Моя мама немного отошла от ужасов развода, познакомилась с мужчиной и стала жить с ним. Мужчина крепкий, хороший. Я по-прежнему жил с бабушкой и дедушкой, но часто навещал маму, оставался у нее ночевать. Оказалось, что этот мужчина тоже был из отсидевших. Ко мне он относился строго, но по-доброму. К сожалению, прожили они вместе недолго, перессорились, тоже разошлись. Затем мама вышла замуж. Человек этот оказался сложнее даже сложных людей. Когда-то он сильно пил. Так сильно, что пропил и то, что было рядом, и самого себя. В один момент решил вылечиться, лег в наркологическое отделение психиатрической больницы. Вылечился. Больше не пил. Но с психикой сотворилось что-то странное. В общем, прошло немного времени, и я полноценно ощутил, что такое жизнь с психически больным отчимом. Он часто колотил маму, приезжала милиция, разбиралась. Дедушка собирался его убить, ездил, разбирался, снова приезжала милиция. Ничего особенного, обычный быт тех мест. Там не было семей, где в какой-нибудь момент жизни не происходило подобного. Идешь, бывало, по утру… птицы, небо, а тут из окна:

— Убью! Урод, не жить тебе.

И женский вопль. Знаешь их хорошо. Смотришь, на следующий день идут, обнимаются, смотрят на жизнь с надеждой и радостью.

Маму и дедушку я любил бесконечно чувственно. Иногда задумывался, что буду делать, если их не станет. Внутри себя четко определял, что жить без них не буду, сброшусь с самого верхнего этажа нашего дома. Даже присматривал себе место, откуда это удобнее сделать. Душману я откровенно рассказывал об этих чувствах и планах, на что он громко хохотал, одобрительно смотрел. Душман стал предлагать делать интересные дела: составлять книгу райских животных, книгу всех рыб, живущих на земле, изучать тайные ходы подвала.

— Давай, бери карандаш и пиши. Овечка. Коровка. Козочка… Так, кто еще в раю может жить… Записал? Козочку записал? Так. Надо всех-всех записать.

В первом классе школы было совсем скучно. Там не было и близко того, что рассказывал Душман. Никаких райских животных и тайн заброшенных тюрем, никаких убегающих звезд или спрятанных в подвале ламп. Я ждал, когда же закончатся уроки, я смогу сесть на скамейке рядом со своим другом и услышать новое и интересное.

Окружали нас открытые псковские люди, без признаков глубокого интеллекта, но с верой. О, сколько было психов! Один бегал с топором по двору, когда напивался, а когда был трезв, тихо садился на скамейке и рассказывал, как был любовником Гитлера. Говорил он вкрадчиво: «он был такой мужественный, а я такой нежный» (как я узнал потом, он с собой покончил). Другой прятался за деревьями. Еще один думал, что кусты под окном — это лес. Одна сумасшедшая тетя все время нюхала цветы на улице. Вдохнет бывало так глубоко-глубоко, накрашенная такая, смешная. Есть такие женщины средних лет, накрашенные ярко-ярко, бродячие, смотрящие на свои отражения в лужах, в витринах, иногда тихо хохочущие. Наверное, они не просто так такими стали, горе случилось у них, наполнило их неприятностями. Ходили у нас такие. Мы с Душманом ловили их взгляды и идеи, знакомились, обсуждали их нужды.

Многие местные пацанчики были научены жизнью от рождения. Они встречали своих отцов и старших братьев после отсидок, слушали рассказы, общались, затем сами играли в тюрьмы. Им было лет по десять, но в них уже сидело знание, как правильно входить в хату, как читать язык наколок. В других местах взрослые проживают жизни и не задумываются над тем, что очевидно этим детям: если у него наколка бубновый перстень — это катала, не садись с ним играть, в хате не вздумай трогать продырявленную посуду, не поднимай брошенных не тобой вещей с пола. У одного нашего друга мама вернулась после отсидки. Хохотала, говорила, что ничего, тепло там было, мужиков не хватало, но в целом ладно.

Поиск волшебства принимал приятные формы, подкреплялся взглядами и мыслями людей. Когда я нашел у бабушки молитвы-заговоры, обрадовался немыслимо. Осознавал ведь, что она что-то важное прячет, но даже не мечтал, насколько важное. Тихо вырвал одну страницу, спрятал, затем показал Душману. Тот душевно похохотал, сказал, что это вещь явно полезная, но явного применения он пока что не видит.

