Сохара сам предложил Ямаде отремонтировать дом. Это случилось после похорон родителей Ямады. Сохара позвонил другу, и тот попросил его зайти в дом и поискать гитару. Гитара для Ямады была единственной ценной вещью.

– Хочешь, отремонтирую?

– Гитару?

– Нет, дом…

– Дом? Это слишком серьезная работа.

– Я учусь, можешь мне довериться.

– Ну да… А деньги на ремонт? Тебе ведь нужны деньги, правда? У меня сейчас ни гроша…

– Конечно, я понимаю. Постараюсь что-нибудь придумать.

Полгода ушло на то, чтобы вынести все из дома. Сохара старался не брать на себя ту боль, которая еще незримо присутствовала в этих стенах. Он все вымыл и, получив согласие Ямады, продал самые ценные вещи. На вырученные деньги он купил материалы для ремонта полов и стен, а также для восстановления электропроводки и водоснабжения.

Работа над домом Ямады стала для Сохары настоящей школой. С годами он понял, что уроки, усвоенные в стенах этого дома, общей площадью около двухсот пятидесяти квадратных метров, остались с ним навсегда. Именно здесь он воплотил в жизнь то, о чем раньше читал только в книгах. Закончив ремонт, Сохара тут же побежал звонить Ямаде. После двух лет непрерывной работы, он гордо и радостно воскликнул: «Ямада, все готово! Можешь возвращаться домой!»

Ямада тут же вернулся. Правда, на острове он пробыл всего несколько дней. Оказалось, что за эти годы он сильно изменился: волосы окрашены в желтый цвет, на шее татуировка, а на лице выражение строптивости. Ямада был вне себя от радости. Он горячо поблагодарил Сохару: «Ты – настоящий друг! Невероятно, как ты все это сам сделал? Переедешь в Токио, далеко пойдешь, точно говорю!» Он сфотографировал во всех подробностях интерьер и фасад дома, а затем уехал, прихватив с собой ключи и свидетельство о праве на наследство.

Сохара надеялся, что дом станет для друга поводом вернуться на остров хотя бы на время отпуска, и тогда, возможно, он постепенно сблизится с местными жителями. Однако вскоре он узнал, что Ямада дорого продал отремонтированный дом некой богатой семье из Сетагая.

Сохара ничего не сказал. Наоборот, он защищал Ямаду перед теми, кто утверждал, что Ямада лишь воспользовался другом, что Сохара проявил излишнюю щедрость, а Такуми-кун повел себя как обычный негодяй. «Если бы все доверяли ему, вместо того чтобы критиковать, он бы вернулся, – сказал Сохара матери. – Он такой же сын острова, как и все. Им бы следовало помогать ему». Богатая семья из Сетагая провела одно лето в новом доме, но развлечений на острове быстро мало, и им стало скучно. Тогда они решили сдавать дом туристам через специализированное агентство.

Вскоре до острова дошли слухи о том, что Ямада Такуми связался с преступным миром и попал на учет полиции. «Это просто сплетни с материка», – говорил Сохара. Даже если бы это оказалось правдой, Ямада не был злодеем и не мог им стать. Как они могли подумать такое?

С годами Сохара становился все более похожим на отца, черты лица которого едва помнил. Внешность менялась, но Сохара оставался верен своим убеждениям. Когда ему показали газетную статью, в которой говорилось, что его друг детства сидит в тюрьме за ограбление или соучастие в темных делах, он почувствовал неприязнь к взрослым жителям острова. Ведь именно они могли помочь Ямаде, когда тот был ребенком и гонял по улице камушки, пиная их в море, или катался на черном брезенте, покрывавшем емкости для сбора дождевой воды. Они могли вмешаться, когда родители издевались над мальчиком, а он, в свою очередь, издевался над насекомыми и одноклассниками. Где они были, когда Ямада плакал в одиночестве и его сердце черствело из-за несправедливости жизни? Почему они молча наблюдали со стороны, как страдает и меняется ребенок? Какое право они имели обвинять его, когда сами ничего не сделали, чтобы помочь мальчику? Ямада считал, что мир перед ним в долгу, и Сохара это чувствовал. Скорее всего, это лишь усугубляло гнев Ямады и толкало его на новые ошибки. Но Сохара был уверен: каждый был чем-то обязан Ямаде.

Сохара спустился к морю и, как это часто бывало, увидел радугу, возникшую между набережной и волнами. Волны вздымались, набухали морской водой, их пронизывал солнечный свет. На острове была традиция – приводить детей на смотровую площадку и показывать им эту удивительную радугу, которая не нуждалась в небе. Хотелось нежно провести рукой по крышам, как по седым головам стариков. Вообразить, что в этих домах живут дети, которыми давным-давно были эти седоволосые, беззубые и сгорбленные старики.

Утром на острове царила тишина. Но Сохара помнил о том, что в полночь наступит Новый год: Акемаситэ омедэто. Воздух будет напоен ароматом сосны и праздничного костра дзикува. Все будут пить горячий сакэ и кричать: «Отандзёби омедэто – С днем рождения!». Йоко испечет торт, и когда они вернутся домой в час или два ночи, споет песенку Happy birthday, а Тока вручит папе подарок. В свертке, как обычно, окажется новая книга и флакон его любимого одеколона.

Сердце Сохары вновь наполнилось ужасом. Как он расскажет обо всем дочери? Какие слова нужно подобрать, чтобы сохранить у девочки хотя бы крупицу надежды? Корабль уже вышел в море?

– Сохара! – вдруг услышал он голос пожилого мужчины, приближающегося к нему сзади на позвякивающем велосипеде.

– Нозато-сан, доброе утро!

– Ты знаешь, что тебя все ищут?

– Все?

– Ну, почти все, – рассмеялся старик.

– Что-то случилось? – спросил Сохара с тревогой в голосе. Он вдруг испугался: не произошел ли какой-нибудь несчастный случай? Или он забыл о чем-то важном из-за суматохи и бессонницы? А может быть, его тайна раскрылась? Ему совсем не хотелось делиться своими страданиями. Жители острова не должны знать.

– Нет, обычные предновогодние хлопоты. Все в возбуждении, как всегда. Сколько ни встречай Новый год, привыкнуть к нему невозможно. Новый год всегда остается Новым годом.

– Мне надо заглянуть к госпоже Канехаре, а потом я заеду домой, послушаю автоответчик. Забыл сотовый в мастерской.

– Ладно, только больше не пугай нас, – усмехнулся Нозато. – До встречи!

И покатил себе дальше, позвонив в звонок и свернув с главной дороги в один из проулков, расположенных «елочкой». Сохара стоял и смотрел на сгорбленную фигурку старика, думая о том, что из всех образов, способных его успокоить, этот, несомненно, был из лучших.