Лучше всего ситуацию, которая сложилась в отношениях казахских ханств и России в середине XVIII века характеризует записка оренбургского губернатора Ивана Неплюева в коллегию иностранных дел в связи с убийством хана Абулхаира. «Ханы бывают у них не по наследству, но по народному избранию. Итако, ежели со стороны е.и.в. в то, чтоб ханы их были наследственные вступить, а их киргис-кайсацкие старшины того не похотят и не примут, то принуждать их к тому неудобно»[186]. Это мнение интересно не только с точки зрения выборности ханов. Хотя это напрямую говорит о слабости ханской власти и одновременно о силе отдельных племён, которые как раз и представляли их старшины. Более важно, что такая оценка ситуации в устах губернатора с репутацией весьма жёсткого политика наглядно демонстрирует, что у России в этот исторический момент пока не было реальных средств воздействия на казахов.

Более того, падение джунгар и установление на их бывшей территории власти империи Цин в целом создавало для России новую ситуацию в её восточной политике. Маньчжурская империя оказывалась в непосредственной близости с теми территориями в центральной степной Евразии, которые в Российской империи уже считали зоной её влияния. Более того, на ряде направлений, где ранее находилось Джунгарское ханство, цинские владения вплотную приблизились к линии российских крепостей, которые обозначали границу империи. С учётом того, что ещё с XVII века у России были значительные противоречия с империей Цин на Дальнем Востоке, в районе реки Амур, то появление маньчжур ещё и в бывшей Джунгарии не могло не беспокоить российские власти.

После 1757 года две крупные континентальные империи оказались в непосредственной близости друг от друга на огромном расстоянии от Иртыша до Амура. Кроме того, быстрый разгром джунгар, и особенно те огромные усилия, которые предприняли для этого маньчжуры, не могли не произвести соответствующего впечатления на власти Российской империи. Так, согласно одному из донесений, поступившему в 1756 году в Петербург от российского представителя на границе с Китаем, против Джунгарии было мобилизовано «мунгальское войско, собранное из манжуров, мунгальцев и салонов, состоит в контайшинской стороне без малого с 400 тыс. под командою 6 генералов, из которых 5 человек из манжуров, а шестой, именем Шадар-ван, мунгальской хотогоец»[187].

Безусловно, что пограничный чиновник явно преувеличил возможную численность армии Цин. Но всё-таки это было донесение, полученное по официальным каналам от российского представителя. И это было не единственное такое тревожное донесение с границы. Так, в июле 1760 года начальник Колывано-Кузнецкой линии полковник Дегаррига доносил командующему сибирскими войсками генерал-майору фон Веймарну, что получил сообщение с границы о «собрании китайского владения мунгальского войска немалого числа, кое де войско стоит вооружено близ российской границы и намерены де учинить на российские жилья нынешним летним временем нападения»[188]. В марте этого же года сибирский губернатор Саймонов писал в сенат империи, что «впредь по утверждении в тамошних местах власти их (империи Цин. — Прим. авт.), приближаясь и к здешним сибирским границами линиям, по известных на оных малолюдству, российской стороне не токмо беспокойными, но и весьма опасными соседями зделатся»[189]. Можно представить, какое неблагоприятное впечатление производили такие донесения на власти в Петербурге.

Дело в том, что даже после переброски в 1740-х годах в связи с джунгарской угрозой в Сибирь нескольких полков регулярной российской армии, военные возможности России на китайской границе заметно уступали возможностям Цин. Кроме того, с 1756 года Россия принимала участие в войне в Европе против Пруссии, которая позднее стала известна, как Семилетняя война. Естественно, что основные военные силы России, включая даже союзную калмыцкую конницу, были направлены на европейский театр военных действий. Но самое сложное, что Россия в отличие от Цин была не в состоянии осуществлять быстрый манёвр своими довольно ограниченными военными силами в Сибири вдоль всей весьма протяжённой линии границы между двумя государствами. Кроме того, для Петербурга вообще было бы затруднительно перебрасывать войска из европейской части страны на границу с Цин.

В то время как маньчжуры помимо собственной весьма значительной армии имели в своём распоряжении также военные формирования всех монгольских племён, как из Халхи, так и из степных районов, прилегающих к китайской границе. Сегодня эти районы называют Внутренней Монголией. И хотя большая часть армии империи Цин находилась в Китае и на его границах с Юго-Восточной Азией, тем не менее Цины располагали на севере многочисленной монгольской конницей, а также собственно маньчжурскими войсками, вооружёнными артиллерией и огнестрельным оружием. Теоретически они могли создать угрозу российским территориям в любом месте протяжённой российско-китайской границы.

Такая возможность не могла не беспокоить российские власти. «Крушение Джунгарского ханства вызвало немало тревог в правящих кругах России, которые вплоть до 90-х годов XVIII века серьёзно опасались вторжения цинской армии в российские пределы»[190]. Довольно многочисленные линии крепостей на границе, предназначенные для сдерживания отрядов степных кочевников, в XVIII веке не смогли бы противостоять армии Цин с её артиллерией. В этой связи очень показательна запись решения военного совещания при оренбургском губернаторе об усилении воинских команд в пограничных крепостях от 28 июля 1759 года. В крепости должны были быть направлены 500 ставропольских крещенных калмыков, 200 оренбургских казаков, 500 башкир из запасного корпуса, 1000 башкир и мещеряков из тех войск, которые были ранее в Пруссии. Яицким казакам и калмыцкому хану было приказано быть в готовности[191].

Хотя данное усиление было связано не с империей Цин, а с казахами, но оно демонстрирует тот весьма незначительный военный потенциал, которым располагали российские власти на восточном направлении. Хорошо заметно, что в данном списке перечисляются практически только нерегулярные части, которые подходили для войны с джунгарами и казахами, но не для противостояния Цин. На востоке, в частности на Иртышской линии и на Амуре, ситуация была немногим лучше, особенно если учесть, что здесь не было формирований калмыков, башкир, мещеряков.

Другое дело, что вероятность такого удара со стороны Цин по России была весьма невысокой. Здесь стоит отметить, что Цинская империя следовала логике всех государств, существовавших на территории Китая, даже если они были основаны завоевателями-кочевниками. В этой логике Китай был главной жемчужиной любой империи, здесь собирались основные налоги, здесь были сосредоточены огромные ресурсы. Поэтому каждая империя стремилась в первую очередь удержать территорию Китая.

