А здесь у нас все подчистую своровали. Сараюшку наш и то, что в нем нажили, видать, зимами сожгли, а что в комнатке стояло — так снесли. Чай, думали, что мы с тобой на том свете давно, а мы, вишь, явились не запылились.

Вроде как опять все сначала. Опять с пустого угла начинать. С голого. А старухой, сынок, — ох и радость.

Тут еще некстати Петька нагрянул, брат твой по отцу — с неба из летчиков его по здоровью списали, так он, видать, решил на земле, на нас грешных, свое зло сорвать.

Ну бузотер, ну шкодник, хоть караул кричи. Хулиганничал, нехороших девушек менял почти что каждый день, а потом и вовсе стал нас с тобой обкрадывать. А чего ему — мачеха, ее вроде как и положено. И куда ни спрячу, все одно найдет. А скандалить с ним, в милицию его — жалко. А у меня с тобой забота: выучить, вырастить, на ноги поставить.

Так что, сынок, по-людски с Петькой, никак не получалось, у него один ответ: на-ка тебе, выкуси. Спасибо, нашлась одна, обженила дурака, увезла. Ты-то меня не обижал.

Ох, жизнюшка моя — вздохи глубокие.

Ведь если удумаешь оглянуться, то сразу и видать, что аккурат до нынешних пор вся-то она сплошь сеча — чуть воздохнешь, а тут тебе чья-нибудь и погибель.

Разве только нынче и успокоилась.

Да право, сынок. Вот как у нас теперь — рай. Комнатенку новую дали — правители у нас хоро-о-ошие — и газ, и тепло, и водичка своя, все под боком. Благодать, помирать не надо.

И ты у меня на радость выучился. В разум вошел, большой теперь, сам без меня, вижу, с жизнью справишься. Чего ж мне еще-то желать?

Нет, сынок. Видать, не зря я эту земельку топтала, крест свой несла, не роптала. Покойно на душе у меня, ровно. Прямо не думала не гадала, что и мне на старости лет такое сподобится.

Ты только скоро-то не женись, сынок, — одно прошу. Ведь как женишься, я тут сейчас и помру. Чуток погоди, сынок, не спеши. Дай мне маленько обрадоваться.