Все так же промозгло, мглисто было снаружи.

Торопливо разошлись кто куда пассажиры, вышедшие вместе с ними, а они стояли у неосвещенного навеса остановки, по обе стороны обсыпанной окурками мусорной тумбы, избегая смотреть друг на друга, мучаясь молчанием. Скоромцев чувствовал себя неуверенно, робко, отчасти уже и сожалея, что вышел.

— Надо же, какой вы несмелый, — шутливо сказала она. — Почему вы молчите?

— А что говорить? Я не знаю.

— Для начала хорошо бы познакомиться. Зоя.

— Женя.

— Вот и прекрасно. А теперь пошли.

Приблизившись, Зоя взяла Скоромцева под руку. Он вяло, без охоты подчинился. «Куда? Зачем? Гулять по такой поганой погоде?» Шел и досадовал, что согласился.

Украдкой он получше ее рассмотрел. Одета обыкновенно: тонкий серый уталенный плащ, черный газовый шарфик, кепка, туфли. Старше, чем он думал, но — какая-то без возраста. Фигуристая и действительно хороша собой. Нет, не так. Красивая… Вот то, что она красивая, сейчас сильнее всего другого стесняло его. Сам он стыдился своей внешности, считал, что по-настоящему привлекательная девушка никогда не обратит на него внимания. А тут — обратила. На улице, сама. Не успев ни узнать, ни понять его хорошенько… Странно все как-то.

Прогулка была ему в тягость. Не нравилась погода, страшила неизвестность, вся эта непонятность, путаность ситуации. Идут под руку, в ногу, близко, касаясь плечами, а — чужие, далекие люди.

Он чувствовал, что она ждет от него начала, инициативы. Наверное, она хотела бы быть с ним смешливой, веселой и озорной, но только, наверное, если он начнет, если он ей в этом поможет, — чувствовал и понимал, тем не менее шел и забито молчал. Мама говорила: избегай случайных знакомств, никогда, ни при каких обстоятельствах не знакомься с девушками на улице, это опасно, Женя, очень опасно, ты даже не представляешь, как опасно, ты вырос, большой у меня, тебе уже можно сказать, что такое знакомство может плохо для нас кончиться; понимаешь, вплоть до того, что станешь инвалидом и никогда не сможешь иметь детей…

— Нехорошо, Женя. Я с вами, а вы думаете о ком-то другом.

— Извините… Мне надо опомниться.

— От троллейбуса? Давки?

— Не только.

— От чего же еще?

— От вас.

— Не понимаю.

— Я не ожидал, что вы такая…

— Смелая?

— Нет.

— Нахальная?

— Нет.

— Настойчивая?

— Нет.

— А, понимаю — легкомысленная.

— Да нет же, — улыбнулся Скоромцев. — Я не ожидал, что вы такая… красивая.

— Браво. Вы, кажется, просыпаетесь, Женя. Первый комплимент.

Скоромцева волновало касание, близость Зои. Он был недоволен собой — молчит, а если говорит, то мнется, тушуется, невпопад отвечает; мог бы говорить вольнее, смелее и не выглядеть таким смешным и глупым. Он боролся, силился заставить себя идти просто, по-дружески, вот как она идет, не слышать, не чувствовать, что она рядом. Но — не мог. Не знал, не умел, как взяться за себя, куда приложить старания, волю, как бы так изловчиться, чтобы унять, прогнать волнение, чтобы острота эта, направленность на запретное, грешное вышли и покинули его и он бы вновь стал самим собой, прежним — уравновешенным, спокойным, а она бы поняла, что он вовсе не рохля.

— Зоя?

— Да.

— А куда мы идем?

— Ко мне.

Еще вот ее прямота сковывала.

— Вы недалеко живете?

— Увидите.

Мама сказала, когда он звонил: хорошо, ужин ровно в восемь, минута в минуту, не опаздывай, иначе я буду волноваться.

— А который теперь час?

— Вы торопитесь?

— В общем, нет. Просто… Все вышло так неожиданно.

— У вас дела?

Скоромцев медлил, боясь ответить прямо, потому что думал, что, скажи он о маме — чего доброго, засмеется, решит, что он маменькин сынок, ну и вообще зависимый, слабый, никчемный человек.

— Говорите, Женя. Я вижу. У вас планы на сегодняшний вечер?

— А вы… что… забрали меня на весь вечер?

— Забрала, — она рассмеялась. — Как я могу вас забрать? Но, если откровенно, то мне бы хотелось, чтобы вы побыли со мной немного. — И, помолчав, тише, значительнее пояснила: — Мне одиноко, Женя. Очень одиноко. Пусто и не хочется жить.

— Не хочется жить?

Зоя, как-то торопливо изменившись, рассмеялась — смех получился притворным, ненастоящим:

— Скучно и грустно, и некому руку пожать.

Он посерьезнел. Внимательнее посмотрел на нее. И, подумав, пожалел. Поверил, что под неискренним смехом она прячет боль. И чувство это — жалость, сострадание к ней — неожиданно вышло сильным… Настолько сильным, что на какое-то время заместило и восхищение ее красотой, и касание, и близость, и растерянность, и досаду на себя, что выглядит в ее глазах не таким, какой есть.

