Строками, которые вы только что прочли, я собирался завершить «Книгу о Шелке», ибо больше мы его не видели. Сим дополнением я отвечаю на критические замечания и вопросы, адресованные нам теми, кто прочел предыдущие разделы, выправленные и переписанные Крапивой (ее почерк куда разборчивее моего).

Многие из вас призывают меня пересказать всю эту историю от собственного, подлинного лица, ограничившись лишь тем, что видел я сам, и, по сути, сделав себя главным ее героем. Отвечу: подобный рассказ по силам написать любому из вас. Перо вам в руки, дерзайте.

Моя задача не в том, чтобы (как вам угодно) попросту описать, каким образом мы, рожденные в Вироне, добрались до Синего, но в изложении истории патеры Шелка – виронского кальда во время нашего отбытия, величайшего, удивительнейшего из известных мне людей. Историю эту я, о чем уже предупреждал, намеревался назвать «Книгой о Шелке», а вовсе не «Прибытием Звездопроходцев» или любым из множества прочих (и зачастую в той же степени идиотских) предложенных мне названий. В итоге она стала широко известна как «Книга Длинного Солнца», поскольку читает ее в основном молодежь – те, кто не помнит нашего Круговорота Длинного Солнца либо рожден уже после Дня Высадки. Что ж, я не против. Называйте как заблагорассудится – главное, чтоб читали.

Критикам нашим скажу так: с патерой Шелком и я, и Крапива были знакомы лично. Внешность его, и походку, и голос я помню по сей день – в молодости (о чем вы уже читали) даже понес наказание за то, что чересчур хорошо ему подражал, а Крапива знала его ничуть не хуже меня.

По крайней мере, настолько же хорошо оба мы знали майтеру Мрамор, носившую также имена Моли, Молибден, Магги и Магнезия (последнее – ее изначальное имя). До тех пор, пока мы не достигли отроческих лет, она была нашей наставницей в палестре на Солнечной улице, а после ее сменили майтера Мята и майтера Роза. Шелк искренне любил ее, доверял ей, и я, правду сказать, нередко думаю, что с его приходом у нее появился предмет страстных ее мечтаний, ребенок, пусть даже сама она этого не сознавала. В свою очередь, она доверяла нам, когда мы под ее руководством трудились во Дворце Кальда, когда вместе с нею летали на воздушном корабле, во время путешествия сквозь бездну, и здесь, на Синем. Во избежание путаницы я на протяжении всего повествования называл ее майтерой Мрамор. Готов поручиться, женщины практичнее и лучше нее не найти.

Во время полета в Майнфрейм нам нередко представлялась возможность увидеть и даже послушать Чистика, хотя разговорчивостью он вовсе не отличался. Кроме того, работая во Дворце Кальда, мы многое слышали о нем от работавшей вместе с нами Синели. Нет, вопреки подозрениям некоторых из читателей, услышанного от Чистика на исповеди Шелк нам не раскрыл, хотя о самой исповеди, состоявшейся после встречи в «Петухе», мне рассказывал. О том, что Чистик насмерть забил человека ногами, знал весь квартал – вполне вероятно, это и был один из отпущенных ему Шелком грехов. Кроме того, Синель по секрету призналась Крапиве, что Чистик дважды избил ее, и описала оба случая довольно подробно.

Читатели не раз и не два упрекали меня в обелении образа Чистика. Ничего подобного: скорее уж я сверх меры его очернил. Не нравился он мне настолько, что даже сейчас, многие годы спустя, относиться к нему беспристрастно для меня весьма, весьма тяжело. Подчеркнуть я старался следующее: был он здоров, изрядно силен, на вид – отнюдь не красавец, с такой густой бородой, что, даже только что побрившись, казался небритым, и хотя слыл человеком отважным и щедрым, немногие, кроме Шелка, Синели и Кошака, поминали его добрым словом.

Однако, как мне ни трудно отнестись по справедливости к Чистику, гораздо труднее сохранить беспристрастие в отношении Гиацинт. Исключительная красота стала ее благословением и в то же время проклятием. Практически необразованная, непомерные амбиции, грубый нрав… В присутствии Крапивы она неизменно красовалась передо мной, выламывалась, нагибалась, демонстрируя декольте, задирала юбки якобы затем, чтоб поправить чулок, и так далее, а если Крапивы рядом не случалось, набрасывалась на меня с руганью, стоило только взглянуть в ее сторону. Все человеческие отношения для нее сводились к деньгам, власти и похоти, а Шелка она понимала куда хуже, чем Клещ – ее.