Соответственно, вся внешняя политика такой империи по периметру границ Китая была в первую очередь связана с обеспечением его безопасности. В связи с этим любые китайские власти стремились влиять на ситуацию в окружающем Китай пространстве. Но степень влияния везде была разной. В частности, на северном стратегическом направлении главный вопрос исторически заключался в том, чтобы обезопасить Китай от внешней угрозы со стороны кочевников.

В этом смысле Цинам к середине XVII века удалось добиться успеха, невероятного для любого китайского государства, начиная с империй Цинь и Хань. Они взяли под свой контроль территорию Монголии, расположенную к северу за пустыней Гоби. Именно здесь традиционно, за редкими исключениями, включая самих маньчжуров и родственных им чжурчженей XII века, располагался центр кочевой имперской государственности, ориентированной на отношения с Китаем.

Большую часть исторического времени, примерно с III века до н.э., образования империи Цин китайские империи не имели возможности контролировать Монголию. В определённых случаях кочевым объединениям удавалось либо принуждать Китай к выплатам дани на регулярной основе, как это делали древние тюрки, либо завоёвывать его, как это сделали монголы во времена Чингисхана. Только после этого, опираясь на китайские ресурсы, они осуществляли экспансию на запад. Но исключения только подтверждали правило. Например, Тюркский каганат в течение короткого периода времени раскололся на Западный и Восточный, из которых с Китаем был связан только последний. В то время, как история с Монгольской империей ещё более показательна. Уже при правнуке Чингисхана Хубилае основанная им империя Юань контролировала весь Китай и Монголию. При этом Китай был жемчужиной империи Юань, а в Монголии юаньские войска защищали его от нападений со стороны соперничающих чингизидов из семьи Угедея.

Собственно, и для основанной маньчжурами империи Цин контроль над Монголией в первую очередь имел значение с точки зрения защиты своих интересов в Китае. Суть их многолетнего конфликта с джунгарами была связана со стремлением последних занять Монголию и сформировать на границах с Китаем сильное имперское государство кочевников, в которое в том числе вошли бы и монгольские племена.

Соответственно, Цины должны были контролировать Монголию, чтобы, с одной стороны, не дать монголам объединиться с джунгарами в одном государстве и затем попытаться использовать монгольскую территорию за пустыней Гоби для давления на Китай, как это периодически происходило в китайской истории. С другой стороны, это было необходимо, чтобы иметь возможность противопоставить джунгарам монгольскую конницу. В связи с этим разгром джунгар и их физическое уничтожение были прямым следствием данной политики.

Империи Цин необходимо было исключить вероятность появления нового кочевого объединения, которое могло бы стремиться к границам Китая. Критически важным для этого была Халха-Монголия к северу от пустыни Гоби. Соседняя с ней Джунгария воспринималась в Китае как продолжение Монголии, как территория, откуда теоретически могла возникнуть угроза. Цины ликвидировали джунгар, чтобы обезопасить Монголию. То есть контроль над степями Монголии и Джунгарии был напрямую связан с созданием своего рода зоны безопасности для Китая.

То есть, по сути, война Цин за Монголию и Джунгарию отвечала в первую очередь задачам выполнения защитной функции. Маньчжурская империя Цин таким образом оберегала жемчужину своих владений — Китай. Если согласиться с этим предположением, то тогда логично, что у Цин не могло быть мотивации к дальнейшей экспансии, в том числе на российскую территорию. Захват этих малонаселённых территорий со сложным климатом не представлял для маньчжурской династии никакого экономического интереса.

Кроме того, весьма характерно, что в целом империя Цин в XVIII веке начинала проводить политику изоляционизма от внешнего влияния, в основном европейского. В частности, в 1757 году была запрещена внешняя торговля во всех китайских портах, кроме Гуанчжоу. В целом обычный въезд иностранцев был запрещён, контролировалось прибытие купцов и дипломатов, регламентировалась караванная торговля с Россией[192]. Переход маньчжурской династии в середине XVIII века к политике изоляционизма отражал очевидное стремление сохранить Китай и его богатства от внешнего влияния. В этой ситуации для маньчжуров не было никакого смысла начинать войну с крупной европейской державой, такой как Россия.

Можно отметить и ещё одно важное обстоятельство. Во времена и Тюркского каганата и Монгольской империи Чингисхана большое значение имела трансконтинентальная торговля между Китаем и условным Западом, включающим Европу и Ближний Восток. Поэтому экспансия на Запад подразумевала взятие под контроль большей части торговых путей и получение доходов от транзита китайских товаров. В XVIII веке Великий шёлковый путь практически полностью прекратил своё существование, не выдержав конкуренции с европейской морской торговлей. Поэтому империи Цин не было особенного смысла стремиться на Запад. Для неё было достаточно контролировать Восточный Туркестан и тем самым влиять на местную торговлю.

В любом случае для Цин предоставление доступа к торговле с Китаем было важным составляющим внешней политики. Они применяли этот инструмент в отношении и европейских морских торговцев, и России, и казахов. Дело в том, что в XVIII веке все стремились получить доступ к товарам из Китая. В свою очередь империя Цин регулировала допуск иностранных торговцев к своим рынкам, в том числе в зависимости от проводимой их странами политики. В конце концов, это привело в середине XIX века к так называемым опиумным войнам, которые насильно открыли китайский рынок для импорта. Но в середине XVIII века это был очень действенный механизм.

Ещё один важный момент был связан с тем, что хотя большинство жителей империи Цин составляли земледельческое население, оно не было заинтересовано в освоении степей Монголии и Джунгарии. Во-первых, потому что большую часть населения Цин составляли китайцы, а степные территории в целом мало подходили для китайской земледельческой традиции. Поэтому, собственно, и не было переселенцев из Китая на освободившиеся земли. Во-вторых, это было связано с тем, что правящие в Цин маньчжуры стремились не допускать притока китайских переселенцев на территорию собственно Маньчжурии в северо-восточной части своей империи[193]. Они не хотели потерять здесь маньчжурскую идентичность.

