[Жанр этой краткой притчи близок к рассказам о конце жизни, он пунктирно прочерчивается в «Утехах и Днях», равно как в отложенных текстах, которые можно будет прочесть ниже. Более настойчиво, однако, нежели в последних, данный текст ориентирован на излюбленный момент классической проповеди — формулу memento mori. Как в двух других неизданных новеллах, публикуемых ниже, персонаж врача перенимает задачу религиозного исповедника. В начале текста на заднем плане отчетливо вырисовывается набросок противопоставления между временем потерянным и временем обретенным: элемент классической оппозиции между развлечением и серьезностью, рассеянностью и самоуглубленностью: в какой-то момент это расхождение выходит на «эмоциональные глубины искусства, в которых мы ощущаем, как спускаемся в самое сердце нашего существа», что возвещает эстетическую мораль Пруста-автора «Поисков»: именно она откроет рассказчику смысл посмертного септета Вентейля в «Пленнице» (Recherche. t. III, р. 753). Серьезное чтение, от которого отказывается Лолина (в частности. «О подражании Христу»), отражается, однако, в эпиграфах «Утех и Дней»: Лабишу, которого выбирает здесь героиня, автор предпочитает «Фрагменты итальянской комедии». Не вернулся ли молодой автор — которому, однако, доводилось видеть смерть вблизи — к фривольным занятиям и мыслям, придав им ореол литературы fin de siècle? В свете этого вопроса ситуация данного отрывка, с виду простая, не поддается однозначной интерпретации.]

Как-то я узнал, что моя старинная подруга Полина де С.[18], давно страдающая от рака, не протянет и года, причем она столь отчетливо это понимала, что врач, будучи не в состоянии обмануть[19] ее сильный ум, сказал ей всю правду[20]. Но она также знала, что вплоть до последнего месяца[21], и если не случится ничего непредвиденного, она сохранит здравомыслие и даже определенную физическую активность. Сейчас, когда я знал, что ее последние иллюзии развеяны, мне было крайне тягостно идти к ней[22]. Но однажды вечером[23] я все же решил, что назавтра это сделаю. В тот вечер[24] я не мог заснуть. Весь окружающий мир повернулся ко мне так, как. должно быть, она сама его видела, будучи на пороге смерти, то есть своей оборотной стороной, не той, которой он обыкновенно предстает перед нами. Утехи, развлечения, жизни[25], какие-то труды, пусть самые незначительные, неинтересные, до смехотворности ничтожные, ужасающе малые и нереальные. Размышления о жизни и смерти, эмоциональные глубины искусства, в которых мы ощущаем, как спускаемся в самое сердце своего существа, доброта, прощение, жалость, милосердие, на первом месте — раскаяние, вот что реально. Я пришел к ней, распахнув себя[26], в одну из этих минут, когда внутри ничего не ощущаешь[27], кроме души, что рвется наружу, остальное меня не заботило, я готов был расплакаться. Вошел. Она сидела в своем любимом кресле возле окна[28], на лице не было той печати грусти, которую вот уже несколько дней оно имело в моем воображении[29]. Худоба, болезненная бледность были чисто физическими. Черты лица сохранили насмешливое выражение[30]. Она читала[31] политический памфлет[32], который отложила, едва я вошел[33]. Мы беседовали с час. Искусство блистательной беседы оттачивалось, как и в прошлом, за счет различных людей, которых она знала[34]. Ее остановил судорожный кашель, потом она отхаркалась кровью. Когда ей стало лучше, она мне сказала: «Идите[35], друг мой, мне бы не хотелось переутомиться, сегодня вечером у меня ужинают несколько друзей. Давайте еще раз увидимся на днях. Зарезервируйте, пожалуйста, ложу на утренний спектакль. Вечером театр меня страшно утомляет». — «В каком театре?» — спрашиваю я. «Как вам будет угодно, но главное — не на вашего занудного «Гамлета» или «Антигону»[36], вам известны мои пристрастия, на какую-нибудь комедию Лабиша или, если ничего не будет, на оперетту». Я прямо оторопел. Из последующих визитов я узнал, что чтение[37] Евангелия, «Подражания», равно как музыка и поэзия, размышления, покаяния[38], проклятия в чей-либо адрес или прощения[39] за них, беседы с мыслителями, священниками, близкими друзьями или старыми врагами, разговоры с самой собой — все это было под запретом в обители последних дней ее жизни. Не говорю уже о физическом умилении собой, на которое она была неспособна, будучи натурой твердой и слишком мало нервической[40]. Часто я спрашивал себя, не было ли это позой[41], маской, не была ли какая-то часть[42] ее жизни, которую она от меня[43] скрывала, совсем не такой, какой должна была быть. Потом я узнал, что нет, что с другими и даже с самой собой[44] она вела себя так же, как со мной, как прежде. Мне казалось, что здесь имело место какое-то очерствение, необычное расстройство чувств. Каким же безумцем я был, а ведь я видел смерть так близко — я снова вернулся к своей фривольной жизни. Чему я удивлялся, чего постоянно не видел[45] собственными глазами? Пока мы живем[46], пока врач не вынес нам свой приговор[47], мы не знаем, что точно[48] умрем. Правда, многие[49] размышляют о смерти, чтобы достойно покинуть жизнь.