Осмелюсь предположить, немногим из нас доводилось встречать женщин, подобных генералиссиме Мяте, а в точности описать ее образ для тех, кому в этом смысле не посчастливилось, весьма и весьма нелегко. Маленького роста, лицом свежа, остроноса, темно-русая челка делит лоб надвое почти до самых бровей… В обычных разговорах ее голос звучал негромко, робко, совсем как в классе, но стоило возникнуть надобности в быстрых, решительных действиях, от хрупкой крохотной сибиллы не оставалось и помину. Взгляд ее сверкал огнем и сталью, а при первых же звуках голоса раненые бойцы, казалось бы, неспособные устоять на ногах, хватали оружие и шли в атаку вместе со всеми. Не сдерживаемая подчиненными, она вела свои силы в бой лично, без страха опережая самых бесстрашных, а на ходу подбадривая отстающих громкими криками. Если бы не Бизон с капитаном Сервалом, ее наверняка убили бы уже на второй день.

В качестве полководца она лучше кого бы то ни было понимала необходимость простых и действенных планов, которые можно претворить в жизнь, прежде чем изменится положение – вот это-то, вкупе с даром вселять в сердца потрясающую преданность, и стало краеугольным камнем ее успеха. Многим она известна прежде всего как генералиссима Мята, однако я на протяжении всего повествования именую ее майтерой, как и ее духовную сестру, майтеру Мрамор. К утверждению Шелка, будто воинственность получена ею от Богини Любви, придралось куда меньше читателей, чем я ожидал, хотя мне лично оно кажется изрядно неправдоподобным. Впрочем, Крапива полагает, что точно такое же бесстрашие способны проявлять многие женщины, подобно ей, вдохновленные любовью к родному городу и почитаемым ими богам… ну что ж, как у нас теперь говорится, любви не страшны даже ингуми в полночный час.

Личного разговора с Кровью ни я, ни Крапива не удостоились, однако оба мы видели и слышали его, посещавшего наш мантейон, а после стали свидетелями тому, как Кровь с Мускусом поднесли в дар богам белых кроликов. Беседы Крови с Шелком и майтерой Мрамор изложены нами с их слов. По всему судя, они отыскали в нем столько хорошего, сколько мне либо Крапиве не удалось бы разглядеть ни за что.

Доктора Журавля мы с Крапивой даже ни разу не видели, однако встречавшейся с ним майтере Мрамор он пришелся по сердцу, и Шелку тоже. Синель, знавшая его весьма близко, рассказывала, что на раны и хвори он смотрел, точно мясник на поросят да бычков, и я постарался хоть как-то, хотя бы отчасти, передать сие на письме. Судя по рассказам Шелка, в Сфингу он верил не более, чем в любого из прочих богов, а получив неоспоримые доказательства ее существования, попросту переключился бы с осмеяния тех, кто в нее верует, на осмеяние ее самой.

Характер Наковальни сложен из описаний Реморы и наших собственных наблюдений во время полета в Майнфрейм. Выглядел он невзрачно, что, вероятно, и побуждало его постоянно отстаивать собственную значимость, однако отваги ему было не занимать. На воздушном корабле мне довелось видеть, как он «зачаровал» пулевое ружье, сунув палец под спусковой крючок, а после выхватив оружие из рук караульной, безуспешно пытавшейся выстрелить.

Многие читатели требовали, чтоб я включил в эту историю описание нашего похода по подземельям к шлюпкам и полета сквозь бездну. Вновь предлагаю им взяться за сей труд самим. Дерзайте, перья вам в руки и Склеродерма в пример. (Кстати, воспоминания Склеродермы хранятся у ее внука, а тот позволяет визитерам снимать с них копии.) Здесь я изложу лишь самое необходимое, дабы обрисовать личность ингума, известного нам с Крапивой под именем патеры Кетцаля, Его Высокомудрия Пролокутора Священного Нашего Града, Вирона. Не сомневаюсь, употребленное мною в данной связи, слово «личность» вызовет множество возражений: личного, дескать, в этаком чудище не больше, чем в том же гусе… однако те, кому доводилось ловить и приручать гусов, свидетельствуют, что характером гусы разнятся меж собой по крайней мере не меньше, чем собаки.

