На улице уже во всю сияло солнце, по лучам которого сейчас гуляла мелиссина мама. Ветерок шумел в кронах деревьев, по бульвару прохаживались нарядно одетые люди. И не хотелось думать ни о жутких Эрце-шех, ни об оторванной голове полковника Сарода, ни, тем более, о чудовище, которое эту голову оторвало. Агрифизия была права – нам с Мелиссой требовалась передышка, и мы намеревались этот чудесный субботний денёк провести так, чтобы выкинуть из головы все страхи и тревоги.

– Где эти гусеничные забеги проводят? – полюбопытствовала Мелисса. Мы шли по бульвару Левых ног в сторону Солёной площади, то есть, удаляясь от центра города.

– Не забеги, а заезды, – поправил я. – а проводят их в Пёстром городке.

– А где это?

Я удивлённо поглядел на подругу.

– Ты что, там ещё не была?

– Ни разу, – пожала плечами она, – я всё больше на кухне и за прилавком в кофейне развлекаюсь.

– Вот и хорошо, что у тебя появилась помощница – теперь у тебя будет больше времени на настоящие развлечения.

– Ага, значит, ты будешь пить кофе и есть булочки, которые приготовит Ёлла? А я буду гулять по городу и веселиться.

– Ну нет. На такие жертвы я не готов. Сиди уж лучше в своей кофейне, чем по городу шляться! Чего в нём хорошего?!

Так, беззаботно болтая, мы добрались до Солёной площади. Солёной она называется, потому что в старину здесь торговали солью – по старому Северо-восточному тракту купцы везли её в город и здесь, на площади, продавали горожанам. А сейчас на этой площади располагается Солёный вокзал, к которому мы, собственно, и направлялись.

Пёстрый городок построили лет пять назад – очень далеко от центра. Можно сказать за городом – за Вырванной Стороной. Среди полей и рощ Приневерья.

Добираться туда из центра на экипажах – дело долгое, а Городок сразу стал очень популярным местом у невербухцев – поэтому туда от Солёного вокзала быстренько провели железнодорожную ветку.

Мы с Мелиссой купили билеты, дождались своего поезда и вот – уже сидим в мягком вагоне, глядим из окна на пробегающие пригородные пейзажи.

Вернее, сначала были обычные городские пейзажи – пути проложили вдоль Северо-восточного тракта, который давно уже стал не трактом, а обычной большой городской улицей. Постепенно, по мере удаления от центра, городские пейзажи стали мрачнеть и тускнеть – мы проезжали Вырванную Сторону. Эта Сторона славится своими игорными и питейными заведениями, а также своеобразной архитектурой – каменные громады работных и доходных домов перемежаются деревянными одно- и двухэтажными улочками самого неблагополучного и заброшенного вида. Потом каменные громады стали встречаться пореже, а улочки сделались пожиже – за окном всё больше проплывали овраги и пустыри, заросшие высокой, в человеческий рост, травой. Но вот и Вырванная Сторона позади. Далее потянулись буколические картины сельской местности: уже убранные поля, пасущиеся на лугах лошади и коровы, добротные крестьянские дома с садами, ломящимися от спелых ягод и плодов. И прочие симпатичные элементы облагороженного природного и деревенского ландшафта.

Наконец мы приехали.

Когда мы шли от станции к стадиону, Мелисса ошеломлённо крутила головой. И её можно было понять. На территории, по площади не уступающей всей Парадной Стороне города, всего за несколько лет выросли огромные спортивные сооружения для всевозможных соревнований, заездов, забегов и заплывов.

Повсюду высились павильоны театров-кабаре, цирков и прочих увеселительных заведений. Тянулись ряды строений, в которых располагались рестораны и бары на любой вкус и кошелёк.

Нас окружали толпы людей, которые весело переговаривались, смеялись и даже распевали песни. Люди заходили в рестораны и павильоны и выходили из них, стояли в очередях за напитками и едой у палаток уличных торговцев, глазели на фокусников и клоунов. Повсюду звучала музыка, кричали зазывалы, звенели и гремели, раскачиваясь и вращаясь, разнообразные аттракционы.

