Муж Маэды был еще совсем молодым почтальоном, когда однажды зимой заболел неизвестной болезнью и умер. Недолго думая, Маэда заняла его место на работе, чтобы не лишиться стабильного источника дохода. Теперь ей предстояло в одиночку воспитывать ребенка. В итоге Маэда проработала на почте пятьдесят лет. Когда сын вырос, то стал ей помогать, пока его не перевели в город на северо-востоке Японии. После того как Маэде исполнилось шестьдесят, она стала сортировать письма, сидя дома. Хотя к тому моменту почтовое отделение уже закрыли – численность населения острова не предусматривала его наличия, – Маэда продолжала собирать и разносить почту. Даже когда у нее отказали ноги, в день прибытия корабля Маэда готовила мешок и чистила форму, чтобы соответствовать принятому образцу. Теперь не она с сумкой или на мотоцикле доставляла почту, а жители острова сами после обзвона приходили к ней за письмами.

Особенно Маэда любила свою работу за то, что та позволяла ей слушать рассказы и откровения людей. Но ежедневные подъемы и спуски по склонам острова натрудили ей колени. К тому же она, как и почти все жители острова, всю жизнь проработала на сезонном производстве камелиевого масла. Когда доктор Такеути строго запретил Маэде работать, ей пришлось выезжать на улицу в инвалидной коляске. До этого она регулярно помогала другим женщинам ухаживать за тысячами деревьев камелии и за подлеском. Вместе с подругами детства они надевали широкополые шляпы и комбинезоны, чтобы уберечь кожу от солнца и укусов насекомых, и расстилали у корней деревьев огромные полотнища ткани, на которые сыпались семена перезревших плодов. Согнувшись в три погибели, женщины вели разговоры о будущем, которое, впрочем, не сулило особых тревог и было вполне предсказуемым. Затем она стерегла коричневые зерна, пока те сушились на солнце, и отвозила урожай к маслобойне, где из выжатых и отфильтрованных семян получали драгоценное масло камелии. Из года в год, когда заканчивался очередной сезон работы на маслобойне, Маэда возвращалась домой, не только натрудив больные почки, но и унося с собой радость от наполненных солнцем дней. Что бы ни делала Маэда, все приносило ей счастье: она радовалась своей работе почтальона, бережно хранила истории людей и наслаждалась сбором семян камелии.

К старости от обеих работ у нее осталось огромное желание поболтать. Но возраст и подступающая деменция все чаще мешали ей насладиться этим удовольствием сполна. Маэда открывала рот, как будто взвешивая каждое слово, но речь ее получалась столь туманной, что часто смысл ускользал от слушателя. Иногда нужно было сложить ладони, поймать тишину, порхающую в комнате, и отпустить ее, словно бабочку, в окно. Стоило лишь спросить: «Как ваши дела, Маэда-сан?» – как воздух тут же менялся, и Маэда отвечала с присущим ей неуемным желанием посудачить.

– Сумимасэн, – сказал Сохара, плавно открывая дверь. – Можно войти?

На острове почти никто не закрывал двери на ключ.

– Сохара? Заходи, заходи!

Сохара снял обувь в прихожей, поправил инвалидное кресло, случайно задев его, и поднялся в дом.

– Можно войти? – повторил он. – Сумимасэн.

Стены комнаты были сплошь увешаны рамочками, в которых хранились марки и монеты. Эту коллекцию Маэда собирала всю жизнь, и всякий раз, когда кто-то из жителей острова отправлялся в заграничное путешествие, он обязательно привозил для Маэды новые марки. Однажды – никто уже и не помнил, как это началось, – ей стали дарить монеты. Теперь в ее поразительной коллекции были экземпляры из самых разных стран, в том числе и из тех, что уже исчезли с политической карты мира. У нее были монеты всех европейских государств до того, как они приняли единую валюту, – монеты, которые звенели в карманах людей, никогда не слышавших о существовании маленького японского острова.

– Наконец-то ты пришел, добро пожаловать! Заходи, я ждала тебя, – сказала Маэда хриплым голосом.