Для нас Кетцаль был вовсе не ингумом, но почтенным древним старцем, человеком мудрым, участливым, верным соратником и другом Шелка. Именно ему, не кому-нибудь, мы с Крапивой, вернувшись под землю, передали сказанное Шелком на прощание. Выслушав нас, многие пожелали вернуться наверх, отыскать Шелка и помочь ему в поисках Гиацинт, но Кетцаль строго-настрого запретил возвращаться, напомнив, что это противоречит наказу самого Шелка, и повел нас подземными коридорами в направлении озера.

Вскоре мне вспомнилось нечто, услышанное на борту воздушного корабля от Реморы, а именно – как Кетцаль таинственным образом исчез, будучи загнан Пауком в подвал разрушенной виллы Крови. Путь под землей оказался изрядно долгим; со временем усталость одолела даже самых выносливых, а Кетцаль вовсе отстал почти от всей нашей разрозненной компании, и вот тогда мне выпала возможность спросить, как он это проделал.

– Ступай рядом, сын мой, – велел он, опустив руку мне на плечо.

До сих пор помню, какой легкой, бескостной казалась его ладонь сквозь тонкую куртку… будто на плечи, пониже затылка, накинули мягкий кожаный ремешок.

– Мне за всеми уже не угнаться. Поддержишь меня? Ты молод, крепок, силен… и вдобавок по сердцу патере кальду.

Я ответил в том смысле, что хотел бы на это надеяться и что патера Шелк неизменно был ко мне добр.

– Не сомневайся, ты ему нравишься. Отзывается он о тебе тепло, и о тебе, дитя мое, тоже. Хорошие вы детишки… не удивляйтесь: для меня и родители ваши – что дети. Как говорится, нет дурака глупей старика! Вот вы, женщины, с годами, напротив, мудреете, дитя мое… а на самом-то деле вы оба уже совсем взрослые, хотя вряд ли сие понимаете.

Мы с Крапивой поблагодарили его на добром слове.

– К сожалению, я за всеми не поспеваю. Как та толстуха. Но не бросать же ее, верно? Не бросать же их здесь… а нести ее мы не сможем: чересчур тяжела.

Одет он был в ризы обычного авгура, однако посох, символ духовной власти, взял с собой и опирался на него при ходьбе.

Я сказал, что ради Склеродермы и многих других нам вскоре придется сделать привал, и предложил пойти вперед – пускай он только объяснит, что искать.

– Мне хотелось бы, чтоб ты поспал, сын мой, – ответил Кетцаль, однако, странно причмокнув губами, вдруг передумал. – Нет, лучше постой на страже. Не сморит тебя?

Я твердо заверил его, что не засну.

– Прекрасно. Кто-то ведь должен, а я не смогу. То и дело дремота одолевает, хоть юного Ремору спроси. И идти с такой быстротой не могу, однако ж вынужден поторапливать всех вокруг… Как затейливо шутят порою боги! Есть ли у тебя оружие, дитя мое?

Крапива отрицательно покачала головой, а я объяснил, что она прихватила с воздушного корабля иглострел, но отдала его мне, и предложил вернуть иглострел ей.

– Оставь у себя. Оставь! Будешь стоять на страже, пригодится.

С этим Кетцаль повернул ко мне голову. Знай я в то время о ряженых ингуми, необычайно длинная, сплошь в морщинах, шея выдала бы его истинную природу немедля, однако мне и без этого вдруг сделалось страшно: во взгляде его больше не чувствовалось ни мягкосердечия, ни теплоты. Казалось, передо мной маска… а может, лицо поставленного на ноги трупа.

– Ты ведь не станешь стрелять в меня? – спросил он.

Естественно, я заверил его, что не стану.

– Видишь ли, я буду прогуливаться. Как всегда. Возле Дворца меня видят всю ночь напролет. Говорят, будто это мой дух, будто я покидаю тело и брожу по ночам… поверишь ли ты в такое, дитя мое?

– Конечно, Твое Высокомудрие, – кивнула Крапива, – если ты сам подтвердишь.