Бабушка иногда брала меня с собой в церковь. Это впечатляло и наполняло радостью. В происходящем там четко чувствовалось волшебство. Когда возвращался домой, собирал детишек из соседних подъездов и играл в церковь. Я был священником, говорил таким грубым голосом, пел непонятные слова. Душман поглядывал в мою сторону и хохотал. Так я и воспитывался: в деревенском, бабушкином православии, с молитвами-заговорами, которых нет в молитвословах, с праздниками, которых нет в церковных календарях. Но это было то православие, которое она впитала от своей деревенской матери и бабушки, а те от своих. Так и мыслил, пока не начал путешествия по сектам в двенадцатилетнем возрасте.

Мама Душмана иногда снимала его с коляски, выпускала на полянку. Он быстро перебирал коленями, суетился, мельтешил среди одуванчиков. Так быстро-быстро, радостно-радостно. Передвигался, слегка подпрыгивая. Я за ним. Он от меня с хохотом. Его мать смотрела, тоже хохотала над нами.

— Ай, весело вам скакать по полянке. Дружите. Дружите. Хорошие вы.

Душман, мельтешащий в одуванчиках — это мир уюта, понятный и чуткий. Там было много тополей вокруг. Когда они начинали цвести и сбрасывали свои цветки, мы все это дело собирали, смешивали с одуванчиками и измазывали этой смесью скамейки. Бабки недовольно вопили, грозились нам руки выдернуть за такие дела. А мы мыслили, что создаем запасы на зиму, что когда придет зима, мы посмотрим на цветную скамейку и вспомним теплое время.

— Надо достать тетрадку потолще, чтобы все райские животные вместились. А то начнем записывать, а листов не хватит. Так. ты записал козочку? Надо всех-всех записать. А то к нам люди придут, начнут спрашивать, есть ли в раю такое-то животное. Мы должны в тетрадку заглянуть и четко им ответить.

— Записал козочку. Кто дальше?

— Дальше. дальше. записал козочку, да? Кто же еще там.

«Человек сидит в комнате и контролирует перемещения предметов и жизнь светильников. Видит и фиксирует: кто какую кружку взял, куда ее поставил, кто стул передвинул, шторку отодвинул. Он просто привык так делать в большой палате. Ненор, одним словом.»

В детстве мечталось о подвальной интуиции, о том, чтобы чувствовать, кто из подъезда пошел в подвал, в какое окошко он там взглянул, какая лампочка перегорела, сколько потушенуых свечек там лежит на тарелочках. Хорошо сидеть в ванной на четвертом этаже и осознавать дела, происходящие в подвале. Иногда сидел в ванной и слышал, как Душман зовет.

— Ромочка, Ромочка! — он не останавливался, кричал, покуда бабушка не выглянет.

— Купается, в ванне сидит, — отвечала бабушка из окна.

— А когда вылезет, выйдет гулять?

— А куда он денется, выйдет, конечно.

Бабушка тоже радовалась, что у меня дружба сложилась. Раз с нормальными детьми дружить не получается, то пусть с таким хоть.

Схема подвала была достаточно нетривиальной. Если не знать тайных ходов, то при полной темноте (а там лампочки перегорали регулярно) будет бум-бум. Когда знаешь все ходы подвала, можешь думать о светильниках. Случалось, что я знал, что в подвале на ночь забыли выключить одну из лампочек, ложился спать и думал о вещах, на которые падает ее свет, об освещенных местах, о крае темноты.

За окном открывались заброшенные огороды, десятилетние кусты за обвисшими заборами. Казалось, что там другая жизнь, далекая от наших тайн. Делать нам там нечего, там говорят на другом языке, но из любопытства посмотреть через окно можно.

Дедушка заболел. Раком. Лег в больницу. Бабушке пришлось днями сидеть с ним. Она иногда оставляла меня своим подругам-бабулькам, а иногда отправляла к маме. Мама с отчимом жила беспокойно. Когда я оставался там ночевать, чувствовал себя неловко. Как-то мама приболела, уснула. Я залез в шкаф, нашел ее шубу, надел, взял еще длинную палку, вышел во двор. Понабежала тамошняя детвора, обступила. Спросили, дурачок ли я. А я начал проповедовать, рассказывать о языке скрытых рыб, о написании книг райских животных, о том, чему Душман учил. Они смеялись, а я радовался, думал, что добродушно меня приняли, что теперь будем дружить все вместе, что приведу их всех к Душману, представлю, как новых друзей.

