Полина

Его опасные слова зависают в воздухе. Кислорода становится меньше, мне нехорошо. Я быстро отворачиваюсь и смотрю в окно. Машина плавно движется по более-менее свободной дороге — выходной, повезло. Если бы мы на час встали в пробку, я бы не выдержала.

Для меня нестерпимо, когда он говорит вот так спокойно. Подобное отношение мгновенно отбрасывает в прошлое, в то время, когда он со мной нянчился. Терпеливо объяснял, направлял. Раз за разом делал скидку на возраст.

Я больше не маленькая — со мной следует общаться на! равных.

Молчу.

Мы приближаемся к дому, Илья проезжает мой подъезд и паркуется так, чтобы никому не мешать.

— Я поднимусь ненадолго? Хотел бы увидеть Газзи, — говорит он. Не давит, но в то же время голос звучит твердо. — Обещаю не трогать твои чашки.

Шутка выходит не смешной, и я не улыбаюсь.

— Я тебя ждала, ты не приехал, — выпаливаю быстро.

Смотрю перед собой. Надо бы на него: чтобы увидеть в глазах эмоции. Должны же они там быть! Хоть какие-то! Но не могу. Оказывается, это слишком. Для меня пока — слишком больно. Пять лет — это, как вдруг выяснилось, вообще ничто. Рана свежая, она даже не думала затягиваться.

— Я не об этом, — возражает он мягко.

— Ты со мной развелся. Прислал мне документы по почте! — Эмоционально всплескиваю руками.

— И не об этом тоже, — повторяет он.

— Мне было всего двадцать лет! — К горлу подкатывают рыдания. — Как ты мог от меня что-то требовать?!

— Я не требовал, Поля. — Илья пытается взять меня за руку, но я ее выдергиваю. Он не настаивает.

— Мне было двадцать! Ты не должен меня сейчас обвинять! Это нечестно! Это гадко! Ты был умнее! Не смей меня сейчас мучить!

— Я не обвиняю, — произносит тише.

От его голоса сжимается сердце. Это слишком. Слишком для меня.

— Но это ты собрала вещи и съехала, — продолжает он спокойно, без надрыва. С оттенком сожаления. Лучше бы Илья орал. — На третий или четвертый день после смерти твоего отца. Я вернулся домой с очередного многочасового допроса, а там ни Газзи, ни ее миски, ни твоих вещей. Только распахнутые створки шкафов и бардак. Ты мне даже записки не оставила.

— Мне было всего двадцать! — Почему он не слышит, что я говорю? Это ведь важно! — Ты должен был приехать. Ты должен был что-то сделать! Я запуталась! Мне все говорили разное! Каждый — свое, я не знала, кому верить, я ничего не понимала!

— Я приезжал несколько раз, но ваша охрана меня даже на порог не пустила.

— Это не я. Я не знала. Видимо, Мия дала распоряжение.

— Для меня было важнее, что ты не подумала дать распоряжение — пустить меня. Я попытался перелезть через забор, чтобы забраться к тебе в окно, но у меня в то время слишком сильно болели руки. Не получилось. Даже думал о штурме, но друзья отговорили. Мне капец как хотелось посмотреть в глаза жены, Поля. Тогда я решил взять измором, приперся вечером. Но этот план тоже провалился. На мои звонки ты не отвечала.

— Я ни на чьи не отвечала. Мне было плохо.

— Мне тоже.

Я прижимаю тыльную сторону ладони к лицу и снова отворачиваюсь.

— Я тебя не бросала, — упрямо стою на своем. — Я взяла паузу.

— Ты свалила в то время, когда меня чуть не посадили.

— Нет! Все было не так! Мне нужны были эти вещи. Я хотела побыть одна, но… мне очень нужны были вещи.

— Я начал этот разговор не для того, чтобы ссориться. Все наши общие знакомые уверены, что это я оборвал наши отношения и бросил тебя. Я не буду ничего никому доказывать, пусть для всех так и останется. Но собрала вещи и съехала из нашего дома именно ты, Полина.

— Это был не дом. Съемная квартира. Временное жилье.

— Для меня это был дом. Наш с тобой. Такой, какой я мог нам позволить в то время.

Я вытираю слезы и смотрю на соседку, которая идет в сторону магазина. Мы с ней особо не знакомы, но здороваемся. Быстро моргаю.

Илья сидит рядом и тоже молчит. Набираюсь смелости и бросаю на него быстрый взгляд — он откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Я могу уйти отсюда немедленно и закончить этот разговор, но мне хочется остаться.