Естественно, что такая политика маньчжуров в принципе закрывала любое степное направление для переселения китайцев. Цины проводили только переселение отдельных племенных подразделений своей маньчжурской армии с территории Маньчжурии в Джунгарию для контроля территории и охраны границ. Например, «Из Маньчжурии были переселены отряды солонов и дауров. В 1764 году в долину реки Или переселили несколько тысяч сибо. Тем не менее, этот край так и остался незаселённым»[194]. Все три указанных племени говорили на маньчжурском языке и входили в военную структуру маньчжурской армии. Соответственно, важной особенностью политики империи Цин было отсутствие стремления осваивать степные территории в тех же Монголии и Джунгарии. Характерно, что в указанных степных районах кочевой образ жизни сохранялся вплоть до XX века.

В целом Цинская империя была весьма консервативной по своей организации. Она в полной мере следовала существующей традиции управления Китаем и ничем не отличалась от принципов заложенных ещё во времена империй Цинь и Хань. В XVIII веке это обеспечивало привычную для централизованного Китая военную мощь и материальное богатство по сравнению со всем окружающим его миром. Архаичность китайской модели организации государства и общества начнёт проявляться позже, пока не станет очевидным в ходе тех же опиумных войн в середине следующего XIX века.

В свою очередь Российская империя также начинала свою политику в отношении кочевых соседей с выполнения защитной функции. Особенно наглядно это проявлялось на границах с причерноморскими степями. В то же время эта политика сталкивалась с большими сложностями, которые продолжались вплоть до реформ Петра I. В результате реформ усилилась степень централизации власти и существенно выросли государственные доходы, что позволило России изменить характер её степной политики.

К середине XVIII века уже обозначились очевидные преимущества процесса усиления центральной власти и увеличения доходов государства. Теперь Россия могла переходить к активной наступательной политике на самых разных направлениях. Одним из таких стратегически важных направлений как раз и было Причерноморье. В 1735–1740 году здесь шла война Российской империи с Османской империей и Крымским ханством. Однако, несмотря на прорыв в Крым и взятие ряда стратегически важных крепостей, например, Азова и Очакова, потери русской армии в той войне были чрезмерно большими. «Одна из главных проблем в русско-турецких войнах состояла в преодолении «степного барьера» — обширного пояса девственных маловодных степей, лежавшего между противниками на расстоянии менее 200–300 вёрст и вынуждавшего русские армии прижиматься к рекам и везти с собой всё необходимое, что превращало сами походы в наиболее изнурительную часть военных операций»[195].

Даже такому крупному государству, как Российская империя, всё ещё приходилось прикладывать большие усилия для ведения боевых действий в степных условиях. Особенно при наличии такого сильного противника, каковым было Крымское ханство, располагавшего армией из кочевых племён не только собственно Крыма, но также и Причерноморья и Северного Кавказа. Например, только в 1736 году в результате похода фельдмаршала Миниха в Крым было потеряно 30 тыс. человек из 54-тысячной армии. Причём только 2 тыс. погибло в ходе боевых действий[196]. Годом ранее в 1735 году генерал Леонтьев совершил неудачный поход на Крым с 20 тыс. регулярных войск и 8 тыс. казаков. Этот поход поглотил 9 тыс. человек[197]. Такие потери в степной войне объясняют заинтересованность России в союзниках из числа кочевых племён, в частности, в калмыцкой коннице. И это же обстоятельство объясняет её осторожность в отношениях с кочевыми объединениями на востоке её владений. Это касалось, как подвластных ей калмыков, так и недружественных джунгар, и пока ещё формально зависимых казахов.

Но восточное направление всё же имело второстепенное значение для России. И хотя она уже начинала постепенно продвигать линии крепостей вглубь Казахской степи, но у неё ещё не было возможностей и мотивации к дальнейшему продвижению. По крайней мере, пока не был решён вопрос с причерноморскими степями. Тем более что перед ней стояла задача как минимум освоения всех тех территорий, которые уже находились внутри линий крепостей. В частности, это имело отношение к Башкирии, а также землям на границах с Казахской степью. Например, тем из них, которые остались за Тарской линией, а также за вновь построенной в 1752 году Ново-Ишимской линией с центром в Петропавловске, которая получила название Горькой линии.

Такая задача перед Россией стояла ещё с XVII века, когда стала очевидна проблема ограниченности пахотных земель в Сибири. «Западная Сибирь и междуречье Оби и Иртыша, где имелись земли пригодные для выращивания зерновых, не могли прокормить население Средней и Восточной Сибири. Плодородные черноземные области Юго-Западной Сибири находились сначала в непосредственной близости от кочевых народов, так что в то время было сложно говорить об их заселении»[198]. Передвижение на юг линий крепостей и должно было стать частью решения этой проблемы.

В то же время каждая такая линия отрезала все новые части степной территории, которые становились недоступны для кочевников, в данном случае казахов. Получалось, что строительством таких линий Россия уже не только защищала свои владения, но и оттесняла кочевников вглубь степи. Но в XVIII веке у России пока ещё не было возможности заселять эти территории, они долгое время оставались незанятыми. В основном это было связано с тем, что в собственно Сибири было сравнительно немногочисленное население. Кроме того, крепостное право в России в принципе ограничивало количество крестьян, способных к переселению на пограничные территории. По крайней мере, они были неспособны к принятию по этому поводу самостоятельного решения. Такие решения могли приниматься либо государством, либо их собственниками из числа российских помещиков. Но так как сами помещики не были заинтересованы в переселении собственных крестьян для освоения новых труднодоступных территорий, то оставалось только государство.

Так, осенью 1760 года генерал Веймарн получил распоряжение о переселении в район Семипалатинской крепости 600 крестьян. Кроме того, с 1761 года Иртышская линия усиленно заселялась «колодниками». С 1760 года разрешалось помещикам ссылать на поселение в Сибирь провинившихся крепостных крестьян с семьёй или без семьи. С 1765 года помещики имели право ссылать крестьян в счёт рекрутского набора. К концу 1765 года 1048 таких поселенцев оказалось в ведомстве Усть-Каменогорской крепости[199]. Но этого было недостаточно для заселения обширных территорий. В результате внутри линий крепостей очень часто оставались пустые степные пространства.

