Ветров слишком много работает.

Вчера он освободился около часа ночи, сегодня с утра уже в операционной.

График Ильи мы подробно обсудили с его мамой, быстро нашли общую тему, и обе сделали вид, что она намного важнее и интереснее того факта, что Виктория Юрьевна обнаружила меня в спальне своего сына.

Вы бы видели ее глаза! Бывшая свекровь приехала около девяти, а мы с Жекой дрыхнем. Односпальная кровать в детской, что стоит рядом с кроваткой, как я поняла, принадлежит няне. Поэтому мы с бастардиком оккупировали спальню Ильи и немного накрошили на простынях печеньем.

Я, разумеется, не собиралась спать в восемь вечера, но этот доверчивый малыш кого угодно собьет с толку и сманит в мир сладких грез. Мы поиграли, почитали книжку. Потом я накормила его кашей до отвала, после чего Женя даже не сопротивлялся горизонтальному положению. Илья слишком много платит няне, что не сидеть с таким ребенком? Аня бы провела выходные с годовалой Ниной — вот это было бы веселье!

Потом я быстренько сбежала под предлогом того, что нужно погулять с Газировкой. Как теперь смотреть в глаза бывшей свекрови — понятия не имею. Для нее это слишком. Боже, надо найти в себе силы, приехать к Ветровым в гости и попытаться все объяснить, но сначала бы самой разгадать ребус, в который превратилась моя жизнь.

— Вот что ты скажешь на это, Полина? — говорит Илья, цокая языком. Он лично обрабатывает операционное поле, пока я подаю спиртовую марлю ассистирующему хирургу.

— Скажу, что вы слишком много работаете, Илья Викторович, — честно озвучиваю собственные мысли.

Сегодня утром я впервые за неделю добиралась до больницы сама. Он написал: «Извини, проспал». А я, оказывается… соскучилась. Очень.

В ответ на мои слова зав хмурится.

— Извините, но ведь это правда. — Бросаю взгляд на пациента. — А вы о чем?

— Чувствуешь, как Новым годом повеяло? — Он демонстративно втягивает в себя воздух. Потом быстро подмигивает и поворачивается ко второму хирургу. Рассказывает короткий анекдот.

Я не слушаю, сосредоточена на поставленной задаче, а там что-то пошлое про петарды и задницы — символ каждого Нового года. У нас май на дворе, но случаи неудачного обращения с пиротехникой бывают в любое время года. Страна отдыхала с первого по третье мая, четвертого на работу вышли не все.

— Я знаю одного офтальмолога, — включается второй хирург, — который потерял глаз из-за фейерверка. Ирония судьбы. Знаете, такая коварная трубка, из нее еще вылетают ракеты? И всем почему-то крайне необходимо заглянуть в нее, чтобы проверить, остались ли еще заряды.

— Бывает, что уж, — пожимает плечами Илья, не рассмеявшись.

Смеюсь вместо него я, потому что у нашего строгого зава слева от брови есть крошечный шрамик. Угадайте откуда!

— Что ты смеешься? — Ветров тоже усмехается, читая мои мысли. Наконец заканчивает. Еще раз придирчиво оглядывает результат работы и подходит ко мне.

Я немного копаюсь, выбирая ему стерильный халат побольше — соответствующий росту. Подаю. Любовно завязываю тесемки на рукавах.

— Мне было лет десять, — говорит Илья, сам продолжая тему.

Я бы не стала, честное слово.

Остальные прыскают, едва сдерживаясь от смеха. Смотрят на меня в ожидании кульминации истории, я слегка округляю глаза, показывая: «Ну не при нем же!»

Подаю перчатки, Илья ловким привычным движением надевает их, подходит к столу.

— Пятнадцать, — шепчу я тихо и быстро сжимаю губы.

Все хихикают. Илья бросает на меня укоризненный взгляд. Да, он не всегда был таким умным травматологом. Безбашенным и дурным я его не знала, но вот этот взгляд… обещающий скорый взрыв, никуда не исчез. Я напрашиваюсь, позволяю себе больше, чем стоило бы. Провоцирую. Отдача последует неминуемо, я это понимаю, глаз с него не свожу. Самый горячий мужчина в моей жизни.

Вообще, мы с ним, конечно, два огня. Нам бы в идеале держаться друг от друга подальше и найти себе партнеров под символом воды. Чтобы тушили.

Илья серьезнеет. Дальше работаем не отрываясь. Свой внутренний огонь он направляет в дело. Оттого у него все так четко и идеально. Внутри этого человека слишком много страсти и неравнодушия. Если бы он не отдавал это все, он бы просто… сгорел сам. Наверное, в этом мы с ним похожи, но почему-то кажется, что, если я смогла отыскать безопасный баланс, у него идет явный перекос в сторону профессии.

