Полина

Влада хвалилась, что у нее в первый раз не было ни боли, ни крови. Просто сразу нормально. А где-то через неделю она уже начала получать удовольствие. Олеся чувствовала боль, но терпимую. Да и неприятные ощущения появились скорее потому, что не смогла расслабиться. Все время ждала чего-то ужасного, боялась. Крови тоже почти не было. Я думала, что мне повезет так же, если не больше. Ведь я сама этого хотела, изнывала от нетерпения. Да и переспала не просто от скуки с каким-нибудь симпатичным парнем, а с любимым мужчиной.

С мужчиной, о котором мечтала каждый день с тех пор, как услышала его голос по телефону. И которого предала.

Так мне и надо.

Кажется, что у него не член, а раскаленная наждачка. Ощущения такие, будто он на части меня разрывает. И внутри одна сплошная рана. Я терплю, конечно, губы кусаю. Потом стискиваю их до такой степени, что они немеют. Чтобы ни звука не просочилось, чтобы никто из родных и гостей нас не услышал. Ногтями по стене царапаю, потом впиваюсь ими в ладони, стараясь переключиться. Думаю только об одном: скорее бы этот кошмар закончился. Но Ветров продолжает иметь меня, раня каждым движением. Не понимаю, как ему это может нравиться. На глаза наворачиваются слезы — я молчу, пытаюсь их проморгать, а они по щекам катятся, предатели, на пол капают. Мне хочется, чтобы он сам как-то догадался, понял, почувствовал…

Илья не замечает вообще ничего.

Наваливается на меня всем огромным телом, дышит шумно, напирает, словно хочет быть еще глубже. Будто намерен и вправду порвать меня на куски. Сперва я думаю о том, что, если все вытерплю, он простит меня. Ставлю цель себе такую. Простит мою страшную ошибку, и все станет хорошо. Он ведь сказал, что полюбил. Вот только что.

«Я полюбил тебя, так сильно полюбил».

Черпаю силы в надежде и терплю этот бесконечный невыносимый секс ради нас с ним.

Но в какой-то момент начинает казаться, что я просто умираю. От режущей страшной боли рассудок плывет. И мне становится все равно, простит он меня или нет. Лишь бы закончил мучить. Я зажимаюсь сильнее, обхватываю себя руками. Он наконец оставляет мое тело в покое, и я падаю на корточки, обнимая саму себя. Кровь стекает по ногам — я касаюсь красных капель пальцами. Ее не слишком много, не как во время месячных, конечно, но от одного вида меня мутит. Это ведь моя кровь, из моего тела.

— Поля, Полечка, — слышу знакомый голос рядом.

Илья тоже приседает, тянется ко мне, но я отшатываюсь и впечатываюсь в стену, ударившись виском. Его голос всегда был синонимом безопасности и покоя — сейчас он вселяет в меня ужас.

— Я не буду больше. Да что ж такое, почему ты не сказала… — Он выглядит растерянным.

— Я говорила много раз! Ты тупой, что ли? — спрашиваю, всхлипывая.

— Иди сюда. Не бойся, пожалуйста. Я не трону.

Что-то в его тоне есть такое. Я глупая, снова верю этому мудаку и доверчиво тянусь. Обнимаю за шею крепко-крепко. Он в ответ делает то же.

— Тупой, еще какой тупой, — не спорит. Потом добавляет будто сам себе: — Я его убью.

— Скотина ты, ненавижу тебя, — говорю и снова всхлипываю. Заставляю себя рыдать тихо: вдруг по коридору кто-то пойдет и услышит.

Какой ужас: у меня отец дома и гостей половина города, а я тут с Ветровым… на полу рыдаю. Утыкаюсь в его рубашку, которую он даже не снял. Не потрудился раздеться! Вдруг такая злость берется откуда-то! Дескать, какой смысл, если через пять минут опять одеваться? Я-то голая для него! Полностью!

Сжимаю пальцы в кулаки и ударяю его по спине. Снова и снова. Сначала легонько, а потом со всей дури. Жду, что скрутит так же, как пять минут назад. Справиться с ним у меня не получится — это я уже поняла.