Со временем пришло твердое понимание разницы между избой и хатой. Изба — пространство мыслимого уюта, пространство созерцания того, что чувствуешь, чем владеешь, чем живешь. Хата

— пространство испытания. Любая хата такая: тюремная, героиновая, дурная. Там все может поплыть в любой момент, все светильники, все чувства могут перемешаться. Там всегда твоя мудрость может быть воспринята, как нелепость, растоптана, обсмеяна. И дело не в уважении к мудрости, а в том, что ты сам напутал, не распознал, что в хату вступил.

Дядя Сковородка тоже упоминал про цветастые кусты, про необходимость чистой дружбы, про свободу. Он ходил в нелепых штанах и белой рубашке. Ходил и похрюкивал. Добрый и непонятно о чем мыслящий.

А еще я занялся картами. Бабушка уходила иногда в больницу, просила посидеть со мной своих подруг. Бабульки — заядлые картежницы. Они приходили и мы начинали. Я быстро начал обыгрывать бабулек. Сначала со мной они сюсюкались, но затем быстро осознали, что выиграть не получается. Я стал ставить им погоны — оставлять две шестерки на последний ход и вешать на плечи. Они охали «ох, ты как бабу обдурил», по-доброму смеялись. Подкидной дурак казался мне удивительно стройным пространством. Нужна была всего лишь интуиция масти — когда сбрасывать козыри, а когда их беречь. Бабульки не проявляли никакой гибкости мышления. Достаточно было один раз сыграть, чтобы понять, когда она держит у себя козыри, а когда нет. Я понял, что необходимо считать карты: просто держать в голове такую прямоугольную таблицу и вычеркивать из нее выбывшие карты. Это не так сложно. Малый опыт — и ты помнишь все вышедшие карты. Переводной дурак казался слишком скользкой игрой — я его просто опасался. Дальше, когда в компаниях предлагали играть в переводного — просто отказывался. Там словно оказываешься на льду: скользят мысли и расчеты. Я понял, что можно упросить пространство подсказывать карты противника. Но там же, за этим пониманием, увидел страшную бездну — это было прикосновение к магии. Стало очевидно, что если пространство согласится и подскажет карты противника, то наступит день и оно также от тебя чего-нибудь попросит, а попросить оно может и нехорошее. Когда играешь с незнакомым человеком — надо уяснить, считает ли он, или играет наугад. Это делается по взгляду. У считающего иногда взгляд уходит — он смотрит не на свои карты, а как бы мимо них. Но, если игрок опытный, он также определяет, что ты считаешь карты. Начинается борьба стратегий и снова та самая магия. Умелый игрок может ловчить — создавать ложную картину о своих картах. Масти оказываются дорожками, прям категориями со своими связями. Нужно правильно встать на свою масть и держаться ее до открытого боя, когда уже идет в ход лишь грубая сила.

Душман полностью поддерживал мои занятия картами, говорил, что у меня талант, и в случае чего, буду важным человеком на зоне. Он объяснял, что нужно сосредоточиться на картах, начинать изучать тайны. И тюрьма, о которой так много говорил Душман и соседские пацаны, воображалась мне местом, где живут карточные мастера, меняются опытом, растут в своем умении. У меня были очень гибкие пальцы, мог их выкручивать по-разному. Душман это тоже отмечал и растолковывал, что пальцы мне даны, как часть будущей карточной профессии.

Когда умер дедушка, я залез под стол. Выходить не хотелось. Слышал крики Душмана со двора, но даже они не могли оттуда вытащить. Я не особо видел смысл вылезать из-под стола, участвовать в общем горе и слушании обсуждения похорон. Собрал молитвы-заговоры, пошептал, посмотрел на иконку в углу, еще пошептал, спрятался поглубже под стол.

Детские инициатические дорожки, леса, огороды, подвалы. Там присутствовали карлики с лампами и столами, одинокие глаза в нижних окнах, в очках таких дзинь-дзинь-дзинь, с тайнами, тайнами, тайнами. Шепчущие бабки… у-у-у-у-у, да они могут петь, как волки, так у-у-у-у-у, просто смотреть на тебя и петь. Это большая сила, когда бабка в платочке смотрит на тебя, и поет, как волк. Она знает все о тебе, даже о твоих эротических фантазиях, о твоих страхах и радостях.

