Эту песню-балладу, в числе других, написал Высоцкий для кинофильма «Морские ворота», который снял режиссер-постановщик Сергей Тарасов. Исполнять её должен был артист Театра на Таганке Анатолий Васильев. Однако песни Высоцкого в тот двухсерийный фильме не вошли, хотя Анатолий Исаакович в нём и снялся. Поговаривали, что Тарасову сочинённое Высоцким не понравились. Не знаю, не могу судить. Хотя мне известно точно, что Тарасов с Высоцким были в отличных отношениях ещё с фильма «Вертикаль» (Сергей Сергеевич – сценарист картины). В результате песни для «Морских ворот» написали Ю.Висбор, В.Берковский, С.Никитин. Но вспомнились мне эти самые «кино ворота» не случайно.

Дело в том, что обычно Владимир Семёнович или сам старался исполнять свои песни в спектаклях и фильмах или же вообще отказывался от сотрудничества. Ревность и авторская жадность здесь совершенно ни при чём. Просто сочинения его были столь персонифицированы, до последнего звука, до смысловой паузы так предельно авторские, что другим их исполнять не имело смысла. Высоцкий это понимал лучше, чем кто-либо и потому не хотел, чтобы коллеги по цеху попадали в неудобные творческие позиции. Лишь одному человеку делал здесь исключение – Анатолию Васильеву. Так и говорил, что Толя, дескать, может исполнять всё, что я пишу. Кстати, некоторые роли из спектакля «Десять дней, которые потрясли мир» перешли к Васильеву ещё при жизни Высоцкого и с полного одобрения последнего. Володя на самом деле всегда очень высоко отзывался о товарище, хотя обычно в оценках других проявлял осторожность и сдержанность. Почему же откровенно благоволил к Васильеву?

Тоже, знаете ли, вопрос не простой, исчерпывающий ответ на который мог бы дать только сам Высоцкий. Но я вот возьму на себя смелость сказать по этому поводу следующее. Володя, как минимум, ценил в Толе недюжинные способности барда, сочинителя и исполнителя. Но ещё – мужскую надёжность, порядочность и мужскую же отзывчивую доброту. Редко кто из таганковцев обладал таким воистину рыцарским набором мужских качеств. Жизнь, однако, так распорядилась, что широкому зрителю имя Анатолия Васильева почти неизвестно. Не смотря даже на то, что этот заслуженный артист России полвека отдал Театру на Таганке, сыграл в четырёх фильмах и пять фильмов поставил как режиссёр («Цвет белого снега», «Город с утра до полуночи», «Фотографии на стене», «Плывут моржи», «И вся любовь»).

Однако многие мои читатели, пожалуй, только из этих заметок узнают, что был у Высоцкого ещё и такой закадычный друг, которому бард доверял самое дорогое: собственные сочинения. Потому что сам Толя, как это ни странно, никогда и нигде не бравирует тем, что при жизни был любим и обласкан таким великим человеком. Ни в одном фильме о Высоцком нет подробных воспоминаний Васильева. Даже в моей повести «Босая душа или Штрихи к портрету Высоцкого», Толе отведена всего лишь страничка. На большее отец барда не согласился.

– Ну, какой Васильев друг Володе? – раздражённо заметил Семён Владимирович. Просто – регулярный собутыльник, а таких на той же «Таганке» наблюдалось хоть пруд пруди! И давай мы будем всех их увековечивать. Ты вообще об этом не думаешь, дурья твоя башка!

Здесь я вынужден повториться, но своих оценках сына, как и вообще в оценках сложных жизненных явлений, старший Высоцкий ошибался часто. В данном случае – тоже. Ибо Толя Васильев, на самом деле, – большая умница, человек, обладающий повышенной душевностью и почти гипертрофированной сострадательностью. Собственно из-за последней мы с ним близко и познакомились.

Звонит мне, в то время уже корреспонденту «Красной звезды», известный уже читателю полковник Утыльев и просит помочь одному бывшему солдату-афганцу, который никак не может оформить себе льготы, положенные участнику боевых действий. Да и с лечением у него наблюдаются серьёзные проблемы. За парня просил, оказывается, артист Васильев, лежавший в одной палате с бедолагой.