— Расскажи, как все было. На самом деле.

— Зачем? — Он открывает глаза, и я снова опускаю свои.

— Нам нужно это обсудить.

— Я не вижу смысла ворошить прошлое. Сейчас уже все хорошо, мы оба достигли всего, чего хотели. Я успешный хирург, ты — замечательная медсестра. У нас все нормально.

— Я не виновата. Я не хотела разводиться! Почему ты этого не понимаешь? Мне говорили, что ты специально. Что ты убил папу. Из-за мести, денег, из-за… Что ты чудовище. Я не знала про твои травмы: охранник сказал, что ты в порядке. Я думала, ты не хотел помогать папе, когда я умоляла об этом! Мне все так говорили.

— Ты не виновата, мы оба не справились с ситуацией. Я не собирался драться с твоим отцом, я за тобой ехал. Чтобы надавать тебе по заднице и забрать с собой. Твой отец был в отчаянии — люди в таком состоянии готовы на разное. Я волновался. Судя по твоей разбитой голове — не зря. Но я не ожидал, что охранник твоего отца меня встретит ударом в живот, по башке. Наступит на пальцы. Потом меня допрашивали. Долго. У твоего отца куча друзей, которые во что бы то ни стало хотели отомстить. Они знали о нашем с ним серьезном конфликте.

— Они все от нас отвернулись, когда мы обеднели.

— Но в то время прессинг был сильным. Мне звонили с угрозами, приезжали к моим родителям, рассказывали, какую мразь они вырастили. Перепугали маму до смерти, после этого я поменял номер.

— И не сообщил мне.

— Прошло уже больше месяца, как ты не звонила.

— Но ты мог бы все равно сообщить мне! Я хотела позвонить. Когда почувствовала, что готова.

— Ты могла бы его узнать, Полина. При желании.

— Я пыталась, но никто не хотел со мной разговаривать.

Илья молчит некоторое время.

— У кого ты спрашивала, Поля?

— Я не помню. У всех подряд.

— Потому что ни у кого. — Он вздыхает. — Ты не помнишь поименно, потому что не спрашивала ни у кого.

— У Яра точно. Он рявкнул, что не в курсе.

— Он и был не в курсе: мы не общались в то время. У них с Катей были серьезные проблемы, он выпал из жизни. У кого еще?

— У Даши, — говорю тише.

— Даша истеричка. Она может годами не общаться с людьми. Тебе ли не знать, сколько раз ты нас мирила?

— Она сказала, что твои родители не хотят меня ни видеть, ни слышать. Чтобы не вздумала сунуться. Что меня все ненавидят. Вообще все!

— И ты ей поверила.

— Я спрашивала еще, просто забыла, у кого. Я вспомню. Илья, а что было потом? После комиссии?

Он пожимает плечами:

— Мы поговорили с Пушкиным. Он помог, устроил на операцию в Новосибе. Все это было сложно, дорого: у меня ведь не было полиса. А у нас не взялись оперировать руки хирурга. Операция прошла херово, толку не было. Как ты понимаешь, врача, у которого чуть не отобрали лицензию, особо нигде не ждут. А надо было выбирать новую специализацию, все начинать с нуля. Искать деньги на учебу. Второй раз мне оплачивать ординатуру никто не рвался. Да и я не представлял себя никем, кроме как хирургом. Мы с Пушкиным напились тогда в хлам, поговорили по душам. Он мне посоветовал сваливать в горячую точку, остыть, угомониться. Там уже принять решение. Как раз бабла заработать. Я сам понимал, что гнев берет верх, начал срываться на всех подряд. Все время хотелось драться. И послушался, это было правильным решением.

— А потом? Что случилось потом?

Он пожимает плечами:

— Потом случилось много чего. За пять минут и не расскажешь. Это была целая жизнь.

— Без меня.

— У меня закончились моральные силы долбиться башкой в глухую стену. А еще я злился, Полина. Сильно. Ты не представляешь, сколько человек мне говорили, что роман с дочкой Барсукова меня угробит. Куда я лезу? Я чувствовал себя полным идиотом, что пошел на это. По итогу остался один, стал инвалидом. Бежал из города.

— Я не вышла к тебе в ту ночь, потому что мне было очень плохо. Только поэтому. Я тебя любила. Я клянусь, что безумно тебя любила. От этого мне было еще больнее.! — Наверное, хорошо, что не вышла, — произносит он после паузы. — Дыра внутри была бездонной, ты бы ее не заполнила.