Анатолий Ремнев весьма образно охарактеризовал этот сложный процесс: «Власть стремилась «оцентровать» новую территорию путём установления региональных административных центров (на первых порах превалировали военные и фискальные интересы, а затем уже собственно экономические), что сопровождалось хозяйственной колонизацией регионального тыла (часто этот процесс шёл от границ региона вглубь его). Империя как бы проскакивала внутренние районы ради ускоренной внешней экспансии»[200]. Но в XVIII веке освоение территорий, оказавшихся внутри линии крепостей, например, в той же Башкирии, требовало от государства весьма больших усилий.

Ускоренная внешняя экспансия в такой ситуации не имела особенного смысла. Новые линии крепостей оказались бы без прочного тыла, который был бы населён лояльным земледельческим населением. Поэтому в степных условиях на востоке преобладала тактика постепенного продвижения вглубь степи. Причём в основном это было связано с решением защитной функции, чтобы облегчить оборону территории империи. Например, так было с Новой Ишимской линией.

Хотя и последовательное продвижение внутрь новых осваиваемых территорий также имело свою цену. Потому что строительство защитных сооружений — крепостей, редутов, требовало от государства значительных ресурсов. Эти затраты часто оказывались напрасными в случае дальнейшего продвижения вглубь вновь занимаемых территорий. Характерно, например, что затраты на строительство Ново-Закамской линии, за время правления Анны Иоанновны (1730–1740) составили 2 млн. рублей, почти четверть годового бюджета России того времени[201]. При том, что эта сплошная укреплённая линия потеряла своё значение сразу после подавления башкирского восстания 1735–1740 годов и строительства Оренбургской линии на границе с казахами. После неудачи с Ново-Закамской линией было принято решение перейти к строительству не сплошных линий укреплений, а цепочек укреплённых пунктов[202]. Но и в этом случае строительство, а затем и содержание крепостей всё равно стоило значительных средств. Такие затраты могло нести только централизованное государство с высокой степенью концентрации ресурсов и способностью их директивно направить на решение задач общегосударственного масштаба. Ещё раз повторюсь, что до петровских реформ Россия была не способна к таким масштабным затратам.

Собственно, в данном случае для нашего исследования важно, что казахские ханства оказались между двумя централизованными империями с сильной государственной бюрократией и огромным большинством зависимого земледельческого населения — Россией и империей Цин. Другими словами, казахи находились между двумя земледельческими империями. Наличие единой бюрократии и стремление государства контролировать все элементы жизни государства и общества, а также управлять ими, было общим моментом и для Российской империи и для цинского Китая. Это предопределило дальнейшее развитие событий для казахов.

Однако надо отметить, что у обеих империй были разные стратегии развития. Империя Цин в большей степени реализовывала защитную стратегию своей основной территории в Китае против кочевников Евразии, стремясь ликвидировать саму возможность появления претендентов на роль сильного кочевого государства у границ с Китаем. Захват Монголии и Джунгарии позволил решить старую китайскую проблему. И даже физическое уничтожение джунгар было частью данной стратегии. Цины явно хотели решить проблему один раз и навсегда. При этом нельзя сказать, что жестокость была частью их имперской политики. Например, те же восточные монголы в целом сохранили свои кочевья и жизнь, как и та часть джунгаров, которые покорились ранее начала процесса разгрома Джунгарского ханства. Скорее можно сказать, что Цины уничтожили большую часть джунгар потому, что те находились слишком далеко от основной части их империи и в связи с этим их было трудно контролировать.

В то время как Российская империя сочетала сразу две стратегии. С одной стороны, она также была ориентирована на защиту своих территорий от внешней угрозы со стороны кочевых сообществ из степей Евразии. Но, с другой стороны, в отличие от Цин она всё же была ориентирована на увеличение земельного фонда империи за счёт вновь присоединённых степных территорий. Размещение на новых территориях земледельческого населения должно было способствовать увеличению количества налогоплательщиков, что увеличивало бы доходы государства и обеспечивало бы усиление его военной и экономической мощи. Кроме того, для Китая северные степи уступали по своему экономическому потенциалу собственно китайским земледельческим районам. В то время как для России, напротив, южные степи, особенно в Причерноморье и на Северном Кавказе, были более плодородными, чем земли в коренной Северной России.

Поэтому в целом у России был гораздо больший интерес к степным землям Евразии, но всё же в XVIII веке этот интерес в большей степени был пока ещё очень теоретическим. К тому же интересы России главным образом были сконцентрированы на степях Причерноморья и Северного Кавказа. Их освоение было гораздо более лёгкой задачей, потому что они находились ближе к основной российской территории. Здесь было проще решить вопрос с людскими ресурсами для освоения новых территорий.

Несомненно, что в той ситуации, которая сложилась ко второй половине XVIII века, казахские ханства имели большое значение и для России, и для Цин. Но этот интерес был в основном связан с политическими вопросами. В этой связи внешнеполитическая ориентация казахов приобретала стратегически важное значение для обеих империй. Причём для России казахи имели существенно большее значение, чем для Цин. И не только потому, что они уже с 1731 года считались российскими подданными.

Более важным было то, что в случае теоретически возможного перехода казахов в подданство Цин перед российской стороной вставал вопрос о безопасности всей линии границы с Казахской степью. Хотя, конечно, смена подданства также стала бы весьма болезненным ударом по престижу России. К тому же надо учесть вопрос об обеспечении безопасности российской границы с Цин ещё и в Монголии и на Амуре. Такой вопрос мог возникнуть в случае глобального ухудшения отношений с Цин, что могло теоретически произойти, если бы казахи в своей основе вдруг перешли в подданство последней.

В то же время для казахских ханств соседство с империей Цин имело неоднозначное значение. С одной стороны, казахи должны были учитывать печальную историю джунгар, только что уничтоженных маньчжурами. Это требовало от них предельной аккуратности в отношениях с Цинами. С другой стороны, империя Цин теоретически могла рассматриваться в качестве либо прямой альтернативы Российской империи, либо возможности балансировать между интересами этих двух империй. Очевидно, что при взаимном недоверии и опасениях относительно политики друг друга Россия и Китай должны были стремиться привлечь на свою сторону находившихся между ними казахов. Джин Нода писал в связи с этим, что «в течение второй половины XVIII века в Цин рассматривали их связи с казахами, как «официальные взаимоотношения». В то время, как русские всё ещё полагали, что отношения Цин с казахами носит формальный характер»[203]. Естественно, что такая двойственная ситуация с пониманием подданства той или иной империи предоставляла очевидные преимущества для казахов.