– Нет, все это вздор.

У меня создалось впечатление, будто он навалился на мое плечо всей тяжестью, однако оказался совсем не тяжел.

– Не верь в подобную чушь, кто бы ее ни нес. Просто я не могу уснуть, вот и брожу, полусонный, усталый, где придется. Будь добр, сын мой, крикни идущим впереди, чтоб шли быстрее: сам я совсем запыхался.

– Его Высокомудрие говорит, нужно идти быстрее! – крикнул я (хотя, возможно, выразился несколько иначе).

– Благодарю тебя. Вот теперь можно и остановиться. Пусть та толстуха с мужем нагонят нас.

Обернувшись, он призывно замахал обоим рукой.

– Здесь, в подземельях, опасно, – зашептала Крапива. – Наверняка опасно, иначе он бы так не торопился.

При этом она склонилась к самому моему уху, а голос понизила настолько, что я сам ее еле слышал, однако патера Кетцаль (каковым я считал его в тот момент) откликнулся:

– Так и есть, дочь моя, но мне неизвестно, насколько. Если сие неизвестно, действовать следует так, будто опасность весьма, весьма велика.

– А Паук? Он для тебя очень опасен был? – вставил я, воспользовавшись случаем вернуться к заданному вначале вопросу.

Кетцаль покачал головой, но не как человек, поворачивая голову вправо-влево: его голова колыхнулась из стороны в сторону, причем держал он ее почти прямо, лицом ко мне.

– Этот-то? Нисколько… хотя нет, весьма, ибо впустую расходовал мое время. Дел мне предстояла целая куча, оттого я и ушел, – пояснил он, залившись надтреснутым, тоненьким старческим смехом. – Исчез в темноте… так ведь сказал тебе юный Ремора? Знаю, кому-то он об этом рассказывал. Хочешь разобраться, в чем фокус?

Повернувшись ко мне спиной, он поднял ризы, прикрыл ими голову, а руки и посох спрятал, прижав к груди. Ползучие светочи, принесенные с собой первыми поселенцами, освещали тот отрезок коридора не хуже, чем всякий другой, однако Кетцаль словно бы вправду исчез – скрылся с глаз вместе с посохом и всем прочим.

– Вижу, Твое Высокомудрие, – подтвердил я. – То есть тебя не вижу.

Тут нас нагнали Склеродерма с мужем. Сама она, страдальчески морщась, ковыляла вперевалку со скоростью черепахи, а ее муж хромал напоказ: поглядите-де, как у меня болят ноги.

Крапива сообщила обоим, что Кетцаль о них беспокоился.

– Я за него самого беспокоилась, – проворчала Склеродерма, опершись на меня и мужа, точно на пару деревьев, опустившись на крылокаменный пол и стряхнув с ног туфли.

– Вы, мелюзга, несетесь вперед, как угорелые, – поддержал ее муж, усевшись рядом и тоже сбросив ботинки. – Куда там Его Высокомудрию за вами угнаться…

Вспомнив тревоги Кетцаля на их счет, я знаком призвал Крапиву сесть и подсел к ней.

– И твои вопли я слышала, – сварливо продолжила Склеродерма. – Прекрасно слышала, как ты кричал этим, впереди: быстрей, мол, быстрей!

В ответ я объяснил, что так распорядился Кетцаль.

– Кстати, а где он? – спохватилась Крапива. – Минуту назад тут был!

– Впереди, – ответил ей Балабан. – Я уж давненько его не видел.

Отдых наш продолжался, пожалуй, около часа, и все это время мы с Крапивой тревожились, как бы не потеряться, не отстать от остальных навсегда. Однако возможности отклониться от их пути нам не представлялось довольно долго: коридор тянулся почти по прямой с легким и, правду сказать, приятным уклоном книзу. Наконец мы набрели на боковой коридор, однако у входа в него нашли записку, подписанную Оленем. В ней говорилось, что написать ее велел Его Высокомудрие, что все продолжают идти главным коридором, и что всякому отыскавшему записку надлежит оставить ее на месте, дабы указать путь идущим следом.