Сохара увидел, как она суетится у стола. Одной рукой она тянулась за письмом, а другой – за форменной фуражкой с козырьком, которую всегда надевала, когда вручала почту.

– Вот это волны! – воскликнула Маэда, поглубже усевшись в кресле.

– Не говорите, Маэда-сан! Волны огромные!

Она тоже спросила Сохару о Токе, и тот вновь ответил, что дочь вернется домой на следующем корабле. В этот миг, в который раз услышав собственный ответ, Сохара впервые испугался: вдруг корабль не выйдет в море и Тока не приедет?

– Скажи-ка, как тебе розы?

– Какие? На дорожке?

Маэда кивнула головой.

– Они прекрасны. Белые и красные. Получилась восхитительная арка.

– Как жаль, что мне их не видно отсюда.

– Хотите, я срежу один цветок и принесу вам?

– Нет, пусть растут. Им там место.

Тогда Сохара заметил, что цветочную арку загораживает заброшенный сарай для инструментов, который мешает Маэде наслаждаться красотой цветущих роз со своего кресла.

– Вас проводить?

– Нет, сама справлюсь. Сегодня слишком холодно, на улицу не выйдешь. Послушай, как волны грохочут. Даже отсюда ясно, что море волнуется.

Сохара мысленно отметил желание Маэды видеть розы. Позже он занесет его в тайный блокнот и вернется к ее дому, чтобы понять, как действовать дальше: сдвинуть сарай или просто снести.

– Хорошо, что вчера кораблю удалось пристать, – пробормотала женщина как бы про себя.

При виде белого конверта, лежавшего на столе, Сохара с особенной силой почувствовал смутное беспокойство, которое уже около двух часов тяготило его.

– Садись, Сохара.

Он сел напротив Маэды и, чтобы немного успокоиться, мысленным взором обратился к высоким волнам; они пучились и разбивались о берег за стенами дома. Внезапно они стихали, чтобы пропустить корабль – маленькую точку на горизонте, – и на нем Тока, размахивая руками, приветствует отца. Дочь едет домой, и совсем скоро он ее увидит.

– Вот оно, – сказала Маэда, протягивая Сохаре белый конверт. – Письмо Ямады.

– Спасибо.

– Прости за любопытство, но давненько я не видела писем от Ямады, – продолжала Маэда, – как он поживает?

Сохара склонил голову, словно отвечая: сам не знаю. Ему захотелось остаться одному и спокойно прочесть письмо. Но, следуя негласному закону, каждый, кто заходил к Маэде за почтой, считал своим долгом задержаться, чтобы поболтать, рассказать ей новости с материка и развлечь какими-нибудь приятными пустяками, которые становились предметом откровенной беседы (и заодно главным событием дня пожилой хозяйки почты). На острове общение служило универсальной валютой, на которую можно было обменять любую услугу или вещь.

Сохара вынул письмо из конверта и принялся медленно читать. Между тем Маэда с трудом скрывала любопытство. Ее взгляд метался между Сохарой и окном, за которым, как ей казалось, пышно цвели зимние розы.

Закончив чтение, Сохара вновь пробежал глазами письмо Ямады, столбец за столбцом, чтобы убедиться, что все правильно понял. Наконец он положил письмо на колени и посмотрел на Маэду. Взгляд его был отрешенным, словно Сохара только что вернулся из очень далекого путешествия.

– Все в порядке? – спросила Маэда. – Дайдзёбу?

Не в силах скрыть растерянность, Сохара кивнул. Слова Ямады обрушились на него, как потоп. Он даже не попытался укрыться от него.

– Дайдзёбу? – повторила Маэда. – Все в порядке?

Сохара машинально поднялся, поблагодарил ее и, пятясь к двери, пробормотал, что ему нужно идти за покупками.

– Куда ты собрался? – крикнула Маэда со своего кресла. – С тобой точно все в порядке, Сохара?

– Мне нужно купить тофу для Йоко, – пробормотал он.

– Ты в магазин?

– Да, – сказал Сохара. Он солгал.