Собственно, наиболее активно политику маневрирования между двумя империями проводил Аблай. В отличие от Младшего казахского жуза, который на западе соседствовал только с Россией, Аблай в Среднем жузе располагался как раз между ней и Китаем. Он балансировал между интересами двух империй и одновременно предпринимал попытки укрепления своей собственной власти. После гибели Джунгарского ханства он стал наиболее влиятельным политиком в Казахской степи. В этой ситуации он в той или иной степени пытался реализовать идею воссоздания Казахского ханства, разумеется, через укрепление собственной власти. Такая идея теоретически имела шанс на реализацию в ситуации, когда присутствие России и империи Цин в регионе было ещё не столь значительным, а их влияние на процессы в Казахской степи пока не слишком эффективным.

Очень показательно в связи с этим донесение оренбургского губернатора Давыдова в коллегию иностранных дел от 8 июля 1758 года. «1. не упускать никакого случая Средней киргис-кайсацкой орды Аблай-солтана, который к китайской стороне преклонность имел утверждать, дабы он со всею тою ордою пребывал в непоколебимой е.и.в. верности. 2. От времяни до времяни киргис-кайсацкого хана, солтанов и старшин побуждать к военным действиям и к поискам противу китайцов и мунгал, ежели б они вознамерились к неприятельству нападению на сибирские и другие здешние места. 3. им же внушать, чтобы они набегами своими китайцов и мунгал обеспокоивали, препятствуя им в зенгорских местах утверждаться, и чтоб они, китайцы, власть свою в великой Татарии далеко не распространили и соседством бы своим к здешним местам не приближались»[204]. Хорошо заметно, что российского губернатора сильно беспокоит вопрос о лояльности султана Аблая и других казахских лидеров.

В то же время характерно, что губернатор Давыдов делает акцент именно на монголах, как потенциальной угрозе российским владениям в Сибири. После падения джунгар монголы остаются последней крупной группой кочевников к востоку от Алтайских гор. Данное обстоятельство превращало монголов на службе маньчжуров в потенциально опасное орудие империи Цин на российской границе. Это подчёркивает то значение, которое в XVIII веке всё ещё имели крупные объединения кочевников, особенно, если за ними стояло мощное государство. С тактической точки зрения губернатор Давыдов предлагает противопоставить казахов и империю Цин, поддерживать определённое напряжение в их отношениях друг с другом, чтобы исключить их вероятное сближение.

В свою очередь Алексей Левшин писал по поводу ситуации с ханом Аблаем, сложившейся после разгрома джунгар в конце 1750-х годов: «Сам он (Аблай. — Прим. авт.) в сношениях с пограничными начальствами нашими ещё называл себя султаном, но по власти своей и по достоинству китайского князя, полученному им от Цянь Луня, он легко мог переменить внезапно титул свой и назваться повелителем всей Средней Орды без всякого позволения или содействия России. Поступок сей был бы противен достоинству империи, ибо Средняя Орда считалась в русском подданстве, но отвратить это происшествие запрещением было невозможно»[205]. Это вполне адекватное отражение реальной ситуации в степи.

Но здесь надо отметить, что точно так же, как Россия не могла помешать связям Аблая с империей Цин, так и Цины не могли повлиять на отношения Аблая с Россией. Соответственно, несмотря на все свои отношения зависимости и с Россией, и с империей Цин, Аблай де-факто был самостоятельным, независимым правителем. Напротив, российские и китайские власти в определённой степени зависели от него. Например, Джин Нода указывает, что «в ходе переговоров с Цин Аблай избегал затрагивать вопрос о своих отношениях с Россией и просто клялся быть лояльным Цинской династии. Мы можем наблюдать здесь развитие казахской стратегии»[206]. Естественно, что в империи Цин предпочитали не обращать внимания на такие детали политики казахского хана.

Аблай оставался султаном до 1771 года, когда умер хан Среднего жуза Абулмамбет, после чего он был избран новым ханом. Причём избрание произошло в городе Туркестане. Здесь важно отметить, что помимо того, что Туркестан был древней столицей Казахского ханства, для Аблая наверняка имело значение также и то, что город находился довольно далеко от границ и с Россией и с империей Цин. Соответственно, в данном случае он не был обязан своим избранием ни российским, ни китайским властям, несмотря на свои обязательства по отношению к ним. Хотя очевидно, что для Аблая эти обязательства носили весьма формальный характер. Укрепление своих позиций в Туркестане представляло для него теоретическую возможность попытаться восстановить под своей властью Казахское ханство на прежней организационной основе с центром в Туркестане.

В этом вопросе он теоретически мог стремиться рассчитывать на ресурсы присырдарьинских городов. В этот момент у казахов уже не было прямых соперников в борьбе за влияние на эти территории в лице джунгар. При этом у них ещё не появились сильные конкуренты из числа правителей из Средней Азии. Последнее обстоятельство имело большое значение для наиболее влиятельных политиков в степи. Заметим, что и Аблай, а ранее и Абулхаир, который просил у российских властей, чтобы они построили ему крепость на Сыр-Дарье, стремились к региону Средней Азии.

Напомним, что только с этого направления у казахов не было среди соседей сильного имперского земледельческого государства, такого как Россия или Китай. Наоборот, после гибели джунгар сами казахи объективно стали наиболее значительной силой на границах со Средней Азией. По крайней мере, они располагали внушительными по своей мощи ополчениями кочевых племён. В случае объединения их усилий под властью авторитетного лидера они в теории могли в этот момент доминировать над Средней Азией.

Соответственно, именно в расположенном в присырдарьинских городах историческом центре Казахского государства теоретически и было возможно начать новое государственное строительство. Кроме того, Средняя Азия уже не была той опустошённой от войны территорией, как в 1720-х годах, что во многом и стало причиной того, что в 1730 году хан Абулхаир откочевал на север к российской границе. Следовательно, именно на юге можно было попытаться найти и основания и ресурсы для новой казахской государственности. Например, в Туркестане находился важный религиозный центр.