Поколебавшись, он принял решение.

— Мне нужно позвонить.

Зоя понимающе кивнула и показала рукой вперед. Неподалеку, на углу, в укромной выемке между домами светлели рядком телефонные будки.

— Минутку, Зоя. Извините.

Скоромцев остановился, вежливо отнял руку и, отвернувшись, полез в карман, где лежала стипендия; двухкопеечных монет, он знал, не осталось — рассчитывал найти гривенник.

— Монетку? — сказала Зоя. — Не трудитесь, у меня есть. Вот, пожалуйста.

— Спасибо.

Он улыбнулся, принимая монетку, снова позволил взять себя под руку, и они не спеша направились к автоматам.

— Но если у вас что-то серьезное, — сказала Зоя, — то лучше не надо. Не стоит. Я как-нибудь сама справлюсь.

— Пустяки. Сейчас все уладим.

А сам думал: что я наделал, она не знает мамы, тут же начнет, что да как, да разве это возможно, на ночь глядя, уже поздно, нет, я возражаю, категорически возражаю, ты же знаешь, как я волнуюсь, когда ты опаздываешь, пожалей меня, я не хочу, нет, ты должен немедленно ехать домой, слышишь, немедленно.

— Извините, Зоя. Вы должны меня понять, — Скоромцев замялся — искал, как бы так спросить, чтобы не уронить себя, не разочаровать ее вовсе. — Все… неожиданно… Как надолго… вы понимаете? Что мне сказать домашним? Мы с вами… действительно на весь вечер?

— О, решайте сами, — скромно потупившись, зависимо, с понравившейся Скоромцеву принужденностью сказала она. — Вы мужчина. Я и так достаточно командовала вами.

— Ладно. Я все понял.

Они подошли к телефонным будкам.

— Только прошу вас, недолго, — сказала она, отпуская его. — Одна я здесь закоченею.

— Хорошо.

Он выдрал тяжелую, противно лязгнувшую дверь кабины. Вошел внутрь. Плотно закрылся.

— Ма, это я.

— Что случилось? Уже четверть девятого. Я беспокоюсь. Ты где?

— Не волнуйся, все в порядке, я жив и здоров. Тут такие дела…

— Какие еще дела? Ты должен быть дома к восьми, как обещал. Что случилось?

— Не волнуйся, ма. Выслушай.

— Слушаю.

— Мы собрались всей группой. Решили вместе… как бы тебе сказать… отметить такой день.

— Какой еще день?

— Ну, стипендию. Все так обрадовались, что получили.

— Пить? Гулять? Тебе нельзя, Женя, ты же знаешь. Ты дал согласие?

— Нельзя было отказаться, ма. Понимаешь, подъем, воодушевление. Все загорелись. Они бы мне не простили. А пить я не буду, обещаю тебе.

— Где ты? У кого? Боже мой. Там есть телефон?

— У Малышева. Это около метро «Сокол». И телефона у него нет.

— Ты меня убиваешь. А я?

— Ну, ма.

— Вы уже начали?

— Да.

— Взрослые есть среди вас?

— Да, забыл сказать, с нами физик, Валерий Николаевич. Все в порядке, ма.

— Я волнуюсь, Женя. В десять ты должен быть дома.

— Не успею, ма. Мы только сели. А отсюда к нам час езды.

— Хорошо, в одиннадцать. И вот что… Пожалуй, я сама подъеду к «Соколу» и встречу тебя.

— Не надо, ма. Ну, пожалуйста. Ты все испортишь.

— Я подъеду, не спорь, так будет лучше.

— Нет! Ты не поедешь!.. Ну, ма, опять я по твоей милости окажусь в дурацком положении, пойми. Вместо того чтобы веселиться, как все нормальные люди, я должен все время смотреть на часы, да? Беспокоиться за тебя, да? Быть посмешищем группы?.. Нет, сиди дома. Я приеду в одиннадцать. Если задержусь, позвоню.

— Женечка, милый, я беспокоюсь. Пойми меня.

— Все, ма. Меня ждут.

— Почему ты озлобленный?

— Прости, ма, я сорвался.

— Береги себя, слышишь? Я умру, если с тобой что-нибудь случится. Дня не проживу.

— Ну, все, ма. Понял.

— Не пей, не кури. Поешь как следует. Консервы не ешь. Там есть фрукты?

— Есть, все есть. Пока, я вешаю трубку.

— Ой, боже мой. Будь аккуратнее…

— Все, жди, — прервал маму Скоромцев и нажал на рычаг.

Повеселевшим вышел он из кабины. Пусть недостойно, обманно, но выклянчил целых три часа безнадзорной жизни. Вольным, неугнетенным себя вдруг ощутил.

Зоя заметила перемену в нем. Обрадовалась.

— Все хорошо?

— Да.

— Ой, Женя, — она прислонилась к нему, опустив голову на грудь. — Я очень боялась, очень.

— Чего?

— Что все сорвется.