Миновав еще около полулиги, мы услышали плач младенца и негромкий храп и вскоре догнали своих. И наши друзья, и соседи по кварталу, и моя матушка, и братья с сестрами – все они крепко спали. Склеродерма с мужем немедля легли, а я велел Крапиве тоже ложиться и, по возможности, хоть немного поспать. Едва опустив голову на мою куртку, она уснула не менее крепко, чем Склеродерма.

Усевшись рядом, я снял ботинки, растер усталые ноги и начал прикидывать, что делать дальше. С одной стороны, я обещал Кетцалю стеречь остальных и прекрасно помнил рассказы Шелка о тварях вроде собак, среди солдат называемых богами, а среди заключенных – бульками. С другой же – устал и проголодался я зверски, по отдыху истосковался давным-давно, а Кетцаль, попросив меня покараулить нашу компанию, насчитывавшую к тому времени больше четырехсот человек, не сказал ни слова о том, кто будет караулить меня, чтоб я тоже поспал час-другой.

После множества долгих, неторопливых (уставший, соображаю я крайне медленно) раздумий я решил честно постоять на часах, пока кто-нибудь не проснется, поручить караул ему и лечь спать.

Вскоре я вроде бы едва не уснул, не дождавшись замены, поскольку мне показалось, что из полумрака доносится негромкое хлопанье крыльев, как будто вдоль коридора, где-то в изрядном отдалении от меня, летит большая сова. Поспешно выпрямившись, я вскинул голову, прислушался, но не услышал ни звука. Спустя недолгое время меня осенило: да ведь Кетцаль жаловался на частую бессонницу! Рассудив, что, если ему снова не удается уснуть, он вполне может покараулить наших вместо меня, я поднялся и, с осторожностью огибая спящих, двинулся на поиски, однако Кетцаля нигде не нашел.

Словами не описать, как я был ошеломлен – ошеломлен и испуган! Снова и снова твердил я себе, что наверняка ошибся, что его черные ризы, должно быть, прикрыты одолженным у кого-то одеялом или плащом, и посему вглядывался в те же лица, которые рассматривал считаные минуты назад, пока искренне не поверил, будто способен составить словесный портрет каждого из спящих, да еще в точности указать по памяти, где он лежит. Среди нас имелось около дюжины младенцев, множество ребятишек постарше, немало женщин, а вот мужчин, считая патеру Ремору и Балабана, – не более сорока. Оценив соотношение, я твердо решил, что женщина – пускай даже девчонка – может покараулить спящих ничуть не хуже: в случае чего просто разбудит меня, и дело с концом.

И вот, наконец, мне пришло в голову задаться вопросом: что сделал бы в моем положении Шелк? «Наверное, помолился бы», – решил я и, опустившись на колени, сложив перед грудью ладони, смиренно склонив голову, начал молить Иносущего, сжалившись надо мной, горемычным, разбудить хоть одного из спящих поблизости, причем особо, недвусмысленно подчеркнул, что женщина либо девчонка тоже вполне подойдет.

Подняв голову, я увидел, что среди спящих кто-то сидит, а, разглядев в полумраке темные остекленелые глаза проснувшейся, сразу же понял, с какой издевкой Иносущий откликнулся на мои молитвы.

– Мукор, – зашептал я, – давай сюда. Поговори со мной, пожалуйста.

Ее лицо воспарило вверх, точно лик призрака, и невесомо, плавно поплыло вдоль коридора ко мне. Не догадайся я вовремя, что на ней попросту черное облачение сибиллы…

– Мукор, где твоя бабушка? – спросил я. – Здесь ведь была…

Оцените, с каким запозданием мне вспомнилось, что майтера Мрамор, спящая разве что изредка, – идеальная замена для меня в карауле!

– Ушла, – ответила Мукор.

Ни на что большее я, еще во Дворце Кальда запомнивший, как редко она раскрывает рот, не рассчитывал, однако секунду-другую спустя Мукор добавила:

– Ушла с человеком, которого нет.

Это уже несколько обнадеживало, но спрашивать, кто таков человек, которого нет, казалось бесполезным. Поразмыслив, я спросил, не пошлет ли она свой дух поглядеть, где бабушка и не нужна ли ей помощь. Мукор кивнула, а после мы молча просидели бок о бок по крайней мере четверть часа. Я чуть было не задремал снова, но тут Мукор заговорила:

– Она несет его. Плачет. Хочет, чтоб пришел кто-нибудь.