Надо ли педалировать лишний раз то обстоятельство, что просьбы моего друга и наставника я всегда ставил выше любого военного приказания. Вот и в тот раз, бросив все свои дела, занялся афганцем. Сначала выхлопотал ему какие-то бесплатные заграничные лекарства, затем организовал консультацию с профессором-светилом. Оформил ему все льготные бумаги. Приезжаю в окружной госпиталь и говорю парнишке: одевайся, съездим с тобой в горвоенкомат, там нужно твоё присутствие. А он мне томно так и лениво отвечает: да ну, дескать, ещё куда-то ездить! И такое меня зло вдруг разобрало. Думаю, ах ты, паршивец, из-за тебя столько людей хлопочут, а ты съездить в присутственное место ленишься. Плюнул на всё и больше не стал им заниматься. И Утыльеву сказал: «Засранцем оказался протеже Васильева!».

Когда я писал повесть о Высоцком, естественно, связался с Анатолием Исааковичем. Он тогда уже жил гражданским браком с известной актрисой Ией Саввиной в квартире на Большой Грузинской, 12. Мы встретились. Как-то само собой возникло застолье, пришли знакомые хозяев. Мы вспоминали, пели, галдели, даже плясали. Последнее запомнилось не только своей экстравагантностью, но ещё и тем, что Ия и Толя проводили в квартире капитальный ремонт и по этой причине места для пляски наблюдалось чрезвычайно мало. И курить, в целях противопожарной безопасности, мы выходили на балкон. В один из таких перекуров Толя со всеми предосторожностями и деликатностями стал вдруг мягко пенять меня за то, что я так и не довёл до конца льготное дело бывшего воина-афганца.

– Толя, дорогой, – говорю, – да знаешь ли ты, что твой парнишка, как тот анекдотический сельский лодырь, которого громада постановила вывести и сбросить в овраг. Навстречу едет панночка. Интересуется, куда мужичка везут? Ей объясняют: так, мол, и так, надоел лодырь громаде, решила от него избавиться таким вот образом. Возмутилась панночка, да как это можно живого человека убивать из-за элементарной лени. Свезите его в мой амбар. Там полно сухарей. Лодырь, не поднимая головы, заявляет: «Да ну к чёрту с её сухарями. Их же ещё мочить надой! Везите, куда везли».

Ничтоже сумняшеся полагал, что Толю убедит народная мудрость. Не тут-то было. С монашеским смирением он начал мне объяснять и Саввина к нему присоединилась, что, мол, все мы, кто не бывал на той афганской войне, должны всячески помогать воевавшим, даже если они нашей помощи и не просят. Ну, так успокойтесь, отвечаю, я четыре раза летал «за речку» (в Афганистан – жаргонное – М.З.). Но и после этого Толя с Ией продолжали дружно настаивать: тебе следовало всё же как-то уговорить парня оформить все причитающиеся ему льготы. Вот сейчас думаю: наверное, они всё же были правы…

Анатолий Васильев – москвич в третьем поколении. Осенью 2019 года отметит своё восьмидесятилетие. Голодное и холодное военное детство помнит слабо и потому никогда о нём не распространяется. Вообще должен заметить, что за те годы, что мы с ним близко знакомы, я не помню случая, чтобы он хотя бы раз, хотя бы случайно ударил пальцем о палец для создания собственного артистического имиджа. А мог бы элементарно…

С отроческих лет мечтал о театре. Занимался в школьном драмкружке, играл на гитаре, сочинял незамысловатые песенки. После десятилетки, которую окончил на «отлично», удивил не только родных, близких, но и всех однокашников. Вместо того, чтобы отнести документы в один из престижных столичных вузов, устроился рабочим сцены в Московский театр драмы и комедии на Таганке. И до самого призыва на службу занимался сборкой и монтажом декораций. Служить Толе выпало в Звёздном городке при первом отряде космонавтов под началом того самого полковника Утыльева, о котором я уже не раз здесь писал.

