В раздевалке было полно народа, и каждый норовил продвинуться поближе к гимнастке, которая едва не стала чемпионкой мира.

Судьи сняли с Веточки за последний промах всего несколько очков, но это решило исход соревнований совсем не в ее пользу. Хотя зрители добрых пять минут после объявления результатов хором скандировали «Несправедливо!». Они кричали это на разных языках мира. Однако ничего уже нельзя было изменить, досадная случайность помешала Елизавете Титовой пробиться на самый верх мирового спорта. Да, именно случайность, ведь гимнастка не ошиблась, не забылась, просто неожиданная боль в ноге помешала ей сделать правильное движение. И Вета оказалась на ковре спустя секунду после падения ленточки, которую ей так и не удалось поймать.

Теперь в раздевалке ее откровенно разглядывали соперницы, чужие тренеры, обслуживающий персонал. И когда сквозь эту толпу удалось пробраться бабушке и Ларисе Евгеньевне, Веточка уже была сама не своя. Весь ужас положения дошел до нее с полной отчетливостью. Сколько сплетен добавится к ее уже пошатнувшейся репутации!

— Где Борис Аркадьевич? — стараясь говорить, спокойно спросила она жену тренера.

— Пытается поговорить с судебной комиссией, — нехотя призналась та, — ты нормально себя чувствуешь?

Вета не успела ответить, сильная рука бабушки выхватила ее из толпы любопытствующих, и вскоре три женщины оказались в прохладной тишине коридора.

— Тебя ищут журналисты, — шепнула Тамара Ивановна внучке, — надо сматываться.

Вета хотела возразить, что сейчас не время для шпионских игр, но вдруг почувствовала такую усталость, что лень стало не только разговаривать, но и вообще жить.

— Тома, она какая-то совсем зеленая, — испуганно заметила Лариса Евгеньевна, вглядываясь в лицо девушки.

— Черт возьми, я забыла сумочку там, в ряду!

— Какая сумочка, Тома! Ты понимаешь, что твоя внучка…

— Понимаю, не дура, — рявкнула бабушка, обмахивая Веточку кружевным платочком, — у меня в сумке нашатырный спирт. Пригодился бы.

Вета открыла глаза и с натугой оторвалась от стенки.

— Не надо спирта! У меня нога…

И она провалилась в спасительное забытье.

…Веточка очнулась от громкого плача и причитаний. За журнальным столиком в своем номере она увидела Тамару Ивановну, которая безуспешно пыталась всучить Кире стакан с водой.

— Это я, я во всем виновата! — надрывно всхлипывала подруга.

— Почему это? — поинтересовалась Вета, приподнимаясь на локте.

— Очнулась, — обернувшись к ней, констатировала бабушка.

Кира запричитала с новой силой.

— Что это с ней, бабуль? — деликатным шепотом спросила гимнастка. — Неужели из-за меня так убивается?

Тамара Ивановна присела на кровать рядом с внучкой и, задумчиво почесывая переносицу, сообщила:

— Точно, из-за тебя. Говорит, что-то там напутала с мазью, вот у тебя нога и разболелась не вовремя. Кожа-то вся в этом месте сожжена,

Вета недоверчиво покосилась на свою злосчастную лодыжку, но ничего страшного не увидела. На месте растяжения красовалась новая повязка.

— Веточка, милая, прости меня, Христа ради! — голосила Кира и, натыкаясь на мебель, подлетела к девушке. — Дура я, дура проклятая! — Она снова заколотилась в истерике, комкая Веточкино одеяло.

Вета все еще не могла понять, в чем дело. Неужели из-за дурости подруги она завалила последнюю композицию?! Это выглядело так нелепо, так несправедливо, что гимнастка отказывалась в это верить. Но даже ее здравомыслящая бабушка, эта неунывающая особа, сидела сейчас с непроницаемым лицом и только кивала, поддакивая слезным признаниям Киры.

— А где Борис Аркадьевич? — спросила Вета, лишь бы не думать о том, что случилось.

— Они с Ларисой держат осаду, — хмыкнула бабушка, — к тебе вся журналистская братия Парижа ломится. Да еще и спецкоры остальных стран-участников.

— Что, серьезно? — делая вид, что ей льстит такое внимание прессы, прощебетала Веточка, но не выдержала и рявкнула на воющую в ногах Киру: — Да уймись ты наконец! Сколько можно!