Одновременно Аблай стремился усиливать прямой контроль ханской власти над казахскими племенами. В частности, с этой целью он увеличил свой личный отряд туленгутов, которые должны были обеспечить преимущество над отдельными племенами. В том числе для формирования системы налогообложения казахских племён для последующего финансирования потребностей централизованного государства. Очевидно, что Аблай стремился к восстановлению государственности с сильной центральной властью, которая бы не зависела от России и Китая. Наверняка в этом сыграл свою роль его опыт пребывания в плену в Джунгарском ханстве у Галдан-Церена, а также активное участие в джунгарской политике в последние годы существования этого государства.

Однако при этом он продолжал активно маневрировать между интересами обеих соседних империй. Так, в 1777 году Аблай направил в Петербург своего сына султана Тугума с прошением об утверждении его ханом. В прошении он сообщал, что его избрали в Туркестане общеказахским ханом представители всех трёх казахских жузов[207]. При этом в тексте Аблай указывал, что был избран ханом «в прошлом 1771 году»[208]. С учётом того, что Тугум направился в Россию в 1777 году, а его прошение было представлено императрице Екатерине в феврале 1778 года, это выглядит как явная демонстрация. Вопрос здесь даже не в том, что Аблай 7 лет не информировал российские власти о своём избрании ханом, фактически игнорировал их, являясь формально российским подданным. Вопрос в том, что он явно ожидал, что Россия никак на это не отреагирует. В определённом смысле само прошение также выглядит вызывающим. Аблай наверняка знал о том, что в Младшем жузе ещё в 1749 году Нуралы был признан Россией ханом.

В связи с этим обращением Аблая коллегия иностранных дел подготовила 24 мая 1778 года записку на имя Екатерины II. В ней указывалось, что «он (Аблай. — Прим. авт.), сказывая себя таким образом избранным вообще от всех киргиз-кайсаков, видиться присваивать себе напрасно больше преимущества, нежели сколько на самом деле ему принадлежать может. Большая киргиз-кайсацкая орда особливое и независимое общество представляет от Средней. А в меньшей есть особливый Нурали-хан»[209]. Поэтому коллегия рекомендовала признать его только ханом Среднего жуза.

В мае 1778 года императрица Екатерина утвердила его ханом Среднего жуза. «Мы, великая государыня, наше и.в. надеемся, что он впредь должную к нам, великой государыне верность сохранит и во всём по указам нашим поступать будет»[210]. Тональность текста выглядит таким образом, что Екатерина вроде как сомневается в верности Аблая. Использование слов «императрица надеется» явно не соответствует указу монарха своего подданному. Характерно, что одновременно Россия направила также грамоту об избрании Аблая, которая была адресована казахам в целом.

В ней уже был соответствующий моменту текст: «Мы, великая государыня, снисходя на прошение его Аблай-солтана, в воздаяние должной его верности и в засвидетельствование императорскаго нашего к нему удовольствия за благо и за справедливо почли удостоить его императорской нашей конфирмации в приобретённом им вновь ханском достоинстве»[211]. Главным в этом документе было подчеркнуть, что именно Аблай обратился с прошением, а также то, что до того момента, пока Россия не признала его ханом, он был всего лишь «Аблай-солтан». Очевидно, что это был своего рода ответ за указанные выше слова «прошлый 1771 год» в прошении Аблая о признании его ханом.

Но Аблай не принял направленных ему бумаг и знаков ханского достоинства. По мнению Алексея Левшина, Аблай «полагал, что требования от него наружных знаков покорности имели целью сделать его сомнительным в глазах китайцев, которым он тогда оказывал преимущественную преданность»[212]. Это мнение Левшина в определённой степени отражает позицию губернатора Рейнсдорпа, которую он высказал в августе 1779 года, объясняя коллегии иностранных дел, почему Аблай не приезжает принести присягу. Рейнсдорп высказывал предположение, «не развращён ли он с китайской стороны, которая от давняго времени старается его в своё подданство преклонить»[213]. Сам Аблай писал Рейнсдорпу, что он должен отправиться на юг воевать с киргизами[214]. Понятно, что это была очевидная отговорка. Скорее всего, решение Аблая отказаться от принятия ханских знаков от российских властей, было связано с тем, что он рассматривал себя в качестве общеказахского хана, а не только хана Среднего жуза. Кроме того, в основе его политики продолжало оставаться маневрирование между интересами России и Китая.

Но для Петербурга такая постановка вопроса была неприемлема. И дело не только в том, что в это время в Младшем жузе уже был свой, признанный российской властью хан Нуралы. Очевидно, что для России в целом было невыгодно появление общеказахского хана и создание в Казахской степи сильного степного государства по примеру Джунгарии. Очень показательна в связи с этим точка зрения из указанного выше доклада коллегии иностранных дел Екатерине. «Для безопасности здешних границ, при коих киргиз-кайсаки кочуют, полезнее, чтоб они никогда и не состояли под одним главным управлением»[215]. Особенно невыгодно это было в ситуации неопределённости отношений с империей Цин. Дмитрий Васильев писал в связи с этим, что «важной чертой имперской политики стало препятствование объединению казахских владений в силу, которая была бы реально способна в той или иной степени противостоять России»[216]. Любое государство кочевников с сильной центральной властью, будь-то джунгарское или казахское, стало бы слишком самостоятельным субъектом международных отношений в регионе в ситуации, когда у России был серьёзный соперник в лице империи Цин.

В этом случае Петербургу пришлось бы конкурировать с Пекином за внешнеполитическую ориентацию такого централизованного кочевого государства. А это привнесло бы элемент непредсказуемости для России на весьма протяжённых границах с Казахской степью, которые протянулись от реки Яик до приблизительно реки Иртыш. В сложившейся ситуации более выгодным было поддерживать отношения с различными казахскими правителями и племенами с каждым по отдельности.