Уволившись из армии, Васильев поступил в театральное училища имени Б. В. Щукина в мастерскую Альберта Борисова. Ещё в 1962 году вместе с однокурсником Борисом Хмельницким Анатолий написал музыку для студенческого спектакля «Добрый человек из Сезуана» по пьесе Б. Брехта. Спустя два года, именно с него начнётся любимовская «Таганка», а Васильев и Хмельницкий станут как бы «официальными композиторами» нового театра. Сам Толя вспоминает: «Два года мы учились и не учились. Нет, разумеется, ежедневно появлялись в «Щуке», а нас уже ожидали студенты и преподаватели: «Ну расскажите, как там у вас, на Таганке? Кто из известных приходили на ваш спектакль?». И мы с Борей вынуждены были удовлетворять их любопытство. В «Добром человеке из Сезуана» я играл Янг Суна, а Борька – музыканта. Он классный исполнитель на аккордеоне. Мы с ним и дипломы защищали по своему театру и по «Доброму человеку». Конечно, были лидерами в труппе. Позже мы написали музыку к спектаклям «Жизнь Галилея» и «Антимиры». Но уже в последнем у нас с Борей появился соавтор – Володя Высоцкий. И быстро оттеснил нас на второй план. Только мы не сопротивлялись нисколько, потому что видели оба: он намного талантливее нас. И это счастье, что нам с ним удалось поработать во многих спектаклях.

Четыре года пребывания в «Щуке» и весьма щадящий там процесс обучения не удовлетворил пытливую натуру Васильева. И, продолжая служить в Театре на Таганке, он поступает на режиссерский факультет Высших курсов сценаристов и режиссеров. По окончанию курсов становится режиссером-постановщиком творческого объединения «Экран». Дипломную работу – телефильм «Цвет белого снега» – снимал на киностудии «Ленфильм». Чтобы подальше от столичного начальства.

– Ты себе не представляешь, как долго и упорно я искал актрису на главную героиню. Более ста девушек из балетного училища, из ленинградских школ, просто с улицы прошли тогда наш кастинг. И всё безуспешно. Нам нужна была некая странновата особа, немного с придурью (в хорошем смысле). И вдруг, не помню, кто подсунул мне фотографию Марины Неёловой. Краем уха я уже о ней слышал. Ещё на третьем курсе Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии она снялась в нашумевшей музыкальной картине «Старая, старая сказка». Там её партнерами были такие легендарные актеры, как Олег Даль, Владимир Этуш и Георгий Вицин. Но, честно говоря, Марина мне не совсем поначалу приглянулась. Поэтому я сделал с ней более десятка проб, каждую показывая худсовету. И мэтры всё отклоняли – не утверждали. Случайно одну из тех проб увидел Марлен Мартынович Хуциев. Пришёл на очередной худсовет и с порога заявил: «Да вы что, обалдели? Вы в своём уме? Это же – наша советская Анни Жирардо вылитая! Неужели не видите?» И начальство дружно сложило лапки. Так Марина снялась в моей картине. Так мы полюбили друг друга. Поженились сразу после выхода фильма на экран. Я перевёз её в Москву. Свадьбу справляли в ресторане «Арагви». Мне по молодости хотелось, чтобы все было красиво и по-человечески. Потом, правда, пожалел об этом. Подобные торжества надо отмечать в узком кругу и желательно в домашних условиях. Ибо давно замечено: чем шикарнее свадьба, тем тускнее потом будет совместная жизнь молодожёнов. Но в те годы меня переполняла псевдо романтика. Жить нам предстояло в жуткой развалюхе-«хрущёвке» возле станции метро «Водный стадион». Комната представляла собой сарай-развалюху. И я собственными руками сумел сделать из неё приличное жилье. Сам перестилал полы, клеил обои, заменял рамы. Вот когда пригодились навыки рабочего сцены.

Первые годы мы жили с Мариной просто-таки замечательно. В кайф и в удовольствие жили. Я во всём Марину поддерживал. Да и сама она постепенно обросла связями. Например, актёр Саша Леньков, работавший в Театре имени Моссовета, переманил её туда. Юрий Петрович Любимов тоже одним из первых оценил талант моей супруги. Не раз интересовался: «Что ж ты свою-то Жирардо не приводишь?» – «Потому и не привожу», – отвечал ему. Поскольку знал и видел: Марина – потрясающе самобытная актриса. А у нас – театр функциональных особей, где каждый солдат знает свое место и свой манёвр. Шаг влево, шаг вправо для него немыслим, как побег из заключения. Маринке это бы точно не подошло. Хотя Петрович продолжал приставать: приводи да приводи. Вот так, брат, мой художественный руководитель настаивал, а я был против. И оказался в итоге прав: не её это театр. Вот Моссовета и «Современник» – точно для Марины.