Илья не отталкивает, терпит.

Лишь к себе прижимает. Крепко. До боли в ребрах, но эта боль терпимая. Ее я люблю — она о заботе, а не о том ужасе, когда разрывают без анестезии на части. Когда лицом к стене стоишь, обои перед собой видишь, а не глаза любимого человека. Когда партнеру плевать, что с тобой происходит.

Он прижимается губами к моему виску. Я намерена прекратить плакать немедленно, но слезы сами собой льются, остановиться не могут.

Выдыхаюсь я довольно быстро, перестаю его колотить и затихаю. Немного холодно, на полу же сидим, и я прижимаюсь ближе. Он кутает меня в объятиях, поглаживает по спине.

— Ты замерзла, давай тебя оденем? — говорит хрипло.

— Ты мне отомстил, да? — спрашиваю. Сегодняшний вечер полон открытий.

Он молчит. И бесит тем самым неимоверно!

— Как давно ты знаешь? Ты ехал ко мне домой с целью отомстить? Или он сказал тебе уже на приеме? Я должна это знать, Илья. Ты не понимаешь, что ли, как это важно?!

Он встает, поднимает меня на руки и относит в постель. Укладывает. «Да, мать твою, уходи теперь! Убегай, оставь меня одну! Трус!» — думаю я со злостью, пока он надевает трусы, брюки. Но не уходит. Садится рядом, закутывает меня в покрывало. Его забота откликается клокочущим раздражением. Лучше бы ушел, ей-богу! Злит неимоверно! Мне по-прежнему больно, плохо и обидно.

— Почему ты не уходишь? Что тебе еще надо?

— Полин, я уйду, без проблем, как только скажешь…

— Проваливай! — перебиваю.

Он делает короткую паузу, потом заканчивает мысль:

— Но, может, сначала обсудим ситуацию? Выслушай меня, потом я выслушаю тебя. Я тебе обещаю, что больше не трону.

Молчу. Затем робко киваю.

— Я слушаю, — говорю тихо.

— Поль, мы со Славиком дружим с тех самых пор, как отец уволился со службы по состоянию здоровья и мы с семьей вернулись из Германии в Россию. Мне тогда весело пришлось. Представь, на дворе двухтысячные. Я заявился в обычную школу в Зеленой Роще в красной кофте и широких импортных штанах, — говорит он спокойно. А потом добавляет на торт вишенку: — С мелированными волосами.

— Ты красил волосы?! — Я на мгновение улыбаюсь, представив себе эту картину. Всегда коротко стриженный Илья никогда не казался мне модником. — А фотки есть?

— Один год в седьмом классе. Фоток нет.

Илья снова путает окончания, неправильно произносит звук «р» и вместо звука «с» в начале предложения говорит «з». Акцент царапает уши, как другие не замечают? Он же просто очевиден!

— И акцент был, — говорю я.

— Да, сильный. Сейчас есть? — Он хмурится. — Я вроде бы его победил полностью.

— Когда нервничаешь, прорывается.

— Возможно, не замечал, — продолжает Илья меня забалтывать, и я охотно ведусь. Об этом он раньше не рассказывал.

— Красная кофта, широкие штаны, акцент… — перечисляю. — Все телочки были твои.

— Чему местные пацаны не обрадовались. Славик, конечно, за меня не дрался, но поддерживал морально. Помогал после всего добираться до дома. Оказалось, мы оба были заточены поступать в мед и планировали стать известными на весь мир хирургами — интересы сошлись. Постоянно соревновались в школе, потом в универе. Узлы (вязали на скорость. Далее так случилось, что мы в одно время оба запали на девушку и. Я не соревновался, честное слово. Она и правда мне понравилась, думал, у нас все серьезно.

— Инна?

— Славу она даже не рассматривала как кандидата, но он пообещал мне сравнять счет. А тут увидел, как много ты для меня значишь. Я… об этом вообще забыл. Не думал, что так выйдет. Я же говорю, что не соревновался. Это ж не узлы.