Тамара Ивановна хихикнула, но, перехватив грозный взгляд внучки, осеклась. Что-то бормоча себе под нос, она схватила Киру в охапку и, проявив недюжинную силу и сноровку, поволокла ее к выходу. Кира упиралась и на ходу пыталась уверить Веточку в своей любви и преданности.

— Поверь мне, поверь, — простонала она напоследок, — я очень сожалею, что так получилось. Прости меня!

На этой оптимистической ноте Тамаре Ивановне удалось полностью выпихнуть Киру за дверь. Щелкнув замком, бабушка тяжело вздохнула.

— И давно это с ней? — серьезно осведомилась Вета.

— С тех самых пор, как ты свалилась в коридоре спорткомплекса. Тут же и Руденко нашелся, и Кира прибежала, повязку с тебя сняли, она и давай причитать! Слава богу, журналистов поблизости не оказалось.

— А что, очень интересовались? — Вета непроизвольно нахмурилась, теперь уже понимая, что внимание акул пера в данной ситуации ей вовсе ни к чему.

— Еще как. Ты представь, мы все сидим любуемся на тебя, а ты вдруг ни с того ни с сего бухаешься на ковер. Что тут думать? У тебя на мордахе такие страдания нарисовались, по залу сразу шепоток побежал, мол, беременная на соревнования приехала. Я, как услышала, сначала смеяться начала, а потом Лариса меня как пихнет в бок, вся охота прикалываться пропала. Ты лежишь и лежишь себе, бледная такая, страшно смотреть, и все корчишься. Тут уж разговорчики другие, будто ломка у тебя не вовремя приключилась. Или опять с транками перемудрила. Ну, мы не выдержали, побежали к Борису. Его нигде нет, зато ты собственной персоной завалилась в раздевалку на последнем издыхании. Я уж сама не знала, что думать, пока мы с тебя эту чертову повязку не сняли.

Веточка задумчиво молчала, переваривая услышанное.

— Знаешь, ба, — поднимаясь, произнесла она, наконец, — я тогда вообще не соображала, наверное. Боль по всему телу была, не только в ноге.

Вета накинула халат и уселась в кресле напротив бабушки, чтобы продолжить.

— Это на ковре мне лодыжку так прихватило, что я шмякнулась. А потом и понять не могла, где болит и почему.

— Дура твоя Кира! — в сердцах выкрикнула Тамара Ивановна.

— Да уж, — медленно сказала Веточка, протягивая руку к сигаретам, — это ж надо было такое учудить!

Увлекшись беседой, обе как-то забыли, что гимнасткам курить, в общем-то, не положено, и Веточка теперь с наслаждением затягивалась «Морэ», оставленными впопыхах подружкой.

— А может, она нарочно? — вдруг подскочила Тамара Ивановна. — Решила отомстить тебе за то, что ты когда-то заняла ее место…

Вета взглянула на бабушку с изумлением:

— Что ты! Кира не могла! Просто перенервничала вместе со мной, вот и лажанулась.

— Чего? — не поняла Тамара Ивановна.

— Ну, перепутала что-то. Может быть, финалгона много положила. Или просто мазь просроченной была.

Бабушка задумчиво почавкала жевательной резинкой.

— Думаешь? Финалгон, он же вообще, насколько я знаю, в спорте уже почти не используется. Есть более современные средства, я слушала передачу по радио…

— Ну и что? — перебила внучка. — У нее под рукой ничего больше не оказалось. Она ведь только выпендривалась, играла в игру «Доктор Айболит», а на самом деле занималась больше собой, чем мной.

— Это естественно, — Тамара Ивановна пожала плечами, — а ты думала, что Кира станет носиться с тобой, как с золотым яйцом?

— Ничего я не думала! — вспылила Вета и заметалась по комнате, яростно опрокидывая стулья.

Тамара Ивановна с улыбкой наблюдала за внучкой. Было абсолютно ясно, что последние дни Веточка чувствовала себя обиженной и оскорбленной. Как же! Никто из них не удосужился все ночи напролет просиживать с ней, чтобы обсуждать предстоящие соревнования или возносить хвалы за уже отработанные номера. Успех Веточки на турнире был очевиден, поэтому близкие, лишь высказав несколько слов восхищения, спешили по своим делам, а гимнастке казалось, что никто не оценивает ее по достоинству. Даже Кира только однажды заинтересовалась ее выступлением, и то, наверное, потому, что сама в недавнем прошлом была чемпионкой, да свободный вечер подвернулся. Можно и с подружкой поболтать. А что касается ее врачебной практики, на Веточке это никоим образом не отразилось. Хотя Кира перед отъездом уверяла, что даже специальную диету для нее придумает, на деле все ограничилось наложением повязок. Не совсем удачных.