А так нельзя, что-то же в мире должно быть и для него тоже. Для него самого. Важное именно ему. Необходимое, приятное.

Дальше я превращаюсь в тень. Слежу за руками, меняю зажимы, выбрасываю грязные салфетки. Фанатею от Ветрова, от его действий, таланта, знаний и уверенности. От него самого — такого большого, сильного. От мужчины, который в одиночестве растит ребенка, который старается успеть все на свете. Лежала вчера в постели рядом с его сыном, подушку его обнимала, запах вдыхала. Представляла, что он тоже вот так вот лежит. Один. Я — там. А он — здесь. Каждый вечер, каждое утро, когда не дежурит.

Ну что нам теперь с ним делать? Пациентам, Жене, мне. Тянем в разные стороны. Вдруг разорвем однажды?

— Зайди, — роняет Илья, проходя мимо меня уже в конце операции.

Поднимаю на него глаза и киваю.

Наверное, он хочет пообедать вместе. Обсудить прошлый вечер, когда мы должны были смотреть его новую квартиру. Насколько я знаю, это первое его собственное, не съемное жилье, и мне приятно, что он решил его показать.

Разумеется, вчера он не вернулся ни через час, ни через два, но я знала, что так будет. Ждать — удел людей, которые его любят.

Захожу в его кабинет.

— Илья Викторович, а вы хотите… — начинаю, но тут же замолкаю на полуслове, встречаясь с ним глазами.

— Закрой дверь на ключ и иди сюда, — приказывает он не церемонясь.

С Аней вчера был сама доброта и вежливость, а мне приказывает. За столом сидит, коршуном смотрит.

Он ведь не собирается. Нет, исключено. Это смешно! Ха-ха. Не будет же он меня трахать в больнице?! В своем кабинете.

Почему же тогда так жарко становится? Если я саму мысль эту исключаю, не допускаю и не планирую.

— А зачем? — спрашиваю его, хлопая ресницами. Делаю шажочек назад.

— Ну вау, какая ты скромница.

Заву приходится подняться с места, дойти до двери и запереть ее лично. Повернуться и одним широким шагом нарушить зону моего комфорта.

Я вжимаюсь спиной в стену.

— Привет, — говорю, глядя снизу вверх. Перехожу на «ты». Он ведь не думает, что я буду называть его по имени-отчеству, пока ласкаю его член?

Не думает.

Мысли его вообще в другой стороне. Возвышается надо мной. Рассматривает. Хочет.

— Убегать будешь? — спрашивает серьезно.

Я сглатываю скопившуюся слюну.

— Вчера, пока купала твоего ребенка, обсмотрела его всего. Ты неплохо о нем заботишься. Ни сыпи, ни опрелостей. Молодец. Славный сынок у тебя получился, — перевожу я тему на Женю. Обычно, когда я говорю об этом мальчике, Илья моментально осекается: ему это приятно и волнительно. И мы сразу оказываемся на более спокойной волне.

Но не сегодня.

Ветров кладет руки на мою талию и тянет меня к себе.

— Илья, ты с ума сошел, — испуганно шепчу я, оглядываясь. Неуверенно упираюсь ладонями в его грудь. — Илья, перестань. Илья Викторович. Илюш…

Он наклоняется и целует меня в щеку, в шею. Ведет носом. Касается губами мочки уха.

— Прекрати. Так нельзя. Илья. Пожалуйста. Давай вечером.

Целует меня. Трогает, гладит.

— Я обещаю. Вечером сегодня. Можем у меня. Или у тебя. Потерпи несколько часов.

— Хочу тебя, — шепчет.

— А как же субординация? Илья. О нас и так слухи ходят.

Он подхватывает меня под бедра. Несет к столу. Привычным движением опускает жалюзи и снова оказывается рядом со мной. В его глазах бушует пламя, и я больше не спорю. Честно пыталась. Я просто… не из тех, кто тушит.

А ему мало. Всей этой работы мало, стрессов, адреналина, ответственности. Я вдруг отчетливо понимаю, что сейчас он хочет не спокойствия, а ядерного взрыва в моих объятиях.

И мы целуемся. Горячо, жадно, влажно. Потом как-то быстро раздеваемся: штаны с бельем вниз — оно само собой происходит. А на остальное снова нет времени. Презерватив Илья натягивает на твердый, красиво стоящий член и наваливается на меня сверху. В следующее мгновение чувствую его вторжение. Сладкое, мучительно-болезненное.

Прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть и не застонать громко. Это. Ая-я-яй, как это ощутимо! Большой. Втягиваю воздух сквозь сцепленные зубы и расслабляюсь ему навстречу. От эмоций аж пальчики на ногах подгибаются.

Принимаю, а сама глажу его по затылку и сильнее обнимаю ногами за талию. Илья двигается насухую, оттого особенно ощутимо, но мне нравится. Это ведь он.

Толкается в меня рывком. Я ахаю.

— Хочу тебя, боже, хочу тебя, — говорит он мне на ухо нервно. — Пытка смотреть на тебя. Просто быть рядом. С первой минуты.

Его бомбит, а меня кидает в пот от звука голоса и интонации. Низ живота наливается жаром. И как только там становится влажно и скользко, Илья начинает меня ритмично трахать.

Я хватаюсь за его плечи. Волоски на коже дыбом. Целую его в шею как сумасшедшая, дышу запахом кожи. Это как исполнение мечты, когда вчера на его подушке лежала. А сегодня родного, настоящего нюхаю.

Я очень сильно люблю его. Понимаю это абсолютно отчетливо, пока он имеет меня на своем столе, пока стонет, толкаясь в мое тело, пока прижимает к себе.

Водит губами по моим, хочет захватить в поцелуй, а я откидываюсь на руку назад. Грациозно подставляю ему грудь. Тогда он задирает кофту, жадно облизывает сосок. И снова трахает. Быстрее и быстрее. У нас опять нет времени на нежности. Мы снова как-то быстро, потому что пять лет или неделя… по сути, и то и то до фига как долго, когда друг без друга. Обнимаю его за шею.

— Я хочу. Хочу тебя, — жалобно шепчу на ухо. А потом, чуть позже, когда концентрируюсь на ощущениях, утыкаюсь в его шею и беззвучно произношу: — Илюш, Илюша мой.

Чтобы не слышал. Он не любит все эти нежности. Когда коверкают его имя — вообще ненавидит. Это больше для меня самой. Но мне Илья всегда позволяет. Позволял раньше.

Я просто дышу им, открываясь для его движений. В какой-то момент он отстраняется. Выпрямляется и смотрит в мои полупьяные глаза. Из его рта капает слюна на мой лобок, и он размазывает ее пальцем по клитору. Я всхлипываю и снова кусаю губы. Наслаждение нарастает. Он ведь все еще находится внутри меня. Еще и пальцами трогает! Подносит их к моему рту, я облизываю, и он снова ласкает клитор. То надавливает, то круги очерчивает. Мне приятно. Так приятно, что начинаю задыхаться и зажмуриваюсь. А когда ресницы распахиваю, вижу, что он все это время смотрит на меня.

Поймав мой взгляд, Илья рывком притягивает меня к себе. И всю следующую минуту мы без остановки трахаемся как безумные, больные друг другом. Трахаемся, пока оба не начинаем дрожать от оргазмов. Сначала я, потом он догоняет.

Проходит еще одна минута — прекрасная, приятная. Полная близости и удовольствия. Шевелиться совершенно не хочется.

Но надо.

— Я о тебе все время думаю, — говорит Илья. Выходит из меня, стягивает презерватив, выбрасывает в урну.

Я немного неуклюже слезаю со стола. Не знаю, что сказать на это. В голове сумбур. Я удовлетворена и довольна.

— Ты мне говори «нет» четко, иначе я не могу остановиться. Эти все полунамеки — это не про нас с тобой.

Ты моя жена, я хочу тебя все время. Я… не помню, чтобы раньше много раз одно и то же спрашивал.

— Мы развелись, Илья. Я бывшая жена.

Поспешно одеваюсь. Стыда не чувствую, разве что неловко оттого, что в больнице случилось. Я бы хотела дома, но признаю — сама его весь день провоцировала: то взгляды бросала, то подкалывала.

— Подумаешь, — отвечает он не без раздражения.

Нам или сходиться, или не работать вместе, если он с такими вот заявочками.

— Я пришла сказать, что не могу поехать с тобой на обед. У меня много работы, Ашотовна сегодня бушует.

Илья бросает взгляд на часы.

— Я тебя отвлек на одиннадцать минут.

— Прости. Я правда очень хочу, приходи вечером на чай. Я же дежурю сегодня, булочек вкусных принесла.

Он смотрит на меня, потом медленно кивает.

Неужели приедет снова? Женю искупает, уложит и ночью на мое дежурство заявится, как все эти месяцы. Где силы берет только?