В следующей собственной картине «Фотография на стене» я опять снял свою Мстиславовну. Вместе с Дмитрием Харатьяном. То была его вторая картина, а у Марины третья. Сценарий Анатолий Алексин писал специально под неё. Я к ней и тогда, и теперь отношусь с большим пиететом. В работе она страсть, как хороша: не капризничает, не выпендривается. После нашего развода наблюдаю за ней как зритель. Однажды пришел на спектакль «Сладкоголосая птица юности». Сижу в зале и хохочу: я моментально увидел все ее находки и приколы. Марина – из тех актрис, которые умеют годами ждать роль и отказываться от плохих предложений. А разошлись мы через то, что у каждого – свои тараканы. И, знаешь, уже сто лет как не общаемся. В отличие от многих моих коллег по актерскому цеху я расстаюсь раз и навсегда. Не умею поддерживать отношения, когда они становятся «двуязычными». Не понимаю, когда бывшие мужья-жены обнимаются, целуются. У меня так не принято. Таким уж родился…

В 1979 году на жизненных росстанях Анатолия Васильева встретилась другая фантастически неподражаемая женщина – Ия Сергеевна Саввина. Оба уже состоявшиеся творческие личности, побывавшие в браке, они встретились случайно во время совместного отдыха с их общими друзьями-артистами на Соловках. И уже больше никогда не расставались. В какое-то время, устав от беспокойной и шумной столицы, купили себе дом в отдаленной деревне Дорофеево, где проводили всё свободное время, живя обычной сельской жизнью. С утра до вечера копались в огороде. Ловили рыбу в местном пруду. За грибами ходили. Такая жизнь была по душе обоим.

– Толя, расскажи, какой была Ийя. Ведь никто в мире лучше тебя её не знал…

– Она была красивой, нежной, с невероятно притягательными глазами и немыслимым обаянием. А ещё – очень мудрой была. Ия реагировала на жизненные коллизии резко, но почти всегда справедливо. Кому-то это, наверное, не нравилось, но её раздражала чужая глупость, тупость, бестолковость, непорядочность, непрофессионализм – то, что раздражает всякого нормального человека. Она была разной, как все мы: веселой, когда пела и танцевала, сосредоточенной, когда читала или писала, сердитой – тогда ругалась и могла даже накричать. Знала наизусть очень много стихотворений, но это касалось только её любимых поэтов – Юрия Левитанского, Булата Окуджавы, Иосифа Бродского. И Владимира Высоцкого Ия любила именно как поэта, а не как актёра или барда. Обожала читать его песни как стихи. Так что дело тут не в уникальной памяти, схватывающей на лету любую, в том числе и поэтическую информацию, – она хорошо помнила только тех, кого любила.

Наше с Ией Сергеевной поколение существенно отличается от современного: нынешней молодежи такие знания не нужны, а мы не могли и не хотели жить без них. Существовал так называемый самиздат: запрещённые в стране произведения перепечатывались под копирку на машинках на папиросной бумаге. Такие книги мы под строгим секретом читали и передавали друг другу. Сейчас стихи забыты – время другое. Но когда-нибудь маятник, как уже тысячу раз бывало в истории, качнётся в обратную сторону, и люди снова начнут собираться на поэтические вечера.

Круг людей, вхожих в наш дом, – ты сам свидетель, – был очень широк. Но были люди, перед которыми Ия просто преклонялась. Например, артисты балета Екатерина Максимова и Владимир Васильев, которых она считала живыми гениями и говорила им об этом в лицо.

На 60-летие Ии я с многочисленными приятелями собрал и издал сборник её газетных и журнальных публикаций. В этой книжке практически всё, что она успела написать, – за исключением двух-трёх статей. К сожалению, их очень мало. У неё было очень лёгкое перо, ум и глубина – такое сочетание среди современной журналистской братии встречается редко. Потому я с Ией время от времени даже ругался по этому поводу: мол, почему ты ничего не пишешь? После этого она садилась за письменный стол, но терпения хватало ненадолго. Видимо, её журналистское время прошло. В МГУ, да и сразу после окончания журфака, она горела этой работой, печатала статьи на машинке – компьютеров в то время ещё не было. Но со временем охота писать пропадала, пока не сошла на нет.

