В поле стоит деревянный конь с прямыми ногами, без глаз, вкопанный в землю. Человек приносит ему творог, молоко, яички, гладит по острой гриве, пытается накормить, шепчет что-то нежное. У коня когда-то были глаза.

Человек смотрит сквозь туман, пытается разглядеть, кто же ежедневно съедает ту пищу, что он приносит деревянному коню.

— Первое переживание метафизического ужаса пришло в раннем детстве. В детстве я часто болел. Болезни проявлялись разные. Стоило только погоде смениться, с открытым окном дома посидеть, под сильным солнцем во дворе погулять… уже к вечеру лежал с очередной болезнью. Близкие заботливо ставили марлевые повязки на лоб, чтобы сбить жар. В болезненных снах и видениях являлся образ, который сейчас кажется простым и немного наивным. Большое в малом. Очень большое в очень малом. Тогда всякое приближение к большому, как и приближение к малому, рождало сильную тошноту. И вот, в некоторые из этих болезненных снов-видений стала приходить старуха. Седая, со страшным взглядом. Она строго смотрела и давала понять, что сейчас-сейчас раскроет нечто важное. И я понимал, что это важное — природа большого в малом. Но если она раскроет это, то даже не останется крика — сущность разорвется.

Затем, спустя много лет, наткнулся на образ Дхумавати. Это одна из десяти махавидий индуистской тантры, старуха-вдова, путешествующая на вороне, появляющаяся сквозь дым. Вообще, дым странен. Помню сны, в которых приходил в далекий заброшенный храм. В храме жрец не обращал никакого внимания, не отрывался от своих ритуалов. Был жертвенный костер, куда бросались цветы, зерно, лились масла. И вдруг, из дыма начинала выстраиваться форма — женское лицо или тело, — страшное, наполняющее сознание метафизическим ужасом.

— Помнишь, мы с тобой стояли на вокзале и смотрели на поезда? Я потом пошел домой. Боялся дома оставаться. Одному было страшно. Казалось, что все пространство на тебя смотрит, что-то шепчет. И до этого. Был грипп или какая-то другая обычная болезнь с температурой. Я думал, что вылечусь, если в ванне погреюсь — залез в горячую ванну. И все сжалось в голове, и пространство заговорило «у-у-у-у». С трудом вылез, лег на полу, стал думать, что пространство сейчас сожрет меня — откуда-нибудь появится голова с зубами, окажется, что это она звуки издает, и проглотит.

— Когда у тебя температура, нельзя горячую ванну принимать. И без того внутри горячо.

— Да, я сейчас знаю. Раньше не знал. Думал, что любая болезнь — простуда. А простуда — это когда холодно. А горячее лечит холодное.

Мы шли по узким улицам, подглядывая в бумажку с записанным адресом. «Вечер бардовской песни. Приходите и приводите друзей.»

— А что такое бардовская песня?

— Типа субкультура. Они ходят в походы, сидят у костра и поют о простом и душевном. Очень добрые. В основном интеллектуалы. Такие собрания у них называются квартирниками. Приятель рассказывал, как попал однажды на квартирник, только другого типа, так они там расселись по кругу, начали медитацию делать. А на стенках висят разные уродливые маски. Короче, он понял, что это — фетишисты, что после медитации будет оргия в этих уродливых масках, заорал, чтобы не подходили к нему, выбежал с воплями.

— Ну нафиг. Не пойду в этот квартирник.

— Так это же другие. Они сидят, на гитарах играют, представляют, что пошли в поход. Никаких масок на стенках. Там вообще в субкультуре во внутреннее никто не заглядывает, чисто внешняя справедливость, дружба, порядочность.

Мы сидели на диване и слушали песни. Хозяева приготовили вкусный чай, показали походные фотографии: горы, на которые они залезали, леса, по которым бродили. Сотни фотографий с байдарками, как они переправлялись через опасные реки, падали в воду, вылезали.

— Ну, как вам у нас?

— Классно.

— Приходите еще. Мы часто собираемся.

— Можно один вопрос? Неловко, правда.

Все собравшиеся добродушно покивали.