В вестибюлях и коридорах стадиона гусеничных заездов народу было битком – оказалось, что сегодня последние соревнования в году. В ноябре гусеницы окуклятся, а в мае, как гласила большая яркая вывеска, всех приглашали на первые в мире соревновательные полёты на бабочках. Отстояв очередь в кассу и поставив наугад по пятёрке фрустов на гусениц – Арию и Синьку, мы пошли искать свои места на трибунах.

И в проходе, ведущем на наш ярус, столкнулись с Бивусом Крумчиком, которого сопровождала симпатичная мимзель. Но мы только успели перекинуться приветствиями, и толпа растащила нас по разным секторам и рядам.

В первом заезде не было нашей пары, но зрелище, которое нам предстало, заставило забыть не только о всех мистических проблемах, но даже о сделанных ставках. Представьте себе – шесть гигантских гусениц разных цветов, с затейливыми узорами на щетинистых спинах и боках. Лёгкие конвульсивные подрагивания пробегают по лоснящимся шкурам – должно быть, сказывается предстартовое волнение.

Наездники на фоне своих великолепных «лошадок» казались мелкими чёрными мурашами. Они сидели в специальных сёдлах и управляли гусеницами с помощью поводьев, которые крепились к уздечкам, охватывавшим головную часть гусеницы.

Прозвучал гонг, и жокеи вонзили шпоры в разноцветные бока. Гусеницы вздыбились так, что наездники поднялись на два-три метра от земли. Одного из жокеев выбросило из седла, а его ретивый «скакун» стал угрожающе извиваться, подняв переднюю часть своего пятиметрового тела над упавшим беднягой. К счастью, подбежавшие служащие, успокоили огромное животное. Они брызнули ему в морду какой-то зелёной жидкостью и потянули обратно в боксы под трибуны. Незадачливый наездник самостоятельно поднялся и похромал прочь с беговых дорожек.

Зато остальные пять гусениц плавно скользили по дорожкам. Их волнообразные движения завораживали, а искусство жокеев заставляло зрителей неистовствовать. Мне лишь подумалось, что в наездники на гусеницах должны идти люди с исключительной устойчивостью к морской болезни – такую качку не каждый моряк выдержит.

Наши с Мелиссой избранники – ярко-оранжевая, с зелёными ромбиками, Ария и чёрно-синяя Синька успешно провалили все свои заезды, но мы не особо расстраивались по этому поводу. Нас заразил всеобщий азарт, и мы кричали как сумасшедшие, подгоняя того или иного скакуна.

А когда соревнования закончились, я нашёл-таки Бивуса с подружкой. И мы, выбравшись из галдящей толпы, вчетвером направились в ближайший ресторан.

За ужином Бивус похвастался, что выиграл сегодня пятьдесят три фруста. Он, оказывается, за лето и осень стал завсегдатаем гусеничных заездов и заядлым игроком на ставках. И знал всё о гусеницах-фаворитах и их наездниках.

Он сказал, что сегодня было скучновато, потому что гусеницы уже сонные. А вот в августе была самая жара, в смысле, накал страстей, и градус эмоций поднимался так, что приходилось окатывать успокаивающими средствами и просто холодной водой не только гусениц, но и жокеев и даже зрителей.

А водятся невиданные скакуны в джунглях далёкого тропического острова Вегадея.

– Их привезли вот такими! – Бивус разводил руки в стороны. – Они были совсем крошками.

Мы слушали Бивуса, ели тушёную ягнятину с лесными ягодами по-добжешевски, запивая добжешевским же молодым вином (ресторан представлял кухню Добжешева – небольшого симпатичного графства, прилепившегося к Княже-герцогству с юго-запада). Изредка вставляли свои реплики, делясь впечатлениями от соревнований, а за широкими окнами ресторана уже сгущались ранние осенние сумерки.

К городу мы подъезжали, когда на западе, над Заливом, вовсю полыхал роскошный малиново-апельсинный закат. Путь от вокзала до кофейни нам освещали убегающие во тьму золотые шары уличных фонарей.