Слова больно царапают, глаза наполняются слезами.

— Мне было только двадцать. — С трудом нахожу в себе силы и смотрю в его глаза.

В них нет ненависти. Лишь тепло.

— Я знаю.

— Я потом старалась. Так старалась… чтобы ты узнал, какой я стала. Взрослой, сильной. Училась, работала. Я стала совсем другой. Я так хотела, чтобы ты приехал и увидел. И ты приехал, но, Илья… пять лет!

— Ты умница. Я все знал, все видел.

— Пять лет! Гребаные пять лет! Это целая жизнь! Ты просто пропал! Я так тебя любила, так ждала! Но… это слишком долго. Я устала ждать.

— Я понимаю, — кивает он. — Сейчас все иначе. Мы оба другие люди.

— Зачем ты приехал? Только честно?

Он кладет руки на руль, поглаживает пальцами. Они сплошь в мелких шрамах. Слегка приподнимает брови.

— Так я зайду на кофе? — Поворачивает голову и вопросительно смотрит на меня.

— Илья, больше не говори мне, что это я тебя бросила. Не смей. Никогда на свете. Если бы ты только знал, как я тебя ждала, у тебя бы язык не повернулся.

— Ты могла бы приехать в любой день. Мой адрес не был секретом.

— Ты не звал.

— Ну и что?

— Вдруг ты бы не открыл мне дверь?

— Как ты мне тем летом?

Я выставляю ладонь, требуя, чтобы он замолчал. Предупреждающе качаю головой и выхожу из машины. Иду в подъезд, не оглядываясь. Мы были вместе не так долго, и за это время я ошибалась много раз, но он всегда угадывал, что у меня внутри. Откуда-то знал, что я чувствую, видел мою любовь. Насквозь меня видел. Он постоянно повторял, что я смогу все на свете! Что я хорошая, что у меня есть стержень. Что я настоящая принцесса. Он должен был простить мне тот день, когда я забрала свои вещи. И приехать за мной. Он должен был так сделать!

Мне было всего двадцать лет, я ни в чем не виновата!

Когда через десять минут выхожу гулять с Газировкой, «прадика» уже нет на прежнем месте. Мы бродим туда-сюда около часа — мне хочется подышать свежим воздухом, подумать. Потом я заваливаюсь в кровать и дрыхну до следующего утра. Просыпаюсь, только чтобы сходить в туалет, погулять с собакой или попить чаю.

Утром в воскресенье плачу. Едва просыпаюсь — и сразу навзрыд. Сжимаю заветный крестик, подношу его к губам. И плачу, плачу. Ну почему я послушала всех этих людей?

Почему не поговорила с мужем? Почему не дождалась его с допроса? Мне было так страшно!

Но… ему, наверное, тоже.

Я не знала, что друзья моего отца приезжали к его родителям. Но. Боже, я ни разу не спрашивала. Ничего не сделала, чтобы узнать!

Телефон снова вибрирует, я беру трубку и снимаю блокировку. Так, десять пропущенных и куча сообщений, практически все от Сережи. Остальные от друзей и родных — все, кто видел ролик, решили поздравить меня.

По первым двум эсэмэс от Сергея я понимаю, что парень раскаивается. Был слишком резок, несправедлив.

Нервы, нервы, нервы, вот и психанул. Выплеснул на меня, теперь жалеет.

Отправляю Сережу в бан. Давно я не посылала так людей, как вчера в его машине. От души высказалась! Даже если он меня обидел не специально, мой трехэтажный мат всегда будет стоять между нами. Я думала, за годы работы рядом с Верой совсем разучилась ругаться, но нет. Словарный запас на месте.

После прогулки долго отмываюсь под душем, потом иду на кухню, чтобы сварить кашу.

Внезапно Газировка, дремлющая под столом, срывается с места и несется в прихожую. Для нее это необычно, она даже Нине так не радуется! Следом раздается звонок в дверь. Я не ждала гостей, поэтому вздрагиваю от неожиданности. Неужели Сергей?

Мало ему эпитетов? Так я сейчас добавлю парочку. Иду открывать, мимоходом бросаю взгляд на Газзи, которая ведет себя все страннее! Лежит и поскуливает, смотрит на дверь жалобно. При этом отчаянно молотит хвостом. Кажется, ей даже больно — так стучит, бедная.

— Газзи, хорошая моя, кто же там?

Я делаю еще пару шагов. Крестик жжется.

Боже… Боже мой…