а Газировке корм купит. На войне штамп в паспорте мне не мешал, а мира я не искал больше. Да и не представлял его без Полины.

Первый год после разрыва был на службе у государства. Потом сделал вторую операцию и воевал со своими деревянными руками. Моя Поля — идеальна во всем, но она не для войны. В моей войне ей делать было нечего.

— Ты ведь помнишь, как нам было хорошо в браке? Мы все делали вместе. Отдыхали, обсуждали работу, поддерживали друг друга, гуляли. Планировали, — говорю я, направляясь к больнице.

Полина хмурится. Ну же, помоги мне.

— Даже когда ты читал свои заумные статьи, я лежала у тебя в объятиях, чтобы ты обо мне не забывал, — произносит Полина и улыбается. — Я вычитала в каких-то женских журналах, что если пара переживает острые эмоции вместе, то влюбленные как будто якорятся друг к другу. Становятся ближе. Я пошла дальше и решила пережить с тобой все эмоции, чтобы ты вспоминал обо мне всегда, чем бы ни занимался.

Похоже, твой коварный план удался.

Мы поднимаемся на крыльцо.

— Может быть, сходим куда-нибудь вечером? Потанцевать, — предлагаю я.

— Потанцевать? — удивляется она.

— Да. Почему нет? Ты красиво умеешь, а я посмотрю.