Да, дедушка умер, и все посыпалось. И бред, и страх посыпались. Я откопал у бабушки молитвы-заговоры, решил, что смогу дедушку воскресить. Но внутренней убежденности не хватило.

— А ты знаешь, как дедушку оживить?

Душман не ответил. Тепло посмотрел, затем отвел взгляд. уставился на небо, на птиц.

Я начал шептаться, беседовать с дедушкой. Показалось, что знаю слова, которые способны открывать беседу с ним. Произношу слова, а дальше. могу задавать вопросы, могу получать ответы. Я разговаривал, кивал головой. В результате это переросло в нервный тик. Понималось, что все теперь будет по-другому, все сменится, разольется. Так и вышло. Окна подвала забили досками. Мы разъехались по разным местам городка. Душман переехал куда-то в новый район, а я — к фабрике. Тамошняя шпана поначалу приняла меня довольно жестко. Пару раз поколотили. Они нюхали клей и носили кирзовые сапоги. А вообще, дети там были достаточно интересные — заброшенные какие-то. Один раз я шел из школы.

— Слышь, пацан, топай сюда. Поближе, поближе.

— Ну?

— Ты откуда такой? А кто отец то? Клей сладкий сегодня, приятно стягивает. Будешь?

— Не знаю. Я без отца.

— А петь умеешь? Давай, спой. А то грустно вокруг. Дождь… сам понимаешь. Я спел. Они засмеялись.

— А… Ебнутый. Ну, тогда хорошо. В карты играешь?

— Да.

— А что ставишь?

У меня оказался фантик от иностранной жвачки. Один. Проиграл его. Со временем сошелся с этими новыми людьми. Влился в жизнь и заботы. Пытался рассказывать о старой жизни, о старых делах, мечтах, о Душмане. Это всех веселило. Никто всерьез это не воспринимал, но смеялись над рассказами о карликах в подвале искренне. Ну и сладко.

Там жили двое страдающих эпилепсией. Они оба очень строго смотрели и видом показывали какую-то тайну, типа тайна внутри живет, а выдаваться не собирается. Один из них, Борис, ходил по помойкам. Я с ним подружился. Подошел первый раз.

— Привет, Борис.

— Я не Борис.

И посмотрел он так строго. После этого я его нормально Борисом называл, он откликался, беседовал, смотрел, все как надо походу. Эпилепсия, и правда, в себе тайну носит. Она не терпит шизофренические запахи и настроения. Она и жестче, и мягче. Со вторым больным было дело темное. Смотрел он еще серьезнее и все говорил, что собирается жениться. Взгляд такой тупой, но твердый, типа не удивишь, что хочешь вытворяй, а не удивишь. Очень, очень душевно.

Мы стали жить все вместе: бабушка, мама с отчимом и я. Отчим порой чудил по-страшному. Приходилось даже спать с ножом под подушкой. Сил в теле не было, боялся всего происходящего. Один раз он разбушевался, вернулся с работы с топором и сказал, что предстоит кровавая ночь. Мы с мамой и бабушкой ушли ночевать к одной старушке. Ничего, через неделю прощения у нас у всех просил, говорил, что так нельзя жить, как он живет, все нужно делать по-доброму, чисто. А проходила еще одна неделя — снова фигня какая-нибудь начиналась.

У меня обнаружился сильный невроз. Тело дергалось иногда, прям плясало. На плечах жили нервные тики. Мама отвела меня к невропатологу. Такая опытная женщина, посадила меня напротив себя, посмотрела в голову, стала расспрашивать. Спрашивала про молитву, которую я повторяю, про то, что я шепчу сам себе. То, что я беседую с умершим дедушкой, не хотелось раскрывать. Я просто сказал, что говорю на определенном скрытом языке. Ну да, невроз сильный. Что поделать… лечиться надо. Травки успокоительные. Мама даже нашла массажистку, которая стала приходить к нам домой и делать специальный массаж, чтобы убрать эти неврозы.

В школе было не очень интересно. Все получалось без проблем, особенно математика. Я решал в классе задачи намного быстрее, чем остальные ученики, вообще порой казалось, что могу решить что угодно. Эмоционально математика показалась чуть ли не единственным миром, похожим на мир того волшебства, который был со мной раньше, когда жил с дедушкой и Душманом в старом дворе и играл в карты.