Илья

У меня есть ребенок.

Простые слова, всего четыре штуки. Одно короткое предложение и правда, которая делит ее жизнь на до и после. И которая почти два года назад так же разделила мою. Подарила новый смысл жизни, отобрав шальную мечту, которой жил прежде.

Чувствую, как Полина напрягается всем телом. Как замирает на целое мгновение, словно становясь фарфоровой статуэткой. Хрупкой, холодной. Не живой.

Я представлял себе этот разговор сотни раз. Даже тогда, когда был уверен, что мы больше никогда не увидимся. Когда вычеркнул себя из ее жизни, прислав уведомление о разводе.

Поля тянется к халату, я отчетливо вижу позвонки под тонкой кожей.

— Нет… не знала, — звенит ее голос.

Она поспешно одевается и садится на край кровати. Зябко обнимает себя руками. Сразу становится какой-то маленькой, беззащитной.

— Почему не сказал раньше? — спрашивает, оборачиваясь. Ее глаза бегают. Она напугана.

— Подходящего момента не было. Это вовсе не секрет. Я не афишировал на работе, чтобы не плодить слухи. Вокруг меня ходит много слухов, но я скажу тебе правду. Если ты захочешь узнать.

Она может не захотеть. Скорее всего, не захочет. Моя Полина. Я ведь знаю ее как облупленную. Самая ревнивая девочка на свете. Недолюбленная в семье самым жестоким и несправедливым образом. Очень быстро ставшая для меня номером один. Во всех смыслах. Требующая всегда быть номером один.

Когда узнал, что стану отцом, я понял, что потерял ее навсегда.

Смотрю на нее. Жду реакции.

— Сколько ему? Ей? — выдавливает она из себя хрипло.

— Ему. Жека. Евгений. Ему десять месяцев.

— Он… — Она тщательно подбирает слова. Переплетает пальцы, потом скрещивает руки, следом кладет ладони на колени. Не знает, куда деть себя. — Остался в Питере?

— Нет, он здесь, в Красноярске. Приехал со мной. Я воспитываю его один, Поля. Вот так сложилась моя жизнь. Кто бы мог подумать? Ты знаешь… ты-то точно знаешь, что я планировал иначе. Ты верно сказала: я фанатик своего дела и занимаю должность, к которой всегда стремился, в остальное время я забочусь о сыне.

Она вскакивает с кровати и начинает ходить по комнате.

— А мать? Где его мать?

— У меня есть круглосуточная няня. Может быть, ты помнишь Аню, дочку друзей моих родителей? Мы росли вместе. Она приехала в Питер, когда Жеке было два месяца, и с тех пор помогает мне. Они отлично ладят. До этого мне помогала мама. Родители настроились на переезд в Питер, но я попросил с этим не торопиться. Северная столица никогда не казалась мне домом.

— А мать? — Полина повторяет вопрос, ответ на который не услышала.

— Мать Женю в последний раз видела в родильном зале, — говорю чуть резче, чем планировал.

Запретная территория. Лучше не входить. Полина это чувствует и напрягается.

— Она жива, разумеется, никакой драмы. У нее был выбор уехать работать за границу или остаться в России и видеть ребенка. Она его сделала.

— Может, вернется.

— Не вернется.

Мы смотрим друг другу в глаза, пока Полина не опускает свои. Я не хочу подавлять ее в этот момент, но и истерик больше терпеть не стану. Тот эпизод с выкриком про изнасилование был последним подобным.

Мне такое не подходит. Больше — нет.

И — да, Полина всегда будет для меня особенной, номер один в моем сердце. Единственная в своем роде, совершенно незабываемая. Но теперь в моей жизни два особенных человека. Я люблю их по-разному, но одинаково сильно. И если Полина потребует выбирать, я выберу не ее.

Пять лет — это целая жизнь. Смешно даже думать о том, чтобы мириться при наших исходных данных.

Ничего не исправить. Поздно. Да и было ли для этого хоть когда-то время?

Но меня тянет-то к ней, несмотря ни на что.

Тянет веревкой, невидимым тросом. Сколько раз ни пытался его обрубить, разорвать, зубами перегрызть — по хрену. Крепче прежнего.

Где бы ни был, чем бы ни занимался. Тянет. И днем, и ночью. Да и не Красноярск мой дом, в общем-то. По сути, мне все равно, где жить, лишь бы иметь доступ в оперблок. А вот к ней — да. Она — дом. Мягкое тепло, не раздражающая ласка. Мой покой, мой мир.

Ну, что ж.

Под моим прямым взглядом Полина снова начинает метаться туда-сюда, для нее услышанное — слишком. Я помню, как рушилась моя мечта. Как держал в руках бланк УЗИ и понимал, что по-старому уже не будет.

После нашего развода Полина ни разу не приезжала к моим родителям, да и я сказал им о будущем внуке далеко не сразу. Ближе к родам. Я особо никому не говорил.

Когда появляются дети — взрослеешь мгновенно.

Пусть этот ребенок от нелюбимой женщины, но это мой родной ребенок.