– Твоя бабушка?

Должно быть, я заговорил громче, чем собирался: Крапива, подняв голову, села и спросила, что стряслось.

– Там. Недалеко, – пояснила Мукор, указав в глубину коридора.

И вправду, далеко идти не пришлось. Едва потеряв из виду спящих друзей, мы встретили майтеру Мрамор в не по росту длинных, волочащихся по полу ризах авгура, кое-как накинутых на плечи, с Кетцалем на руках. Для отражения чувств лицо ее (что я старался подчеркивать при всякой возможности) приспособлено не было, но каждый жест, каждое движение переполняла невыносимая, рвущая сердце боль.

– В него стреляли, – сообщила она. – Стреляли, но он не позволяет остановить кровь.

Голос ее тоже был полон муки.

Ужасающее, не просто вспухшее либо осунувшееся, но изуродованное – казалось, длань смерти смяла его скулы и подбородок – лицо Кетцаля медленно, словно цветок, развернулось к нам.

– Какую кровь? – заговорил он. – Разве вы видите кровь, дети мои?

Полагаю, мы дружно покачали головами.

– Ну, а возможно ли остановить кровь, если кровотечения нет?

Я вызвался понести его, но майтера Мрамор отвергла помощь: он-де совсем ничего не весит. Позже мне представился случай убедиться, что она почти не преувеличила: младшие братья, которых я нередко поднимал на руки, и те весили больше.

Крапива спросила, кто в него стрелял.

– Штурмовики из Тривиганта, – с кривой, напоминавшей скорее страдальческую гримасу улыбкой ответил Кетцаль. – Они уже здесь, внизу, дочь моя. Копали траншеи к востоку от города, искали ходы поближе к поверхности, и вот, один отыскали. Думают, Шелк… – Осекшись, он негромко ахнул. – Думают, Шелк с нами, но помешать нам постараются в любом случае. Так им велит Сфинга.

– А нам нужно выполнить волю Паса, – добавил я.

– Верно, сын мой, только смотри, не забудь того, что сказал сейчас.

К этому времени до спящих уже было рукой подать. Помня, что, если рядом нет доктора, никто не заменит его лучше авгура, Крапива помчалась вперед, разбудила Ремору, однако осмотреть рану Кетцаль ему не позволил.

– Я уже стар, – отвечал он. – Стар и готов к смерти, так дайте же мне уйти поскорее.

Однако умер он только на следующий день, уже в полете сквозь бездну. Ремора принес ему Умиротворение, а после этого Кетцаль отдал Реморе свой гаммадион, сказав:

– Твой черед, патера. Сцилла тебя обманула, но именно тебе придется возглавить наш Капитул в Круговороте Короткого Солнца.

(Так и случилось. Конечно, священнослужителей у нас немало, однако Веру, именуемую жителями других городов Виронской, возглавляет он, Его Высокомудрие патера Ремора. Добавляю сие примечание, поскольку не все мои читатели – выходцы из Вирона, а по мере того, как с копий Крапивы также снимают копии, число тех, кто незнаком с Капитулом, будет только расти.)

Однако тут я забегаю вперед. После того как Кетцаль не позволил нам обработать рану и наотрез отказался отвечать на новые вопросы, мы принялись расспрашивать о происшедшем майтеру Мрамор.

– Лежала я без сна, – отвечала она, – думала о разном. Вспоминала, как мы повидали Майнфрейм, и дорогую нашу Синель с Чистиком, и патеру Шелка с Гиацинт. Гадала, жив ли еще мой муж, ну и… о многом, одним словом, думала. Вдруг вижу: Его Высокомудрие поднялся, направился куда-то вдоль коридора. Предупредила Мукор, чтоб не волновалась, что я скоро вернусь, догнала его и спросила, куда он. А он отвечает: впереди, дескать, нас может ждать опасность, а раз ему все равно не уснуть, отчего б не сходить на разведку? Я отвечаю: не стоит так рисковать, пошли уж лучше Макака или еще кого-нибудь из мальчишек…

Тут она осеклась, неудержимо зарыдала и плакала так долго, что многие слушатели отошли, заговорили между собой, но мы с Крапивой, Ремора, Склеродерма и еще несколькие остались рядом.