Я закрываю лицо руками. Славик был прав: Илья не простит. Никогда. Мне становится жаль, что я не умерла от боли, пока он меня трахал. Тогда бы не пришлось слушать все это и желать провалиться сквозь землю.

— Уйди, пожалуйста, — прошу жалобно. — Я тебя умоляю, просто уйди. Я не хочу больше говорить на эту тему.

Он не двигается с места.

— Вы помиритесь? — спрашиваю.

— Нет.

— Боже. — Я тру лицо. — Не нужно ссориться из-за меня.

— Не из-за тебя, просто дороги разошлись. Так бывает. Поля, Полин, Полечка, не гони меня сейчас. Видишь же, фигово мне. И тебе тоже. Давай как-то вместе.

— Ты отомстил, я получила свое. Заслуженно, признаю, но до сих пор все болит. Что тебе еще нужно?

— Чтобы не болело, — говорит он. Находит мои губы и целует.

Без похоти, осторожно. Я отворачиваюсь, но Илья не обижается и касается губами щеки. От этой нежности… щемящей нежности большого грубого мужчины у меня внутри осень начинается. Серость, печаль и раскаяние грудь сдавливают, да так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Желтые листья под ногами и тоска по упущенным возможностям.

Славик приезжал каждый день как на работу. Возил меня из универа в приют, потом домой. Отец ведь забрал «Лексус». Шоколадки дарил, мороженое, да и вообще был таким милым, уступчивым. Об Илье много рассказывал, страсть как интересно было! Он… я думала, его Ветров попросил обо мне заботиться, развлекать, присматривать. Поэтому потеряла бдительность, подпустила к себе. Мы болтали, общались, шутили.

Однажды он пригласил вместе посмотреть крутой фильм. Домой я к нему не поехала, хватило ума отказаться — мы прям в машине смотрели, на планшете. На заднем сиденье. И мне было весело, я чувствовала себя в безопасности. Переглядывались, улыбались. Я такая дура! Илья ведь сказал перед этим, чтобы соблюдала дистанцию!

А я подумала, что такого? И он меня поцеловал. Сначала тыльную сторону ладони, потом плечо, шею. Обнял, притянул к себе. Провел рукой по бедру, за задницу трогал — я в джинсах была. Я не поняла, как это вообще получилось. Столько комплиментов он мне наговорил, я растерялась — приятно было. И в первую секунду будто хотела его поцелуев, а потом резко одумалась. Осознала, что происходит. Оттолкнула его, конечно. Но поздно было, ведь предала любимого. Спровоцировала его лучшего друга, дала повод. Славик сам мне это сказал.

— Я не понимаю, в какой момент все вышло из-под контроля! Какое-то затмение нашло. Как вспышка. — Вижу, что Илья отворачивается, и быстро продолжаю: — Он ведь каждый день приезжал, я будто… привыкла к нему. Мы все время только о тебе и говорили, еще о Даше, о твоих родителях. Я не думала, что до этого дойдет. — Закрываю рот ладонью. — Потом так плохо стало.

— Полина, я решил, что ты с ним переспала, — говорит он серьезно.

— Не-ет, но он хотел. Заявил, что, если я не соглашусь, он все тебе расскажет. А ты не простишь. Даже вот то, что было, никогда не простишь. Мне очень страшно стало. Ты ведь предупреждал, что ревнив и категоричен. А я так радовалась, что мы вместе! Каждое твое сообщение по сто раз перечитывала, клянусь! Ждала тебя! Я испугалась. Пригрозила Славе, что если он хоть слово тебе скажет, то я папе нажалуюсь, и тот его по стенке размажет! Он все равно рассказал, да? Ппц ему.

— Поля-Поля, — качает Илья головой. — Перестань уже одна воевать со всем миром. Ты пока еще маленькая девочка, а противников выбираешь не из своей весовой категории.

— Ты считаешь меня шлюхой?

Он молчит. Я продолжаю:

— Хорошо, что поговорили: мне тяжело было на душе. А сейчас иди. Пожалуйста, если и правда любишь, уйди и оставь меня поплакать, — произношу я в полном ужасе от того, что он послушается и действительно уйдет. Навсегда.