Как такое произошло? Как вообще это было возможно? Шестнадцать лет контрацепции и один-единственный сбой, и вот у меня есть Женя. Он классный. Хорошо, что он у меня есть.

Я смотрел на младенца в роддоме и чувствовал себя другим человеком. Потому что мое «я» и мои желания навсегда отошли на второй план. Отныне, прежде чем принять какое-то решение, я должен буду убедиться, что последствия не навредят моему ребенку.

— Ты поэтому развелся? — спрашивает Поля.

— Да.

Я взял билеты домой. Наконец-то. Надо было раньше, но раньше не получилось. Я был полностью свободен уже два месяца. Навел справки: Полина тоже оказалась свободна. Стоит — не стоит? Маялся. Сомнительно. Но тянуло. Все время тянуло. Канатами.

Мама рассказывала, что Поля ждет. Три года прошло, а она ждет. С ума сойти, кто бы мог подумать? Любит. К тому времени я снова стал человеком, которого бы она могла любить. Добился многого, вернулся в профессию, но… в глубине души просто хотел домой. Пусть даже моего дома вроде как и не существовало больше.

Как хирургу мне дали нужные рекомендации. Я был полон надежд все вернуть — жену, работу. Не представлял как, но чувствовал в себе силы попытаться.

Почти три года прошло с нашей последней встречи с Полиной, но она на развод так и не подала. И я тоже не собирался. Что-то держало. Особенное. Мы с Полей. Кем мы были пять лет назад? Адаптирующийся к мирной жизни военный врач и девочка-мажорка. Но мы умудрились создать в нашем браке нечто особенное. То самое, что, как ни мыкались позже по углам, восполнить так и не получи! лось. Оно манило, звало.

Тогда-то я и узнал, что стану отцом. Нарисоваться перед женой с таким вот сюрпризом было уму непостижимо. Развод по почте должен был поставить точку. Полина должна была меня возненавидеть и начать новую жизнь.

Так было правильно.

Мой план удался. Все эти два месяца, что я в городе, она смотрела на меня как на монстра, чудовище, предателя, источник боли. Изредка только с восхищением — когда работали вместе.

Нам надо было поговорить. А потом в ее квартире все пошло не по плану. Потому что под кожей она у меня, в сердце. Не вытравить ни злостью, ни разлукой, ни здравым смыслом.

Да, бросила как подлая сука. Вещи тайно вывезла в самые херовые дни моей жизни. Мои друзья ее тварью последней назвали, конченой продажной мразью. Я одному в пылу ссоры за это морду набил. Сломанными руками, да. Рты затыкал, потому что не верилось. Пришли с допроса, а в квартире бардак, как после налета. Ограбление? Соседка заверила, что Полина приходила, своим ключом открывала. С какими-то людьми. Привела посторонних домой, они в обуви ходили не стесняясь. Накурено в комнатах. Как меня бомбило!

Поверить не мог, что она просто бросила меня в таком состоянии. По хрену, что из-за ее семьи со мной все это случилось. По хрену, что не поверила сразу и молчала, когда ее сестра орала, что я убил Барсукова. Допустила мысль, что я специально ему помощь не оказывал. Словно не спала со мной до этого полтора года, словно не доверяла всю себя. Будто я непредсказуемый мудак.

А может, и правда не доверяла? Зачем тогда лгала? Зачем был штамп в паспорте и все остальное?

Ладно, по хрену. Запуталась. Но…

Она… сидела в своей крепости из золота. Неделю за неделей. Пряталась за спинами охранников. Я деньги на операцию собирал по друзьям, с которыми до этого из-за нее разругался. Побирался. Надо было быстро и много. Нищий, никому не нужный инвалид. Я злился на нее, когда не мог помыться и переодеться из-за поломанных пальцев. Когда в поезде просил сумку расстегнуть, потому что пальцы после гипса не слушались и собачку молнии не мог ухватить. Когда в больнице пытался как-то есть местную дрянь и никто не позаботился принести домашней еды.

Ее не было рядом. Просто не было. Она, мать ее, моя жена! Она должна была мне помочь помыться и из сумки кружку достать. Должна была быть рядом в то время, когда мне сдохнуть хотелось.

Как моя мать с отцом. Когда он получил травму и уволился со службы, она собралась безропотно и вернулась в Сибирь из Гамбурга. И работать пошла, и по дому все делала, хотя прежде ни одной тарелки руками не помыла — у нас полный дом техники был. Она его не бросила и ни разу не попрекнула.

Мне все говорили, что связь с мажоркой меня уничтожит. Избалованная, инфантильная, порывистая. Не для меня.

К концу лета, за четыре месяца полного игнора с ее стороны, безразличия и обманутых надежд, я ее ненавидел за все свое бесконечное одиночество. Безумно любил и одновременно ненавидел каждый день, когда без рук пытался сам кое-как устроить свой быт. Когда общался с наставниками, и они мне сочувствовали и рассказывали, что взяли нового хирурга на мое место. Из-за бабы карьера пошла по звезде. И где баба теперь? Родители столько сил вложили в мое образование, они смотрели на мои руки и молчали. Я не то что оперировать — я ложку поначалу ко рту поднести не мог. Все расплескивалось.