Но и внутри казахского общества было мало оснований рассчитывать на восстановление Казахского ханства с сильной центральной властью. В первую очередь стоит отметить, что в степи уже имели место сильные центробежные тенденции, которые начались ещё в первой трети XVIII века. Различные казахские ханы и султаны, а также становившиеся все более самостоятельными племена не были заинтересованы в возникновении в степи сильной центральной власти. К тому же во второй половине XVIII века у многих из них была возможность самостоятельно выстраивать отношения с соседними земледельческими государствами и, в том числе, капитализировать эти отношения. Например, через прямые денежные выплаты, через подарки, через обеспечение безопасности торговых караванов, а также через приграничную и посредническую торговлю.

В этом смысле попытка Аблая снова сделать Туркестан политическим центром Казахского ханства не имела серьёзной основы, в том числе экономической. Россия и её приграничные рынки предоставляли всё больше возможностей для казахских племён, особенно на западе и на севере Казахской степи. В то же время для южных казахских племён по-прежнему играли большую роль восстанавливающие своё значение рынки Средней Азии. К этому можно добавить также и китайские рынки в Восточном Туркестане. В 1759 году казахам разрешили торговать в Урумчи, а в 1765 году в Чугучаке[217]. Только казахам и андижанцам (условное название выходцев из Ферганской долины. — Прим. авт.) было разрешено торговать в Синьцзяне[218]. Данное обстоятельство как раз и давало возможность казахам заниматься посреднической торговлей в первую очередь между Россией и Китаем.

Важно также, что постепенно «казахские степи приобретали транзитное значение. Со второй половины XVIII века все наиболее удобные транзитные пути из Бухары и Ташкента в Сибирь и Оренбург, из Астрахани в Хиву, из Семипалатинска в китайские города Чугучак лежали через казахские кочевья»[219]. По данным Палласа, вожаки караванов получали от 10 до 20 рублей с каждого навьюченного верблюда[220]. В 1789 году цена охраны караванов доходила до 5% от стоимости груза[221]. В любом случае экономические интересы казахских племён на границах с Россией, Китаем и Средней Азией в этот период времени были слишком разными.

В результате во второй половине XVIII века в Казахской степи сформировалось сразу несколько направлений — российское, китайское и среднеазиатское. Каждое из них имело своё тактическое значение для различных казахских племён и предлагало им разные возможности, как политические, так и экономические. Причём практически каждое крупное племя могло быть самостоятельным субъектом не только в отношениях друг с другом, но и с иностранными государствами. Соответственно, Туркестан и присырдарьинские города были только одним из таких возможных направлений, которое было связано со Средней Азией.

При этом присырдарьинские города и прилегающие к ним территории к моменту появления в регионе Аблая были разделены на зоны влияния между отдельными казахскими племенами и правителями. Данные города и территории обеспечивали их потребности и было крайне сложно вынудить их уступить часть полномочий и ресурсов в пользу единого государства. У Аблая не было ресурсов для обеспечения доминирования в этом регионе. Кроме того, он не мог также рассчитывать в полной мере на лояльные ему племена из северной части Среднего жуза.

Их интересы, в том числе и экономические, уже были тесно связаны с местными рынками России и Китая. Средняя Азия не представляла для них серьёзного экономического и политического значения. Следовательно, Аблаю было сложно увлечь северные казахские племена идеей борьбы за восстановление государственности на юге. В связи с этим существует очень интересный документ, написанный в 1778 году.

Со слов некоего старшины по поводу хана Аблая было записано, что «некоторые из верных к российской стороне старшины с подчинёнными им атагайским, караулским, кирейским, кашкалским и каракисяцким родами не захотели ему, Аблаю, последовать, лишась настоящего своего покоя, то вслед за ним, Аблаем, отъехавшим уже на тысячу вёрст, зделали посылку нарочного с тем, чтобы он, Аблай-хан возвратился и в прежнем состоянии находился; а ежели того не учинит, что он над теми киргизцами, кои остались при границах российских, не будет иметь никакой его властью»[222]. Заметим, что речь идёт о ключевых родах племени аргын — атыгай, караул, каракесек, а также племени керей из Среднего жуза. Именно на эти рода в основном опирался Аблай в предшествующие годы, в частности, во время борьбы с джунгарами.

Но также немаловажно, что для казахских племён приобретали всё большое значение ещё и пастбища, многие из которых находились на территориях под контролем России и Китая. На западе их приоритеты были связаны с междуречьем Волги и Яика. Племена Младшего жуза стремились перегонять скот на зимние пастбища за реку Яик. На севере племена Среднего жуза были заинтересованы в доступе к Ишимской и Кулундинской степям, которые были отрезаны вновь построенными линиями русских крепостей. На востоке речь шла о ранее занятых джунгарами территориях, в том числе за рекой Аягуз. «Когда казахи на основании грамоты, выданной богдыханом Аблаю, их не пропустили далее реки Аягуз. Далее Аягуза китайская кордонная стража разрешала казахам ездить только для торга»[223].

Растущая потребность казахов в пастбищах была очень интересной особенностью данного исторического периода. Казалось бы, в предшествующее сложное время, связанное с войной с джунгарами, должен был быть нанесён тяжёлый удар по казахским племенам и их кочевому хозяйству. В 1720-х годах многие казахские племена были вынуждены покинуть свои традиционные кочевья. Некоторые из них бежали в Среднюю Азию, где участвовали в местных войнах, другие к российской границе. В 1740-х годах новое джунгарское наступление также нанесло серьёзный ущерб казахским племенам. При этом за исключением Новой Ишимской линии российские крепости на севере и западе ещё не сильно стеснили казахские племена. Более того, после 1731 года новая граница с Калмыцким ханством проходила по реке Яик, а не по реке Эмба, как это было в 1720-х годах. Однако уже в 1750-х годах нехватка пастбищ становится серьёзной проблемой.

Можно предположить, что рост потребностей казахских племён в пастбищах был в первую очередь связан не только в связи с общей стабилизацией ситуации в степи после разгрома джунгар. Более важно было то, что произошло открытие весьма значительных рынков для скотоводческой продукции в России и в Китае. Естественно, что это обстоятельство создавало новые возможности для расширения размеров казахского скотоводческого хозяйства. Для примера, в 1748 году на ярмарке в Оренбурге было продано 8.5 тыс. лошадей и 41 тыс. овец[224].

