Эти длинные стихи, кажущиеся временами прозой, я посвящаю Свято-Софийскому социальному дому. Те, кто там работает, называют его просто Домиком. Я благодарен Ирине, третьей героине главы «Три портрета», за возможность быть внутри, хотя мы большее время были снаружи. Потому что мы гуляли, но прежде.

Ирина встретила меня у ворот

показала придомиковое пространство с детской площадкой, с насаждениями, цветами, которые еще держатся, не поддаются осенней хмари

Потом мы вошли в домик.

Я переобулся, надел зеленые тапочки, снял с себя куртку, повесил ее на крючок, на котором уже висела чья-то куртка

я очень волновался, как я буду там на втором этаже, куда мы скоро поднимемся

мне нужно было вымыть руки, я пришел с улицы. Еще утром я был в поезде, возвращаясь с гастролей, мне нужно продезинфицировать руки, посмотреть на себя волнующегося в зеркало. Как перед спектаклем увидеть и снять волнение, оставить его в отражении

Мою руки в специальной ванной комнате

Где широко-удобно-комфортно

Нет острых углов. Пространство обито мягким, чтобы не дай Бог ничего

Вымыв руки, прохожу в столовую, сажусь за большой стол, пью кофе, который мне приготовила Ирина

Спасибо, без сахара

Но прежде меня встречает Даня

С меня ростом, худой, берет меня за руку, крепко так берет, второй рукой бьет себя по виску. Сильно. Больно ему и мне, берущему часть боли на себя. Рядом с ним всегда сопровождающий. Лена, они давно вместе, проросли друг в друга, что стали даже чем-то похожи между собой.

Даня крепко меня держит

Мое тело в зажиме, плохо мне подчиняется

Я иду за ним, куда-то, зачем-то, за Даней

Он только мычит и ведет меня к двери, туда, откуда мы недавно пришли с Ириной

Там лифт и спуск вниз, на первый

Даня всех незнакомых ведет к двери на выход, на воздух, не потому, что он хочет, чтобы незнакомец поскорее ушел

Даня любит гулять и приглашает меня, всех на природу

У Дани синдром кошачьего крика (Синдром Лежена), но сейчас это неважно

Это все можно загуглить и увидеть, разобраться в клинике, но это дело не первой важности. Я сделал это, уже выйдя с территории Домика.

Важно то, что Даня меня куда-то ведет

Важно то, что Лена успевает перехватить его сильную руку и увести в другую комнату. В другой комнате Даня берет в руки разговаривающего, плюшевого Лунтика и забывает обо мне и о том пути, который он мне только что предлагал.

Я пришел в Домик в тот момент, когда все собирались на прогулку.

Дети и взрослые, сопровождающие и ведомые

Зимой подготовка к улице — процесс долгий, сейчас — все проще. Сегодня тепло. Говорят, последний почти летний день.

Я возвращаюсь в столовую, пью кофе, отхожу от первого прикосновения. Смотрю из открытой двери, как ребят собирают на прогулку. Слышу прерывистую ноту фа. Смыкание связок, юношеских, баритоновых. Снова — фа. У меня абсолютный слух, и, судя по всему, у того, кто смыкает звук, тоже. Это Федя. О нем я уже писал в «Трех портретах». Дочитайте этот длинный нестих и вернитесь к той главе, отмотайте назад. В книге это возможно.

Я тоже вернусь туда, когда допишу этот текст.

Федя не видит. Теперь я вижу это своими глазами. Ему двадцать. Теперь я тоже это вижу по редкой щетине и тонким усикам. Федя любит петь. Ирина поет антоновскую «Мечту», и он тут же повторяет мелодию. И рефреном между вставляет тему джингла «Радиооооо сееемь». Вы наверняка помните эту тему. Я, оказывается, помню. Федя напомнил.