— Поля, ты меня тоже пойми. Постарайся, по крайней мере. Мне нелегко вот так проглотить и переварить. То ты со мной, но пока меня нет — с моим другом. Потом снова о любви мне говоришь. Ну как так-то? Я ж… верить тебе хочу. Ну, а как верить? Ты очень красивая и сексуальная девочка — не будут с тобой мужики просто фильмы смотреть. Может быть, есть исключения, но я пока не встречал дружбы между мужчиной и женщиной.

— Сам мне дружить предлагал.

— Потому что нравилась ты мне очень.

Мы молчим.

— Тебе еще больно? — спрашивает Илья, спохватившись. — Кровь остановилась?

— Да, намного лучше.

Снова молчим.

— Я думал, что вы уже. Если бы знал, я бы не стал, — говорит он. — Слава дал понять, что вы спали.

— Он солгал. Так далеко не зашло.

Илья смотрит в одну точку. Я добилась его любви, а потом разочаровала. Мне кажется, он сейчас ищет аргументы. Хоть что-то, чтобы простить меня. Не находит.

— Больше не повторится, — заверяю я.

— Как и с сигаретой?

Я отворачиваюсь. Снова молчим. Он вздыхает. Все плохо. Очень плохо.

— Перепугала ты меня только что до смерти, Полина, — говорит Илья. — Больше не терпи никогда. Ни с кем.

Он не лжет: я слышу акцент. Та дерзкая медсестра Женя ни разу не слышала, а я постоянно слышу. Он нервничает.

— Я подумала, что если потерплю, то ты оценишь.

— Нет, так больше не делай. Мне сейчас сдохнуть хочется.

Мы снова отворачиваемся друг от друга. С первого этажа доносится веселая музыка. Вероятно, пришло время торта. Он у нас в три яруса — с Настей две недели назад ездили выбирали. Дегустировали. Все было так хорошо тогда, просто прекрасно! Я скучала по Ветрову, злилась и не ценила.

Илья первым нарушает молчание:

— Узлы я, кстати, вяжу лучше его. У него руки деревянные, медленные. Я иногда думаю, может, послать к черту службу и тоже уйти ваять сиськи? Никаких командировок, никаких приказов. Сам выбираешь, когда, где и чему учиться. Спокойно ездишь на конференции за границу, обмениваешься опытом с коллегами. Меня, например, не пускают. А я бы хотел. Опять же деньги, престиж. Много денег.

— Ты во всем лучше его, — говорю я и тут же жалею.

Он вздрагивает самым натуральным образом. Сравнила. Боже, ну что я делаю-то?

— Ты мне всю душу изорвала за эти полгода, — произносит он, повернувшись. — Ну как можно быть такой невинной девочкой и жестокой сукой одновременно?

Мы смотрим друг другу в глаза.

Потом вместе тянемся и обнимаемся. Илья находит мои губы, на этот раз я отвечаю. Охотно и всей душой. Вцепляюсь в него, притягиваю к себе. Наши языки двигаются медленно, переплетаются. Он очень часто дышит, он хочет меня. Я уже догадалась: в первый раз он не кончил. Как только понял, что мне плохо, остановился.

Мы почти не трогаем друг друга, просто целуемся, Илья ложится сверху, нависает. Я очень хочу его внутри себя, хочу, чтобы ему было хорошо, чтобы он забыл обо всем плохом. Больше ни о чем думать не могу — сил нет.

— Поль, 111–111–111… — Он обхватывает мое лицо ладонями. — Не спеши, торопыга. У меня больше нет презервативов.

— Давай без.

— Нет, — качает головой. — Я не буду рисковать. Тебе рано.

— Возьми в тумбочке. Они там уже год лежат, чтобы папу позлить.

Он усмехается, но не двигается с места. Я обнимаю его руками и ногами. Илья утыкается в мою шею, молчит.

А потом в дверь стучатся. Мы оба напрягаемся, Илья поднимается на руках и смотрит на меня, решая, что делать. У меня же в голове ни одной идеи, лишь шелест осенней листвы, которую гоняет горячий летний ветер.