– Мы давно хотели поговорить с тобой, Мамору, и считаем, что лучшего времени, чем сегодняшний вечер, не найти. И потому, что мы все собрались, и потому, что сегодня Новый год, к тому же он совпадает с твоим днем рождения!

– Ты родился на сто восьмом ударе колокола! – воскликнул чей-то голос.

– Я до сих пор помню, как ты вылез из живота Ханако-тян, – добавила госпожа Маэда и засмеялась.

– А какой крик раздался! Громче, чем последний удар барабана, – подхватил кто-то еще.

– Точно, именно с последним ударом. Это был знак!

Голоса сделались оживленнее, смешиваясь с воспоминаниями о той ночи, когда родился Сохара Мамору – сын одинокой и независимой женщины, которая всю жизнь стригла островитян, выслушивала их откровения, знала об их удачах и горестях и молча хранила свои тайны вместе с чужими. Они вспоминали историю девушки со сломанным зубом, сбежавшей из дома и спрятавшейся в лодке рыбака, наказанной за бунт против брака без любви. Ее история еще раз подтвердила местную мудрость: лишь тот, кто попытается покинуть остров, может по-настоящему понять его. Чтобы полюбить эту землю, надо вспомнить аромат камелий, не имея возможности вдохнуть его, скучать по легкой иронии местных жителей, мягкому летнему ковру из лилий сакуюри под ногами, дельфинам, играющим с туристами. Услышать в памяти сто восемь ударов барабана и звон большого колокола в полночь, дико тосковать по костру дзикува, вокруг которого все собирались в Новый год и рассказывали друг другу истории.

– В общем, дорогой Мамору… – подытожил учитель Каваками и начал свою речь.

В каждое время года жизнь брала верх над усталостью. Даже в долгие июньские дни, когда небо было затянуто дождливыми тучами и навевало грусть, даже холодной зимой или знойным летом, когда стужа или жара становились настолько невыносимыми, что не хотелось выходить из дома, – остров казался его жителям волшебным местом. Они любили свой остров за яркие звезды на ночном небе, дельфинов, плавающих вокруг его берегов, и ковер из лепестков камелий (в апреле цветы сбрасывали головки, а новые вырастали в январе). Но их любовь к острову была связана и с маленькими чудесами, которые происходили ежедневно: сломанные предметы волшебным образом чинились, новые вещи появлялись именно тогда, когда старые терялись, а полы, покрытые строительным раствором, замешанным Сохарой, излучали таинственное сияние, которым восхищались и взрослые, и дети. Чудеса творились даже на потолках, особенно в детских спальнях, где пятна, поначалу казавшиеся влагой, изъяном или каплями конденсата, ночью превращались в мерцающие звезды и яркие созвездия, напоминавшие те, что неделями скрывались за тучами в сезон дождей и на которые зимой из-за мороза смотрели с отрешенностью.

Только порывшись на складе Сохары, можно было обнаружить банку светящейся краски, которую он втайне заказал из Китая много лет назад, когда родилась Тока. Именно благодаря его тайной работе волшебство на острове стало обыденностью. Чудеса и неожиданные радости коснулись каждого жителя острова. Поэтому все стали безоговорочно верить в судьбу и мудрость самой жизни. И хотя Сохара никогда не думал о личной выгоде в своей работе, наградой ему была гармония, царившая на острове; радость, которую он испытывал, наблюдая за радостью других людей, хотя он даже не пытался понять, почему так происходило. Жители острова не знали точно, как происходили все эти чудеса, но отчетливо ощущали их источник. Не зная подробностей, они инстинктивно захотели выразить конкретную благодарность Сохаре.

Если бы Сохару вызвали в суд для дачи показаний о событиях той ночи и о словах, которые были произнесены в главном зале, то он смог бы с точностью вспомнить лишь обрывки фраз: «Мы возьмем это на себя» или, может быть, «Предоставь все нам», «Островной фонд», «Ответственность», «Волшебство» и «Ремонт». Впоследствии в памяти Сохары не раз всплывали эти обрывочные фразы. Разговор начинался с одних и тех же слов, но всякий раз они смешивались, словно карты в колоде или разные блюда, созданные из одного и того же набора продуктов.

Он помнил, как учитель Каваками, мудрый старец, жестом предоставлял слово желающим высказаться и поделиться историями о том, как Сохара отремонтировал тот угол дома, где они больше всего любили проводить время, или как фотографии родных, вставленные в мутные от пыли рамы, вновь заблестели. Никто не сказал, что видел, как Сохара занимался каким-то необычным ремонтом или что-то изобретал. Скорее, это был хор голосов, составляющий длинный список радостей и выражающий чувство благодарности Сохаре. Чувство, которым был преисполнен каждый житель острова, без исключения.

– Ты должен был отправиться на материк, чтобы окончить старшие классы.

– Ты должен был поступить в университет!

– Но тогда не было денег.

– Мы ничего тебе не дарим, Сохара, а лишь возвращаем долг.

– В те времена мы не могли тебе помочь, хотя ты и заслуживал этого больше остальных. Но теперь по крайней мере мы можем сделать это для твоей дочери.

– Мы просто пропустили одно поколение.

– Да, одно поколение.

– В детстве ты мечтал стать учителем, не так ли, Мамору? И вот, в каком-то смысле, ты им стал.

– Точно!

– Как? Ты всех нас собрал и показал, как следует заботиться о других, особенно о тех, кого не удалось спасти.

Никто не упомянул Ямаду, и о письме не было сказано ни слова. Было ясно, что все знали о нем и взяли на себя ответственность об этом сыне острова, о Сохаре и Токе. Ведь они родились на этом клочке земли. Куда бы ни забросила их судьба, дети острова никогда не становились чужими.