Скоромцев чувствовал, что она дарит ему это прикосновение — наверное, благодарит за то, что он ее понял.

Он вновь услышал ее, вновь тугая беспокойная сила переполнила и переменила его. Безвольно подняв руки, сам не веря в то, что делает, он с растерянной, испуганной нежностью стал оглаживать ее плечи. Вырвалось:

— Глупенькая вы моя.

— Оййй, — услышав, как он это сказал, она ответно крепко прижала его к себе и тут же ослабла, стихла.

Он смотрел на нее искоса сверху и волновался особенно, сложно, путанно. Зоя казалась теперь такой доверчивой, кроткой, такой давно знакомой, такой довольной и успокоенной… Желание близости, незапретная нежность, подъем и гордость за себя, мама и пропущенный ужин, обманная вольность, троллейбус, ее руки, мокрая улица, тумба с окурками и еще много мимолетного, постороннего, что было схвачено молодой обостренной памятью, — все туманно перемешивалось с сомнениями и подозрениями. И теперь, и все то время, пока шли, его не покидало скребущее гаденькое ощущение, что все у них с Зоей как-то не так. Краем сознания он отмечал с ее стороны какую-то понарошность в отношении к нему, едва приметные наигрыш и фальшь: его смущали и настораживали откровенность и быстрота, с которыми она искала успокоения в нем, избавления от одиночества. И все-таки сейчас, в тихой близости, он не мог заставить себя думать о плохом, о непонятном, рыться в ней, подозревать — да, в общем, и не хотел. Напротив, его толкало изнутри: скорее найти удобное, устраивающее обоих объяснение и больше не думать об этом, оставить совсем, и видеть и принимать только то легкое и радостное, что есть между ними… Ей плохо, она хочет быть с ним, потому что с ним она не чувствует себя одинокой. Что тут зазорного? Что? Ей некогда ждать. К чему условности, если не помогают, а только мешают?.. Да, он медлителен, скован. Она все понимает лучше и быстрее его. И знает, в чем для нее спасение. И ищет его, сама, прямо и откровенно, ибо никто за нее этого не сделает… Пусть выбрала она его случайно — пустяки, неважно. Главное — выбрала. Почему, отчего — какое это сейчас имеет значение?

— Зоя.

— Да.

— Я вас спросить хочу. Можно? Один вопрос?

— Страшный?

— Скорее рискованный.

— Тогда валяйте.

— Почему вы выбрали именно меня?

Зоя, откинув голову, прогнулась и с томной ласковостью посмотрела на него. Вздохнув, подняла, высвободила руки и повела ими по плечам его, спине, огладила шею и зарыла пальцы в волосах его на затылке. Приподнялась на цыпочки, приблизила лицо, обдав сделавшимся внезапно шумным, высоким дыханием, и обняла его губы своими губами.

Скоромцев не ожидал, что она так ответит, — отпрянув, стоял теперь перед ней, испуганный, мяклый, сипло ловил носом воздух, не испытывая ничего, кроме удивления, и ждал, когда это кончится. Руки его гибло, униженно повисли у нее за спиной. Он часто и мелко моргал, видя неестественно близко, искаженно-сломанно, разглаженный, бледно-лунный, ее лоб, сплюснуто-взбитые щеки, отстраненно, будто все это происходило не с ним, наблюдал, как плавно переминаются ее губы, как безумно и пусто стоят два ее неодинаковых, скошенных, будто вспрыгнувших один над другим, глаза. Не знал, как вести себя, что делать. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. И хотя умом понимал, что целует она его не только благодарно и страстно, но и искусно, умело, выверенно, к порыву ее оставался безучастным, а в душе все скорее делался опять пугливым и настороженным.

— Вот, — сказала Зоя, сняв руки и скромно, виновато отступив. — А теперь пошли. Иначе мы никогда не дойдем.

И с новой решительностью взяла его под руку.

Теперь она шла вольнее. Он же по-прежнему подчиненно-медленно, трудно приходя в себя.

«Она меня с кем-то путает. Чепуха какая-то. Что я, Ален Делон, чтоб меня сами девушки целовали? При первой же встрече?.. Или спросить?.. Кто она вообще-то? Что ей от меня нужно?.. Может, воровка, деньги нащупала, когда обнимала?.. Да ну — чушь. Ерунда. Совсем уже такое подумать. Идиот. Меня целуют, а я… И все-таки — кто она? Учится, работает? Сколько ей лет? Замужем? Случайно выбрала меня или с какой-нибудь целью?.. Фу, да что это я опять… Все обыкновеннее, проще. Ей одиноко, пустой вечер, вот и пригласила. Красивая, что ей. Смелости не занимать. Видно, и во мне есть что-то, что ей интересно… Все понимает, все видит. Сразу распознала, что я слабый, мягкий… Откуда в ней столько проницательности?..»

— Не мучьте себя, Женя, — неожиданно сказала Зоя. — На все ваши вопросы я вам отвечу.

— Когда?

— Скоро. Вот устроимся поуютнее, и отвечу.

— У вас дома?

— Да.

— Еще далеко?

— Вот мой переулок.