– Беда с моей раковиной, – сказала хозяйка, впуская его в дом.

– Добрый день, Танака-сан.

– Хонтони сумимасэн, – извинилась она. – Мне так жаль, что пришлось тебя побеспокоить… – и тут же повторила, словно напевая: – Просто беда…

– Не волнуйтесь, давайте посмотрим, что с ней на этот раз.

С раковиной Танаки-сан действительно была беда. При этом Сохара понимал, что заменить раковину невозможно, поскольку проблема была не в ней, а в одиночестве, подтачивающем сердце хозяйки. Танака боялась умереть в одиночестве. Из-за этого у нее то и дело подгорал ужин, и соседка приглашала ее в гости. У нее побаливала спина, и приходилось вызывать врача, чтобы хоть кто-то прикоснулся к ее телу и на время прогнал предчувствие старости и смерти.

Танака не выносила мысли о смерти и сочиняла множество предлогов, чтобы с кем-то повидаться. Ее любили хотя бы за то, что она была неотъемлемой частью мозаики острова, и делали вид, что не замечают этих выдумок. Готовили ужин на двоих, массировали спину; она говорила, будто ее заклинило, но это было не так. Из водопроводной трубы, словно из пасти дракона, извлекали брошь, три перламутровые пуговицы, семь ракушек, пластиковую крышку от бутылки, небольшую вилку, шарик из алюминиевой фольги и тканое оригами.

«Интересно, что угодило в раковину на этот раз?» – подумал Сохара и вошел в ванную. Поставив на пол ящик с инструментами, он повязал на голову белую рабочую повязку. Только за последний год из этой удивительной раковины он извлек кольцо, пластиковый шарик и деревяшку для резки вагаси – мягких конфет из бобовой пасты. Однажды он достал из нее восемь жевательных конфет и ком земли с листьями, среди которых застрял чудом уцелевший муравей.

Но Сохара ничего не говорил по этому поводу. Каждый раз он чинил раковину Танаки, слушал ее разговоры, сидел с ней после завершения работы и, чтобы не смущать хозяйку, делал вид, что ничего из раковины не доставал. Он объяснял поломку тем, что у раковины иногда сжималась горловина, и она переставала пропускать воду. В таких случаях ей требовался массаж для снятия напряжения и восстановления работоспособности. «Пожалуйста, обращайтесь без всякого стеснения. Я всегда рад помочь».

– Вы придете завтра на костер дзикува? – спросил Сохара, прочистив сток.

– С удовольствием, около костра всегда тепло. Тока-тян тоже приедет? Флоренция, наверное, прекрасный город… – пробормотала мечтательным голосом Танака.

– Вероятно, она приплывет на следующем корабле, – ответил Сохара, и женщина весело кивнула.

Сохара помнил, какой была Танака в молодости, хотя ему – тогда еще ребенку – она казалась старой. Танака была первой красавицей острова. Поговаривали, что за ней ухаживал известный кинорежиссер, а еще что она состояла в длительной переписке с великим писателем, для которого стала музой. Однако красота не принесла ей счастья, став проклятием Танаки. Строгий отец, будучи мэром острова и директором местной школы, считал недостойными всех претендентов на руку дочери. Когда отец умер в пожилом возрасте, Танака осталась наедине со своей красотой и нежным, кротким нравом, из-за которого так и не обзавелась семьей. Зато она не утратила любовь к творчеству и рукоделию. В каждом доме на острове висела хотя бы одна картина кисти Танаки. Обычно это были портреты, которые для многих стали заменой семейным фотографиям. Танака вручную шила одежду, и женщины острова выходили замуж исключительно в ее платьях. Не стала исключением и жена возлюбленного Танаки – доктора Такеути. Когда-то Такеути отвечал ей тайной взаимностью, но смирился с отказом отца девушки.

– Будем надеяться, что Тока-тян успеет к ста восьми ударам колокола. Ты и в этом году будешь бить в барабан? – спросила Танака.