– Словом, – совладав с собой, продолжила майтера Мрамор, – я хотела, чтоб он послал на разведку кого-нибудь другого. Он приказал мне вернуться назад. Ну нет уж, говорю; я, хвала Пасу, теперь мирянка и подчиняться Твоему Высокомудрию не обязана, и бегать по подземельям в одиночку, рискуя жизнью, тебе не позволю. С тобой, говорю, пойду. Он принялся меня уверять, что знает эти коридоры, так как уже спускался сюда один, чтоб добиться разговора с Аюнтамьенто, когда они не желали ни с кем говорить, и все опасности, какие тут могут быть, себе представляет прекрасно… но я не ушла.

– Ты ни в чем не виновата, Магги, – объявила Крапива. – Не знаю уж, как все это вышло, но в тебе-то не сомневаюсь ничуточки!

Мы, остальные, поддержали ее, но майтера Мрамор покачала головой.

– Шли мы с ним долго и, наконец, подошли к перекрестку на стыке четырех коридоров. Там я спросила, куда нам нужно, а он ответил, что сам повернет направо, но мне нужно вернуться назад, и ушел в коридор по правую руку от нас. В самый темный из всех четырех. Я, конечно, пошла за ним следом, и некоторое время видела его впереди, но шага он не замедлил – наоборот. Оба мы едва не бежали. Вскоре я вправду пустилась бежать со всех ног, но потеряла его из виду. Шла, шла, боковых коридоров видела множество, но никуда не сворачивала. Дошла до громадной железной двери; вижу, дальше дороги нет. Пришлось повернуть обратно. Вернулась я к тому самому…

Поперхнувшись, она шумно всхлипнула.

– К тому самому перекрестку, и слышу: идет. Только не так, как когда я за ним шла – медленно, спотыкаясь чуть не на каждом шагу, далеко, но слух у меня был прекрасный, а Мрамор унаследовала его от меня.

Крапива озадаченно подняла брови, но я подал ей знак: помолчи.

Майтера Мрамор взглянула на нас. Кого как, а меня вид ее глаз без единой слезинки пронял, тронул сильнее любых рыданий.

– Побежала я ему навстречу, вижу: он уж лежит, не встает, а кровь из него так и хлещет, будто из жертвенного агнца, когда авгур нож выдернет… но на рану он даже взглянуть не позволил. Пришлось нести.

После этого его несли мы сами – на руках, будто ребенка, так как шестов, чтоб соорудить носилки, у нас не нашлось, а он, знавший, где сейчас тривигантцы и какой коридор ведет к спящим, указывал путь.

(Насчет стычки с тривигантцами я не скажу ни слова: о ней и без того судачили, пока всем до единого не надоело слушать. У Балабана со Склеродермой, и у меня, и еще кое у кого имелись иглострелы. Склеродерма, рискуя жизнью, уводила из-под огня раненых, а когда бой разгорелся вовсю, была ранена тоже, причем не раз, дважды, но продолжала ухаживать за нами, хотя у самой юбки заскорузли от собственной крови. Сейчас ее уже много лет как нет в живых, и я всем сердцем жалею, что так поздно додумался воздать ей по заслугам. Внуки ею гордятся, всем рассказывают, что в Вироне она была великой… однако в Вироне великой ее никто не считал. В Вироне ее знали лишь как низенькую толстуху, ковыляющую от дома к дому, торгуя обрезками мяса, забавницу с шуткой для каждого наготове, однажды вывалившую на голову Шелку, сидевшему с ней на крыльце, ведерко мясных обрезков – он, дескать, поглядывал на нее свысока! Однако на самом-то деле ее внуки правы, а мы, виронцы, ошибались: в величии Склеродерма уступала разве что генералиссиме Мяте. Несомненно, она поскакала бы вместе с генералиссимой в бой, если бы только могла, и храбро билась со стражей на Решетчатой, а после ухаживала за ранеными, а ночью гасила пожары, всерьез угрожавшие охватить весь город. В конце концов пожар, спаливший дотла наш квартал, оставил их с Балабаном без дома, без лавки, лишил всего достояния, но даже это не повергло ее в уныние.)