— Что же теперь будет? — запричитала Веточка, остановившись посреди комнаты. — Журналюги меня со свету сживут своими грязными предположениями.

— Не канючь, — оборвала Тамара Ивановна, используя недавний опыт общения с рыдающей Кирой, — все образуется.

Но Веточка, обхватив руками черноволосую голову, снова бросилась нарезать круги по комнате.

— Конечно, они вспомнят историю в Мадриде и выльют на меня ушат грязи. А впереди Олимпиада. Это же катастрофа, конец, просто конец всему!

Заламывая руки и стеная, она с ужасом представила, как это будет выглядеть на самом деле. Ее не то, что на олимпиаду, ее теперь на утренник в детском саду «Солнышко» не допустят. И все из-за этой глупой курицы Киры!

— Да перестань ты! — легкомысленно взмахнула ладошкой Тамара Ивановна и, аккуратно выплюнув жвачку на дорогое ковровое покрытие, потянулась к тем же самым «Морэ».

— Я, конечно, в спорте человек несведущий, — продолжила она, затягиваясь сигаретой, — но не думаю, что из-за гримас во время выступления тебе теперь закрыт путь на все турниры. Глупости!

— Посмотрим, как ты запоешь, когда сюда ворвутся эти стервятники с блокнотами и самописками! — ехидно возразила гимнастка. — Они свое не упустят. Им лишь бы человека опозорить, уж я-то знаю.

Веточке вдруг стало так жалко себя, что она чуть не расплакалась. Бессильная злоба на безалаберную подружку только подливала масла в огонь.

— Да не переживай ты из-за журналистов, Руденко с ними справится.

— Посмотрим, — хмуро сказал Вета, — но ты должна понимать, что в любом случае мне придется давать интервью. Как никак я известная личность.

Тамара Ивановна закатила глаза. Раньше она не замечала подобного самолюбования во внучке. Та и сама поразилась своему пафосу и, не сдержавшись, хихикнула.

Через секунду обе хохотали, как безумные, и долго еще не могли остановиться. Все-таки это было лучше, чем реветь, хотя и смахивало на истерику.

В дверь постучали неожиданно и сильно. Веточка с Тамарой Ивановной переглянулись, резко оборвав смех.

— Акулы приплыли, — шепнула гимнастка, имея в виду журналистов.

Тотчас барабанная дробь повторилась, и громовой голос за дверью сурово пообещал:

— Не откроешь, я эту дверь на фиг высажу!

— Руденко! — хором обрадовались бабушка с внучкой и кинулись открывать.

Борис Аркадьевич стоял на пороге в боксерской стойке.

— А, ты здесь, — заприметил он бабушку Веты, и зверское выражение его лица сменилось подобием улыбки.

— Я думал, наша красотка одна. Испугался, — нехотя признался он, заходя в номер.

— Чего это ты испугался, скажи на милость? — полюбопытствовала Тамара Ивановна. — Что она тут с горя вены себе перережет, что ли?

Руденко смущенно покосился на Веточку, и та поняла, что бабушка недалека от истины.

— Вы что, Борис Аркадьевич! Я в порядке.

— Правда? — недоверчиво спросил он и нервным жестом придвинул к себе стакан с водой, который предназначался Кире. — Уф, а я, кажется, переволновался до коликов в желудке. Ты действительно нормально себя чувствуешь?

Вета кивнула.

— Понимаешь, — Борис Аркадьевич устало смахнул пот со лба, — черт-те что в голову лезет! Выступление снова сорвалось, журналисты гостиницу оккупировали, я такого от них наслушался, что впору самому вешаться. А тут еще вы не открываете. Что я мог подумать?

Он жалобно смотрел на женщин, ожидая от них слов утешения.

— Что я здесь развлекаюсь с молодым любовником, что ли, — фыркнула Тамара Ивановна.

— Тебе все шуточки!

— Да ладно вам, Борис Аркадьевич. Ну, подумаешь, не досталось мне золото. Это еще не смертельно. — Вета пожала плечиками и снова потянулась за сигаретой.

Руденко тупо смотрел, как она прикуривает.

— Это еще что такое?! — завопил он, наконец, прочувствовав ситуацию. — И так здоровье никуда не годится, так ты еще никотином травишься.

Он решительно отнял у Веточки сигарету и брезгливо загасил ее в пепельнице. Тамара Ивановна, наблюдая за его манипуляциями, рассмеялась.