— А нельзя ли у вас сегодня остаться переночевать. Мы с утра уйдем. Очень понравилось у вас.

Возникла неловкость, молчание. Кажется, этим вопросом мы немного сбили общее настроение.

— А вам негде ночевать?

— Есть где. Я сейчас у бабушки живу. Но боюсь там оставаться на ночь. Бабушка рассказывает, что ночь за ночью видит один и тот же сон. И это не сон даже, а видение. Просыпается она в этой же комнате, где живет, в этой же кровати. Но комната полна людей. Мужчины, женщины. И бывает, что кто-нибудь из них наклоняется над ней и прямо в лицо смотрит близко-близко. Она кричит, от своего же крика просыпается. И так каждую ночь. Очень боюсь, что увижу этих людей в одну из ночей, боюсь там оставаться.

Неловкость и молчание укрепились. Взгляды стали напряженными, неожиданными. Хозяева вышли на кухню, чтобы посоветоваться. За ними же вышли и остальные, — оставили нас в комнате одних.

— Ну все. Ты внутреннее задел. Сейчас с нами разбираться начнут. Их много. Лучше сваливать, пока они на кухне.

— Не должны. Они реально добрые. Если близко кто-нибудь из них подойдет, бери чай и ему в лицо, а дальше быстро рвем к выходу — не догонят. Фиг с ней — с обувью.

— Давай сейчас выйдем, пока они на кухне.

— Двигайся к выходу, а я их отвлеку.

Я подошел к кухне. Собравшиеся тихо обсуждали, что с нами делать.

— Давно-давно, когда еще читал разнообразную индуистскую литературу, впечатлился описанием шава-садханы. Садхака после совершения ритуала, после того, как оседлал труп и прошептал нужные слова, говорит «следующий раз принесу тебе слона и другие вещи». Врет, накалывает, пытается задурить голову блуждающим духам, летающим вокруг, и с недовольством созерцающим происходящее.

С криками мы выбежали из квартиры.

— Все эти квартирники — жесть, везде свои опасности. Не маски для фетиша, так невнятный шепот. Но у меня к ним — только хорошее. Я не хочу отчитываться перед людьми за свои чувства и взгляды. Меня сейчас трясет от страха.

Летел в Киев в маленьком самолете вместе с известным человеком. То, что он известен — я точно знал, но чем — не мог вспомнить. Он смотрел в окно автобуса, на котором нас везли к самолету, а я смотрел на него и пытался понять, кто же это такой. Блогер или дизайнер, или экономист-аналитик. Его зовут Артемий Лебедев — это я знал. Ну и все. По прилету он уехал куда-то по своим делам, в свою жизнь, явно далекую от моей жизни.

Прилетел в Киев для участия в телешоу «Танцуют все». Пограничник как узнал, что я участник шоу, подскочил на стуле, повернулся к своему коллеге, чтобы похвастаться, типа гляди, какие тут люди ходят.

Собирался там станцевать нечто антиэстетичное, огрести лютый позор, смиренно его принять и полететь обратно. Взял пиджачок, купленный осенью в секонд-хэнде для выступления на суде.

Но все ведь сложилось тогда, осенью! Я вышел на суде в этом пиджачке, рассказал о разнице между западным и восточным театром. Типа свет в западном театре нужен для эмоции, а в восточном — для символа. Упомянул в суде даже кашмирский шиваизм и бенгало-ассамский тантризм. А-а-а-а, какие ритуалы мы организовывали, чтобы вытащить Майю из тюрьмы. И танцевали, и заполняли собой судебные заседания, и готовили речи.

Майя рассказывала про тюрьму. Полгода сна. Почти все попутчицы были по 159-й или 228-й, но нормальные. И вообще, там нормально, как и в любом тревожно-бредовом сне. Она там делала дела, рисовала, двигала тумбочки, чтобы освободиться.

Лежал в дешевом киевском хостеле и вспоминал, как он когда-то запутался в своих руках во время танца. Как можно танцевать, чтобы запутаться в своих руках! Да, у нас своя антиэстетика, на нас свою бомбу сбросили, свое уродство породили. Уродливые танцы, дающие надежду!

В одном интервью попросили рассказать о танцах.