Кетцаль прихватил с собою из Бурсы многие сотни карточек. Большую их часть он сразу доверил Реморе, а как только мы добрались до шлюпок, отдал ему и остальные. Некоторые из нас подумали, будто он не позволял перевязывать рану из опасений, что их могут украсть, однако Кетцаль отказывался от перевязок даже после того, как карточки отдали спящим.

Вместе со спящими мы заполнили до отказа две посадочных шлюпки. Спящих почли за лучшее разделить между ними поровну, поскольку они разбирались в устройстве шлюпок гораздо лучше любого из нас. Далее, как уже многими много раз было рассказано, появившийся в стеклах смотритель, управлявший нашей шлюпкой, показал нам Зеленый и Синий и спросил, который из них нам нужен. Этого, ясное дело, никто не знал, и мы отправились за советом к Кетцалю, хотя ослаб он настолько, что едва шевелил языком.

Кетцаль попросил перенести его в рубку (так называли мы ту часть шлюпки, которую Шелк называл носом). Смотритель таким же образом, как демонстрировал их Реморе, Мозгу и мне, показал Синий с Зеленым ему, и он, выбрав Зеленый, испустил дух. Затем Ремора лично отнес его тело назад, в небольшой лазарет, хотя задача сия оказалась отнюдь не простой – ведь двигатели работали, плевались огнем яростно, как никогда прежде, даже в момент отбытия из Круговорота Длинного Солнца. По счастью, в лазарете оказалось стекло – наверное, для того, чтоб отдавать указания заботящимся о больных.

На борту у нас нашлась женщина по имени Молиния, всю жизнь омывавшая, умащавшая благовониями – словом, готовившая к погребению тела усопших. Ее-то Ремора и попросил омыть и приготовить Кетцаля, а майтера Мрамор с Крапивой вызвались ей помогать. Их визга я не забуду до конца дней.

Тогда мы еще не знали ни о том, что на Зеленом живут ингуми, ни о том, что во время конъюнкции круговоротов они летают на Синий, ни о том, что они пьют кровь, ни даже об их способности менять облик – то есть не знали о них вообще ничего. Тем не менее все, видевшие тело Кетцаля, не на шутку встревожились, а мы с Мозгом принялись настаивать на перелете сюда, на Синий, а не на Зеленый, вопреки советам Кетцаля.

Однако Ремора, выслушав нас до конца, остался верен патере Кетцалю, при котором многие годы служил коадъютором, и объявил, что мы продолжим полет прежним, рекомендованным им курсом. Только спустя трое суток, когда всякий входящий в рубку сразу же понимал, что в действительности мы идем к Синему, мы и узнали, что смотритель изменил курс своей властью. Ныне в его правоте не сомневается никто.

На сем я и завершу слово в собственную защиту. Надеюсь, претензии критиков удовлетворены, а если и нет, я уже отступил от собственных принципов куда сильней, чем хотел. Повторяю: рассказывать я изначально намеревался о Шелке и ни о ком ином.

Возможно, его, убитого в Круговороте Длинного Солнца, давным-давно нет в живых. Возможно, позднее они с Гиацинт погрузились в шлюпку, доставившую обоих на Зеленый, и погибли там.

Но также вполне возможно, что он до сих пор жив, и мне лично сердце подсказывает: да, жив, а живет либо в Круговороте Длинного Солнца, либо (смею надеяться) в другой части Круговорота Короткого Солнца, нареченного нами Синим. Разумеется, годы изменили его в той же мере, что и всех нас, но я могу описать только, как выглядел он тем жарким летним днем, выхватив мяч из моей ладони в тот самый миг, когда я приготовился заработать очко: изрядно выше среднего роста, чистое, несколько бледноватое лицо, ярко-голубые глаза и непокорные, нипочем не желающие лежать смирно волосы цвета соломы. Сложением он худощав, строен, но вовсе не медлителен и не слаб. На спине у него имеется шрам, память о прошившей тело навылет игле, и еще, может быть, тусклые, едва заметные шрамы на правом плече, оставленные клювом сипа, прозванного Мукор белоглавым.

Самого меня зовут Бивнем, а мою жену – Крапивой. Живем мы с сыновьями на острове Ящерицы, ближе к хвосту, где и делаем на продажу бумагу наподобие этой, а всякого, принесшего весточку о патере Шелке, встретим с великой радостью.