— Борис, перестань дергаться, — посоветовала она, — кстати, где Лариса? Она живо бы привела тебя в чувство!

Руденко нахмурился, но лицо его в то же время наполнилось какой-то всепоглощающей нежностью.

— Ей Павлик звонит, внучок младший. Я ему не в состоянии сейчас сказки рассказывать, вот она и отдувается.

В дверь снова постучали. Все испуганно замерли в ожидании атаки со стороны прессы.

— Это я, Кира. Откройте, пожалуйста.

— Лучше уж журналисты, — хмуро произнес Борис Аркадьевич, он, конечно, уже знал об оплошности бывшей спортсменки, оплошности, стоившей его воспитаннице первого места в престижном турнире.

Вета, тем не менее, открыла дверь.

— Можно войти? — робко остановилась в дверях Кира.

Веточка только кивнула, со смесью жалости и удовлетворения замечая покрасневшие от слез глаза подруги и ее несчастное выражение лица.

— Простите меня, пожалуйста, — хрипло попросила Кира и, обернувшись к Веточке, добавила: — Ты в первую очередь. Я знаю, что виновата, но не суди меня слишком строго!

— Я тебя вообще не сужу, — безразличным голосом заявила гимнастка, чувствуя, как в душе поднимается буря.

— А стоило бы, — прогремел Руденко, косясь на Киру.

Та сморщилась, готовясь разразиться новым потоком рыданий.

— Кирюша, только не надо сырости! — предупредила Вета. — Это мои слезы были бы сейчас оправданы. Как никак не ты, а я в самый ответственный момент растянулась на ковре, будто парализованная сколопендра!

Тамара Ивановна и Руденко хихикнули, но, перехватив возмущенный взгляд внучки и воспитанницы, поспешили придать лицам выражение глубочайшей скорби.

— Повинную голову меч не сечет, — не выдержала все-таки бабушка, хотя сама несколько минут назад обвиняла Киру не только в халатности, но и в злоумышленном преступлении против гимнастки.

Кира, обрадованная неожиданной поддержкой, снова полезла с объяснениями. Минут десять она распиналась перед Веточкой и остальными, заламывая руки и закатывая глаза, как бы призывая засвидетельствовать свое глубокое сожаление и полное осознание собственной вины. Чем больше старалась подруга, тем злее становился взгляд Веточки, устремленный на «сестру милосердия».

— Хватит, надоело уже, — прервала она поток излияний, — ты, Кирюшка, извини, но мне от твоих признаний ничуть не легче. Так что можешь их засунуть…

— Вета! — подруга снова принялась всхлипывать. — Я все понимаю.

Борис Аркадьевич тем временем строил Тамаре Ивановне глазки, деликатно намекая, что неплохо бы было оставить подруг наедине. Но бабушка, увлеченная их беседой, делала вид, что ничего не замечает.

— Это, в конце концов, невежливо, — как можно тише сообщил ей Руденко.

— Отстань, — зашипела в ответ Тамара Ивановна.

Девушки прервали общение и уставились на них. Веточка вдруг осознала, как забавно со стороны выглядит это выяснение отношений. Но ей не было смешно, злость на подругу еще не прошла. Гимнастка не столько сожалела об упущенном шансе стать абсолютной чемпионкой мира, сколько бесилась оттого, что это произошло из-за досадной случайности. Ей было бы намного легче, если бы она сама была виновницей случившегося.

— Девочки, а может, вам стоит пока забыть про обиды и отправиться вместе с двумя веселыми старикашками в ресторан, а?

Тамара Ивановна бросила на тренера, который произнес эти слова со старательной веселостью, уничижительный взгляд.

— Осторожнее, дорогой мой, осторожнее, — процедила она сквозь зубы, — интересно было бы узнать, где это ты достанешь второго старикашку?

Девушки не смогли удержаться от смеха, глядя, как мучительно краснеет Борис Аркадьевич, пряча глаза от обиженной подруги.

— Ладно, — смягчилась она, — насчет ресторана это хорошая идея.

— Нет уж, — покачала головой Веточка, когда все уставились на нее, — вспомните, пожалуйста, сколько всего со мной случилось. Мне не до ужинов.

— Голодовка, значит? — усмехнулась Тамара Ивановна.

— А что это особенного с тобой сегодня произошло? — наигранно спросил тренер. — Подумаешь, велика важность, ножку подвернула. Это, милочка моя, на каждом шагу встречается.