И дело не в жалости. В то время я не чувствовал отчаяния. Оно накинулось на меня много позже, когда трудился в другой стране. А в то бесконечно длинное лето я не размышлял о суициде. Знал, что справлюсь. И справился. Но если прикинуть на будущее — на хрен мне жена, что только в радости?

До знакомства с Полиной я, оказывается, никого никогда не ненавидел по-настоящему. Но и, судя по всему, не любил тоже. Даже речи не шло о нашем с Полиной воссоединении в ту осень, когда я уезжал миротворцем. Если бы я откликнулся на ее жалобное «прости», перестал бы уважать сам себя.

У меня рядом с ней кожа загорается. И сердце на разрыв колотится. Только с ней так было с первого дня. Такое не забыть, не выкурить.

Но как же дорого это счастье обходится!

— Она красивая, Илья? — спрашивает Полина.

Прикрываю глаза, потому что эти вопросы ожидаемы. Самая ревнивая девочка на свете начинает крушить мир, который оказался неидеальным.

— Тебе с ней так же хорошо было, как со мной? Вот как сегодня? Да? Или лучше? Она слышала твой акцент?

Опускаю голову и зажмуриваюсь.

В глубине души Полина совсем не изменилась. Та же самая искренняя, ранимая, эмоциональная девушка. И я бы радовался этому. Я бы… ее простил за все. Сейчас бы наша жизнь была другой — лучше. Я старше, у меня больше возможностей. И я бы никогда не попал в такую ситуацию, в которой оказался пять лет назад. Позволил бы себе Полину. Потому что хочу ее, хочу с ней быть. Надо мне это. Вот надо, и все. Ни пять лет, ни десять, ни пятьдесят это не изменят.

Но я больше не один. И мне нужна женщина, которая примет моего ребенка. Остальное все — интрижки и секс без обязательств.

— Ладно, не отвечай, — говорит Полина. — Несложно догадаться.

Вот и поговорили. Надо одеваться и ехать. Мне еще ребенка купать и укладывать. Мне вот это все больше некогда.

— Я знаю, что шокировал тебя, — стараюсь говорить мягко. — Если ты после этого не сможешь со мной работать, я пойму. Будешь стоять с другим хирургом. Если не захочешь больше приезжать со мной сюда, я тоже, несомненно, пойму. Поля… Полина, не плачь, пожалуйста. Если тебе будет нужна какая-то помощь или поддержка — просто знай, что я в городе и я тебя не оставлю, что бы ни случилось. Наверное, я именно для этого и вернулся. Мешать твоей жизни я тоже, разумеется, не стану.

Как бы там ни было. Тоже опускаю глаза. Даже надеяться было глупо. Абсурдно смело.

— Илья. — Полина вдруг подходит, садится рядом и берет мою руку. Сжимает. — Так у него, получается. — Смотрит на меня огромными глазами. Бездонными. Ее прекрасные глаза наполняются слезами. — У Жени нет мамы? Я только сейчас поняла. Вообще нет?

— У него есть я. Бабушка с дедушкой и тетя Даша. Хотя моментами тетя Даша больше в минус. Шучу, конечно. Тетка из Даши вышла что надо. И няня Аня.

— А мамы, получается, нет? Илья. — Слезы катятся по ее лицу.

Я не ожидал, что разговор выйдет в это русло. Сжимаю ее пальцы в ответ.

— Ты люби его сильно, слышишь? Вот прям изо всех сил. Несмотря на то что эта женщина, его мать, тебя, может, разочаровала. Я не знаю! Но его ты люби. И за маму, и за папу. За всех.

Я мешкаю. И снова киваю.

— Я его люблю, Поля. И забочусь о нем так, как только могу.

— Ты должен делать больше, — начинает она тараторить. — Ты не понимаешь просто, как это важно! Когда растешь без мамы. — Полина вытирает слезы. — Боже, я же перестала быть плаксой! У меня стальные нервы, но, когда я думаю об одиноких малышах. — Она прижимает ладонь ко рту. — Женя всегда-всегда должен знать, что ты его любишь. Поверь мне, это самое главное. Быть для кого-то номером один, что бы ни случилось.

Внутри все обрывается.

— Поля, я это понимаю. Все свое свободное от работы время я провожу с сыном. Ты — это первое, что я позволил себе с момента его рождения. Позволил только для себя. Это правда. Мне поэтому уже пора ехать — нужно отпустить няню до десяти. Так бы я с места не сдвинулся.

Она много и часто кивает. Соскакивает на ноги и бежит в ванную.

Мой пульс учащается.

— Илья, я в душ на две минуты. И едем.

— Не спеши, время еще есть.

Одеваться смысла нет: я пойду мыться следом за ней. Так и сижу на кровати в халате. Во взрослой жизни сожаление недопустимо. У нас обоих все в порядке — это самое главное. Мы продолжаем жить дальше. Ну и что, что порознь. Ну и что, что нутро узлом скручивается.

Пульс скоро выровняется. Это временный бунт организма. Здравый смысл разгонит демонстрацию взбесившихся чувств.

Должен разогнать, вот только этого не происходит. У Полины снова получилось меня удивить.