Очень трогательно Ия дружила с Раневской. Фаина Георгиевна своим низким голосом спрашивала: «Девочка моя, вы по ночам как спите?». – «Плохо, Фаина Георгиевна». – «А я в таких случаях считаю до 16 миллиардов. Но так как с арифметикой у меня всегда были нелады, я считаю так: один миллиард, два миллиарда… Вообще, когда вам плохо, делайте как я. А я кричу: «Ура, ура! В ж…пе дыра!». На стене у нас висит картина с надписью на обратной стороне, сделанной рукой Раневской: «Талантливой Саввиной от такой же Раневской. 1974 год». Однажды Фаина Георгиевна случайно налетела по телефону на меня: «Можно Иечку?». – «Её, – говорю, – сейчас нет». – «А вы – её друг»? И, услышав утвердительный ответ, воскликнула: «Боже, как я ей завидую!». Ия часто говорила мне: «Хочу навестить старуху». Мы садились в машину, я подвозил Ию к дому на Бронной, а сам ходил во дворе и ждал её возвращения. И хотя они по два, а иногда и по четыре часа вели свои разговоры, мне это было не в тягость. Меня радовало общение этих удивительных женщин – таких разных и таких похожих.

Ия просто обожала возиться со всякими растениями! Все подоконники в нашей квартире были заставлены цветами и цветочками, которые при отъезде на лето за город надо было кому-то поручать. Когда мы осенью приезжали в Москву, начинался обратный процесс возвращения горшков и расстановки по подоконникам. В земле жуть как любила копаться. Ей нравилось перетереть комочки, чтобы земля стала, как пух, что-нибудь посадить, а потом наблюдать, как всё это растет. Ии достаточно было ткнуть в землю сухую ветку, и та тут же зеленела – рука лёгкая. С сорняками она общалась на матерном языке. Ей нравилось побросать в подол огурчики, а на следующее утро снова пойти и обнаружить, что вчера что-то пропустила, – радовалась всегда невероятно. Очень любила делать всякие заготовки – солить, сушить, мариновать. Она вообще обожала готовить, и получалось у неё это замечательно. Собирала кулинарные книги: от классика русской кулинарии Елены Ивановны Молоховец (это середина ХIХ века) и до современных изданий. Друзья и знакомые знали: хочешь сделать Ии Сергеевне подарок – купи поваренную книгу! Она могла перечитывать эти труды бесконечно, а потом, скрупулезно соблюдая рецептуру, готовить сложнейшие блюда. Над некоторыми нужно было колдовать неделю, а иногда и 10–15 дней: неделю вымачивать мясо в каком-нибудь растворе, потом неделю его отбивать, а потом ещё неделю мариновать – дождаться блюда было просто невозможно. Особенно много таких рецептов именно у Молоховец, каждое блюдо у неё готовится не меньше трех дней, за что я рецепты Елены недолюбливал. Но это была стихия Ии. Причем ей очень важно было не столько попробовать блюдо самой, сколько угостить гостей и увидеть, как их физиономии расплываются в улыбках удовольствия.

Последние годы судьба почему-то стала испытывать Ию на прочность. Все началось с того, что в 2008 году медики обнаружили и удалили меланому – злокачественную родинку. Весной 2011 года она перенесла инсульт. Хирургическое вмешательство спровоцировало метастазы. Но жена наотрез отказалась от курса химиотерапии, хотя все мы упрашивали её под милый дух. А уже летом того же года Ия попала в автомобильную аварию. Никто и не предполагал, что всё произойдёт так стремительно. Поверь, она не чувствовала своего ухода. Не готовилась к смерти. Всегда была спонтанным человеком. Как жизнь идет, так она её и принимала. Никогда не планировала: на завтра, на послезавтра. Как говорится, не смотрела вдаль. В этом выражалась её внутренняя свобода. Ия никогда не зависела от обстоятельств. Не суетилась в жизни. Хотя, может быть, это её ошибка. Тем не менее, она так жила. Мы были на даче, когда все началось. Ия почувствовала недомогание. А когда стало совсем плохо, срочно поехали в Москву. Но меланома – самая коварная вещь в онкологии: человек может и 10 лет прожить, а может сгореть за месяц. Известие о том, что жить ей осталось всего несколько дней, она приняла спокойно и стойко.

Утром однажды сказала мне с горечью: «Вот уйду я из жизни… И кто ты был мне, кто я тебе? Кто мы друг другу – так и непонятно». И мы позвонили в ЗАГС, попросили прислать сотрудницу. Нам пошли навстречу, приехала женщина и провела церемонию. Ия, уже не встававшая с диванчика, на вопрос: «Согласны ли вы взять в мужья…?» усмехнулась: «А можно, я еще немного подумаю?»