Вета не знала, то ли обижаться на слова Руденко, то ли рассмеяться и действительно забыть обо всех своих несчастьях. В конце концов, Кире сейчас намного хуже, ведь именно она виновата во всем. Но, даже придя к такому выводу, Веточка не могла согласиться с предложением Руденко и сделать вид, что ничего страшного не произошло. По большому счету — да, никто не умер, не заболел раком, землетрясения поблизости не было, наводнения тоже, войну не объявляли. Короче говоря, ничего такого существенного и глобального за последнее время не произошло. Но для Веты, и как для гимнастки, и как для молоденькой женщины, было очень важно мнение окружающих. А после неудачного выступления вряд ли оно станет лучше, скорее наоборот…

— В общем, я пошел за Ларисой. — Тренер легко выпрыгнул из кресла. — А потом все вместе отправляемся в ресторан.

Кира так умоляюще поглядела на подругу, что Веточка смутилась.

— Ну, хорошо, хорошо, я не против. Только вот не подстерегут ли нас там эти проклятые журналисты?

Тамара Ивановна снова закатила глаза, а Руденко, наоборот, отошел от двери, демонстрируя полную готовность обсудить проблему.

— Может быть, легче ужин в номер заказать? — робко предложила Кира.

— Вообще-то ты права, — задумчиво произнес тренер, — я как-то забыл, что сейчас Веточке не время шляться по Парижу.

Бабушка тем временем с двойной энергией взмахивала ресницами и дергала бровями, что означало высшую степень презрения.

— По-вашему, она должна всю жизнь в этой гостинице проторчать?

— Ну почему сразу всю жизнь? — пробасил Руденко. — Вполне достаточно нескольких дней до отъезда в Москву.

Нельзя сказать, что такая перспектива Веточку обрадовала. Конечно, оказаться в лапах акул пера в данный момент не входило в ее планы, но и отказываться от блистательного Парижа она не собиралась.

— Из-за каких-то уродов! — вслух возмутилась девушка.

— Точно, — поддержал ее тренер, — по их милости ты спокойно не выйдешь на улицу, не посидишь в ресторане, не прогуляешься по…

— …не заведешь любовника-негра, не ляжешь в больницу лечиться от триппера, — вдохновенно перебила Тамара Ивановна, — даже за круассанами тебе придется посылать человека. Хотя ты не ешь круассанов. Но, извини, в таких обстоятельствах ты не сможешь даже выбирать, что тебе есть. А еще ты лишишься возможности побыть наедине с собой и своими мыслями, ты постоянно будешь слушать чьи-то голоса, видеть чьи-то лица. Не будет тебе покоя, бедная моя девочка! И город влюбленных не подарит тебе никакой любви, кроме любви к тишине в уборной, ибо только там ты сможешь уединиться. И город цветов навсегда останется у тебя в памяти лишь благодаря этим вышитым розам на твоих подушках. И город…

— Хватит! Пожалуйста, хватит! — взмолился Борис Аркадьевич.

Девушки молча разглядывали бабушку, которая на их глазах превратилась в своеобразного оратора и колдунью-вещунью в одном лице.

— Просто молодость вспомнилась, — неожиданно застеснялась Тамара Ивановна.

Веточка улыбнулась понимающе, она тоже вспомнила, кем была в юности ее бабка. Кем только не была! Актрисой провинциального, но известного театра. Писателем-юмористом. Фотографом на пляжах. Телеведущей. Но уже после тридцати бабушка нигде не работала, скопив приличный капитал на самых разных махинациях, которые проворачивала в свободное от работы время. Томочка всегда была авантюристкой, из-за этого и уважение рациональной, законопослушной дочери потеряла. Веточка только сейчас вдруг поняла, какая бездна непонимания лежала всю жизнь между серьезной Ираидой Петровной и ее бесшабашной, ищущей приключений матерью.

— Ладно, отложим сейчас воспоминания, — безапелляционно приказал Борис Аркадьевич, — надо придумать, как обезопасить Вету от посягательств пишущей братии.

— Если на то пошло, пусть она даст парочку туманных интервью, — предложила Кира, — и отправит этих проныр несолоно хлебавши.

— Думаешь, отстанут? — усомнилась гимнастка вполне миролюбивым тоном.

— Будем надеяться. — Тренер все еще хмурился. — Ничего другого не остается.

— Да погодите вы, — замахала руками бабушка, — разве так можно? Вы же ее сами пихаете в пасть к волкам.

— Не преувеличивай, — возмутился Руденко, — никто Веточку в обиду не даст. Наоборот, если повернуть разговор в правильное русло, можно даже повысить ее рейтинг.