– Да, вместе с Мураками и одним из сыновей Судзуки.

Всякий раз, когда Сохара навещал Танаку, их встреча неизменно завершалась неспешным чаепитием на веранде. Летом они освежались прохладительными напитками, а зимой согревались горячим чаем. В тот день они пили ароматный настой из ромашки, меда, имбиря, ванили, розмарина и других целебных трав. По воспоминаниям Танаки, эту смесь особенно любил ее отец в ветреные декабрьские дни. Танака и Сохара сидели на веранде, смотрели на неспокойное море и беседовали. Наконец, Сохара поднялся, поблагодарил хозяйку и направился к выходу, спрятав в карман предмет, который Танака обронила в раковину только ради того, чтобы исполнить привычный обряд. Он подошел к грузовику и завел мотор, а Танака встала у порога, провожая гостя взглядом. На душе у нее сделалось легче.

Лишь свернув за угол, Сохара притормозил и, не глуша мотор, достал из рюкзака блокнот. В тайном отделении, рядом со словами «Танака, раковина», он записал: «чайная ложка без ручки и клубок синих ниток».

Между тем письмо никуда не делось, и его следовало забрать. Сохара и представить не мог, что это простое дело перевернет всю его жизнь. Правда, к вечеру дурное предчувствие нарастало, и он погрузился в воспоминания. Сидя за рулем, Сохара часто смотрел на длинную белую полосу, делившую дорогу пополам. С тех пор как ему исполнилось шестьдесят, перед его внутренним взором все чаще возникали картины детства; так случилось и в этот день.

Я играл в мяч. Однажды я пнул его так сильно, что мяч упал в море и доплыл до берегов Америки. Я посылал анонимные письма понравившейся мне девочке и вкладывал в них лепесток ромашки. Это был лепесток от той самой ромашки, которая подтвердила, что девочка меня любит. Мама сидела рядом, когда я писал кандзи в школьной тетради. Иногда она поправляла меня, но часто ошибалась, а я ничего ей не говорил. От мамы пахло тряпкой, которую она всегда держала на коленях, и лосьоном для волос ее клиенток. Я мечтал о том, что вырасту и стану пилотом. Я подарил все свои наклейки Ямаде, а он рассердился и выбросил их в море.

Обо всем этом Сохара мог бы и забыть за долгие годы. Но когда он вышел из своего грузовичка и направился к дому Маэды, чтобы забрать письмо от того самого Ямады, с которым они когда-то вместе учились, Сохара почувствовал, что до этой минуты прожил хорошую жизнь. Вдруг он вспомнил, как Йоко, еще будучи учительницей в классе из шести учеников, говорила с ним о «ностальгии по настоящему». Тогда она пыталась объяснить Сохаре, что испытывает человек, который родился и вырос в большом провинциальном городе, а затем оказался на крошечном острове. «Остров – это не место. Это время, древнее время, он похож на далекое прошлое Земли», – сказала она, и Сохара запомнил эти слова на всю жизнь.

Он открыл калитку и направился к дому Маэды по дорожке, которую осеняли арки цветущих зимних роз. У входа в дом висел знак почтового отделения: ╤. Он покачивался на ветру, словно вывеска ресторана. Сам дом был выкрашен в красный и белый цвета, и это тоже делало его похожим на почтовое отделение.

Я помню, как мы прыгали на волнах, помню синие хвосты ящериц и как мы подложили куриное яйцо в ботинки учителя. Помню, как мы тайком от взрослых плавали вокруг острова и соревновались, кто быстрее. Помню, как Ямада приходил в класс с синяками, а Сибата крал дома пластыри и наклеивал ему до начала урока. Помню, как Ямада бил других детей, но потом, когда никто не видел, сидел на корточках на заднем дворе и плакал.

Кроме Сохары, никто не хотел дружить с Ямадой. Никто не понимал их странную дружбу, ни мама в детстве, ни жена теперь. И вот теперь его ждет письмо от Ямады. Сохара глубоко вздохнул и постучал в дверь Маэды.