За день до своего ухода Ия, словно прощаясь, неожиданно сказала мне то, чего мы никогда раньше друг другу ещё не говорили: «Толя, я очень тебя люблю!» У меня появились слёзы на глазах, а она продолжила: «Плакать не надо, надо радоваться». И больше уже ничего не произнесла…

Ещё за несколько лет до её ухода мы решили, что опекуном Серёжи буду я. Тогда же и оформили все необходимые документы. Отказываться от этой обязанности я не собираюсь. Это мой святой долг перед Ией. Сергей привык каждое лето проводить на даче, а осенью возвращаться в Москву. Он, естественно, нуждается в особом уходе, а я много времени провожу на работе. Вот через пару недель вообще еду на месячные гастроли в Израиль. Так что мне пришлось нанять сиделку. Она спокойный и добрый человек, неспособный обидеть больного. А Серёжа, ты же знаешь, покладистый, послушный. К тому же он многое умеет делать сам. С утратой мамы он смирился и утверждает, что она стала ангелом. Часто бывает в церкви, благо рядом с нашим домом есть храм. Нас регулярно проведывает психолог. И делает она это по велению сердца, как было и при жизни Ии. Что ещё? Сергей окончил университет, работал переводчиком. Он прекрасно изучил английский язык. Знает поэзию, в живописи прилично разбирается. Его натюрморты с успехом экспонировались на персональной выставке в Москве. Во время гастрольных поездок, отвечая на вопросы поклонников своего таланта, Ия Саввина со счастливыми глазами рассказывала о сыне, тем самым воодушевляя матерей с проблемными детьми и разрушая общественные стереотипы. У Серёжи сейчас есть всё: синтезатор, много красок, книг, багетов. И он замечательно всем этим занимается – играет на синтезаторе, рисует, совершенствует английский. У него всё проще, он живёт в своём мире, который, видимо, лучше нашего. Вообще, Серёжа – вечно улыбающийся парень. Недаром таких людей, как он, называют детьми Солнца. Очень редко бывает, что ему что-то не нравится, а так он всё время пребывает в прекрасном расположении духа. И это солнце Ии всегда при мне…

– Она приходит в твои сны?

– К сожалению, нет, и это очень странно, даже обидно. Наяву, как видение, она мне является очень часто, а во сне почему-то не приходит. Многих в таких случаях спасает религия, а я, к сожалению, атеист. Друзья неоднократно пытались обратить меня в веру и окрестить, но это же не происходит по чьему-то желанию или велению. А в силу своего атеизма я понимаю, что она ушла навсегда, и это очень страшно. Навсегда! Будь я верующим, надеялся бы встретиться с ней где-то в мире ином, но я понимаю, что этого не будет. Она живет только в моей памяти.

… 25 февраля 2019 года в книжном магазине «Москва» Анатолий Васильев представил свою книгу «И и Я: Книга об Ие Саввиной». Написал её Толя, опираясь на её дневники и записные книжки. История тридцати лет, прожитых вместе, ролей сыгранных и несыгранных, любовей, ссор, путешествий – рассказана честно и пронзительно. Но ярче всего в книге звучит голос самой Ии Саввиной. Сам сказал: «Судьба распорядилась так, что благодаря небрежному отношению к своим записям (вот уж не стремилась «увековечиться») Ия предоставила мне возможность тут и там находить её тетрадочки, неряшливо исписанные «ежедневники» (часто без дат), одинокие листочки… Ия, если ты где-то в глубине души предполагала когда-нибудь, в другой жизни, выдрать из ноосферы эти события и овеществить их, то я делаю это, в надежде, что я научился тебя понимать. Если нет, прости меня».

На своих концертах Анатолий Васильев, помимо всего прочего, обязательно исполняет те песни и баллады Владимира Высоцкого, на которые имеет прижизненный карт-бланш поэта и друга. Но говорит об этом всегда как-то вскользь, словно, стыдясь. Такой совестливый человек.

– Понимаешь, мне всегда кажется, что кто-нибудь в аудитории подумает: «Вот, и этот туда же. Хвастается своей дружбой с великим покойным».

Зря Толя так думает. Все, кто хоть немного знакомы с жизнью и творчеством Высоцкого знают прекрасно: Васильева он любил искренне.

Таких людей, как Васильев, и нельзя не любить. Счастлив я, что возникнув в моей жизни многим более четырёх десятилетий назад, он с тех пор не исчезал. И, закончив эти строки, я могу позвонить ему: «Здравствуй, Толя! Как вы там с Серёжей живёте-можете» – «Да у нас всё путём…».