В этой ситуации централизация власти не имела для казахских племён особого смысла. В частности, вопрос с доступностью пастбищ за линией российских крепостей можно было решить и без посредничества ханской власти. Напротив, в отдельных случаях было проще договариваться с российскими чиновниками напрямую. К примеру, в Кулундинскую степь российские власти не пропустили людей хана Аблая, разрешили только пропуск скота лояльного им батыра. Это имело отношение и к приобретавшей всё большее значение для казахских племён торговле на приграничных рынках России и Китая. Поэтому племена могли и не откликнуться на те призывы со стороны ханской власти, которые имели политическую мотивацию и при этом затрагивали их экономические интересы.

Важно также, что для централизации власти не существовало соответствующей программы действий. Самое главное, что после гибели джунгар у казахов не было общей внешней угрозы. Напомним, что в XVIII веке наиболее сильные и авторитетные казахские ханы — Абулхаир и Аблай, во многом заработали свою репутацию на организации сопротивления джунгарам. При этом они выделились из ряда других султанов благодаря своим личным качествам. В последней трети XVIII века потребности в организации такого масштабного сопротивления, как против джунгар, у казахов уже не было. Кроме того, появление сильного централизованного государства кочевников в степи традиционно могло быть связано с противостоянием с крупным земледельческим государством. Главным образом для организации на него давления с целью получения от него тем или иным способом ресурсов либо в виде подарков, либо в виде дани.

К примеру, такая модель исторически действовала в китайском приграничье, где объединения кочевых племён вынуждали Китай в периоды ослабления его государственности к выплатам в свою пользу. Когда же Китай был сильным, то кочевые государства распадались на отдельные племена. Это было связано с тем, что в объединении не было практического смысла, а выживать в условиях степи было проще в пределах небольших родоплеменных групп, каждая из которых была заинтересована в тех или иных отношениях с сильным земледельческим государством. В периоды слабости Китая племена снова объединялись с целью вынудить его к выплатам в свою пользу. Именно этот механизм обеспечивал существование государственности в приграничных с Китаем степях.

Но для казахских племён в последней трети XVIII века не было смысла в таком объединении. Российская империя и империя Цин уже находились на границах со степью, они были на пике своей политической и экономической мощи. Соответственно, никакое кочевое государство не могло рассчитывать, что сможет в той или иной форме противостоять им, тем более оказывать на них какое-то организованное давление.

А раз такая возможность отсутствовала, то и потребности в организации усилий всех племён для ведения активной внешней политики, собственно, и не было. В этой связи интересно мнение Савелия Фукса: «Упадок ханской власти в XVIII веке связан с тем, что к этому времени внешнеполитическое положение Казахстана уже исключало для казахов возможность активной внешней политики. Прошло время, когда казахи могли рассчитывать на захват и установление своего господства в соседних оседлых районах»[225]. Конечно, это в первую очередь имеет отношение к Средней Азии. Но здесь во времена, когда Аблай стремился укрепить свою власть, отдельные султаны и племена не нуждались в объединении, им было достаточно собственных ресурсов.

В целом племенам было проще самостоятельно вести кочевое хозяйство и выстраивать отношения с сильными соседями. Естественно, что в первую очередь это имело значение на российском и китайском направлениях. Соответственно, под программу противостояния Китаю и России было очень трудно объединить все самостоятельные субъекты внутренней казахской политики. Хотя понятно, что сильное государство более устойчиво даже в условиях мощного внешнего давления. В любой неблагоприятной ситуации предпочтительнее иметь сильное государство, оно способно сдерживать давление со стороны.

Поэтому у хана Аблая не было шансов на строительство централизованного государства, даже если у него были такие планы. В Казахской степи ко второй половине XVIII века стало слишком много отдельных субъектов в лице ханов, султанов и племён, которые строили собственные отношения с Россией и Китаем, а иногда и с обеими империями. При этом в целом казахи оставались самостоятельными. Потому что ни для Российской империи, ни для империи Цин казахские степи хотя и имели стратегически важное значение, но всё же значительно меньшее, чем все остальные направления их политики. У России главные приоритеты были связаны с европейской политикой, в частности в Польше. Кроме того, в 1768 году началась очередная русско-турецкая война, которая открыла дорогу к началу присоединения к России степей Причерноморья и Северного Кавказа. В свою очередь империя Цин проводила активную политику к Юго-Восточной Азии в направлении Вьетнама, Бирмы.

В этом смысле Центральная Евразия для обеих империй была заведомо периферийной территорией, где обе стороны избегали делать какие-либо резкие движения. Очень образно по этому поводу высказался Анатолий Ремнев: «Государственная граница в условиях Азии носила специфические фронтирные черты подвижной зоны закрепления и освоения. Долгое время (как в случае между Российской и Китайской империями) межимперская территория имела характер буферной территории с редким кочевым населением. Это была своего рода «ничейная земля» (tепа nulius), несмотря на её формальную принадлежность к той или иной империи»[226].

В этой ситуации во второй половине XVIII века казахи остались между Китаем и Россией единственным крупным кочевым народом, фактически сохраняющим свою самостоятельность и практически свой прежний статус. Характерно, что в январе 1759 года генерал-майор Тевкелев и советник Рычков писали в коллегию иностранных дел, что «киргис-кайсацкой народ между степными народами издревле за военный народ почитался, он же никогда и никому никаких податей не плачивал»[227]. Понятно, что данное письмо было отражением дискуссии в России о самой возможности налогообложения казахов. Напомним, что ни Абулхаир, ни другие казахские лидеры в XVIII веке не платили российскому государству ясак. Но и внутри казахской степи система какого-либо более или менее регулярного налогообложения в пользу ханов и султанов также отсутствовала.

Естественно, что при отсутствии серьёзной внешней угрозы отдельные племена не видели особенной необходимости в политической консолидации. Самостоятельность постепенно распространялась вплоть до самых небольших субъектов степной политики. Одним из показателей этого был острый кризис ханской власти в Младшем жузе в последней трети XVIII века.

Но накануне этого в истории степной Евразии произошло весьма масштабное событие. В 1771 году с политической сцены сошло ещё одно крупное государство евразийских кочевников — Калмыцкое ханство.