Я спел для Феди и других ребят песню про лето из спектакля, который я сейчас ставлю. После первого прослушивания Федя уже знал мелодию. А она непростая, витиеватая. Федя пел ее фрагменты, улыбался, и мне казалось, что он видит меня. Нет. Не меня, мой голос, ту мелодическую нить, которая плетется-льется из меня. Одна из девочек заплакала и громко закричала. Ирина сказала, что она очень чувствительна к звукам, даже самым тихим. Сопровождающий Игорь отвез ее обратно в Домик. А слезы на черепице остались. Здесь все рядом. И песня, и слезы, и счастье.

Потом из Домика выехала Катюша, вместе со своим сопровождающим. Она в группе «Шустриков», они выезжают из Домика на занятия в спецшколу.

Ирина сказала, что Катя очень любит читать стихи. — Катя, прочти!

И Катя, ничуть не стесняясь, прочла монолог Катерины. Тот самый. Читала хорошо, не раскрашивая слова, плотно, сдержанно. Она, кажется, знает все про себя и про свою тезку. Они не взлетят. У одной — коляска, у другой — край и Волга. Почему люди не летают так, как птицы? Я советую Кате вложить подтекст в слово — летает. Летает — знак равенства — любит. Она действительно хорошо прочитала, и с ней можно и нужно говорить не только о тексте, но и о том, что скрывается за ним. К Кате приходит педагог, и они занимаются игрой на фортепиано. Ирина поставила с Катей восточный танец рук и глаз. Моя педагог по танцу тоже всегда мне говорила: «Переводи акцент на глаза, это тебя спасет». Глаза — это все, это главное. Скоро этот длинный нестих кончится, скоро кончится и эта странная книжка. Она уже давно живет своей жизнью, дышит как хочет, встречает того, кого хочет встретить, не отпускает от себя тех, кого встретила однажды неслучайно, поет им песни, смыкает и размыкает связки.

Я смотрю в хитрые, острые глазки Кати, я вижу в них предчувствие нашей будущей встречи. Ведь скоро я вновь приеду в Домик, но уже с концертом. Сяду за фортепиано и буду петь, петь, петь. Для тех, кто любит громкие и не очень звуки.

Я смотрю в мутные глаза Феди, я верю, что он видит что-то большее, видит то, что я не увижу никогда. Как он красив. Федя, теперь нота фа, которую ты так любишь, навсегда будет связана с тобой, сколько бы лет ни прошло. Как они все красивы, жители Домика. Те, кто в колясках, те, кто на самокате, кто на специальной машинке для перевозки, те, кто держит за руку, кто держится, кто говорит с тем, кто не понимает тебя на нашем, первом, житейском уровне, но понимает на другом. Как дорасти до этого понимания?

Вокруг Домика на коляске наматывает круги Ульяна. Красивая девчонка с длинной косой, лет десяти. Поворачивает коляску, умело паркуется. Опытный водитель. Здоровая, бодрая на вид, что с ней, спрашиваю Ирину. Ульяна — дочка нашей сотрудницы, здесь с четырех лет, просто балуется.

Потом Ульяна берет коляску, в которой сидит другой Даня (синдром Дауна, ДЦП), и катит его, все сама, сама, катит вокруг Домика, с ветерком и смехом. С четырех лет она уже все знает о жизни. Хорошо, почти все. Круг за кругом, вокруг Домика. Ульяна хочет быть врачом, что еще тут сказать.

Завтра начнется новый сезон в театре. Поворотный, непредсказуемый, честный сезон. Говорю все это, стоя на берегу, не Волги, конечно, нет. На своем берегу. Я очень изменился за это лето. И внешне, и внутренне, и формой, и содержанием. Изменился, но не изменил себе. Хотя мог, не единожды. Что-то удержало, спасло, в последний момент остановило. Сколько в человеке может уместиться дурного, низкого, мы знаем, и очень боимся этого знания. А сколько может уместиться любви? Ведь даже порой не догадываемся. Стенки грудной клетки разъезжаются, с горячей, теплой болью туда попадает Домик со всеми его обитателями, имен которых я еще не выучил. Выучу.

Да, это не Дом. Это Домик. А точнее, его филиал, живущий во мне, до новой встречи.

Да, это нестих. И это неважно.