— Иди ты! — удивилась Тамара Ивановна. — Если это тебе удалось с простофилей Ребровым…

— Откуда такая осведомленность? — рявкнул Борис Аркадьевич, косясь на воспитанницу.

— Неважно. Твои подвиги оценили по заслугам, но здесь у тебя вряд ли получится провернуть подобное. Наверняка на соревнования такого масштаба приехали профессионалы, а не тюфяки из провинции.

— Не наезжай на провинцию! — обиделся Руденко совсем уж по-детски. — В конце концов, ты сама не в Нью-Йорке родилась.

— Это неважно. Наша первостепенная задача — держать этих профессиональных ищеек подальше от Веты. Я предлагаю вот что…

…Спустя час из номера русской гимнастки Елизаветы Титовой вышли под руку две дряхлые старушки. Согнутые в три погибели, так наклонили головы, что разглядеть их лица казалось невозможным. Когда они зашли в лифт, обе синхронно-отрепетированным движением нацепили на нос темные очки.

Предложив эту идею с переодеванием, Тамара Ивановна позаботилась, чтобы Веточка не осталась в гордом одиночестве. Следовало найти ей пару в этом спектакле. Таким образом, за один час в парижской гостинице произошло исчезновение двух прелестных девушек — восходящей звезды мирового спорта и ее личной врачихи или сестры-сиделки. Зато в баре на первом этаже появились две скукоженные фигуры, на которых тотчас обратили внимание все посетители, включая парочку журналистов, готовых торчать здесь до второго пришествия в ожидании хоть какой-то возможности засечь русскую гимнастку.

— Вот вы где, тетушка Клаудия, — завопил на весь бар Руденко, приближаясь к старушкам, — и тетушка Полли здесь!

Тетушки на ломаном французском поприветствовали тренера, но он не дал им продолжить и снова на весь бар попросил перейти на русский язык.

— Все-таки это язык вашей родины, — попенял он старушкам, — и ваша внучатая племянница, которой мы все так гордимся, говорит исключительно на русском.

При упоминании о племяннице та парочка, которая имела непосредственное отношение к прессе, явственно напряглась. Журналисты — а это были русские журналисты — почувствовали запах добычи. Тем временем Борис Аркадьевич, старательно выговаривая каждое слово, якобы для того, чтобы тетушки-француженки его поняли, рассказывал о самочувствии Веточки.

— Конечно, тетушки, она сейчас в ужасном состоянии, все-таки сорвался такой номер! Нам пришлось срочно отправить ее в закрытый пансионат, чтобы до отъезда в Россию она смогла восстановить свое здоровье и нервную систему. Да-да, ваши средства оказались очень кстати, Лиззи просила передать вам огромное спасибо…

Уже не слушая Руденко, журналисты переглянулись и пересели друг к другу поближе.

— Ты видел ее? — спросил свистящим шепотом первый.

— Нет, она не могла проскочить. Полчаса назад меня сменил Эдик, наш шофер, а до этого я глаз не спускал с ее номера. Оттуда никто не выходил.

— Значит, она вылетела в окно и направилась прямиком в психушку, где ей восстановят ее чертову нервную систему!

— Надо брать за жабры ее тренера.

— Думаешь, ты один такой умный? С ним уже пытались поговорить, все без толку. Господи, редактор меня пришьет!

В это время к Руденко, который до такой степени вошел в роль, что всему бару уже стало известно о расписании пансионата и прогнозах, которые обещали Веточке врачи, подошел солидный, почти седой гражданин. Русские журналисты не сразу поняли, что добыча ускользает. Этот гражданин числился спортивным комментатором в известном французском издательстве и своего упускать не привык. Руденко он знал в лицо и, хотя смысла его вдохновенной речи в баре не понял, принялся действовать. В первую очередь он насел на старушек, так как отрывки их французского долетели до его профессионально-проницательных ушей. Но теперь те упорно молчали, а тренер мычал, показывая, что язык Наполеона ему недоступен. Седой был настойчив и уходить не собирался, тогда Руденко объявил (снова на весь бар), что приглашает тетушек в ресторан, где дотошные французские ищейки, может быть, отстанут от него и его бедных родственников. Название ресторана не упоминалось, но русские писаки все равно загрустили, наличности их обоих вряд ли хватило хотя бы на бутылку шампанского в любом ресторане Парижа. Поэтому там Веточке грозило лишь посягательство со стороны их иностранных коллег. Ей было еще неизвестно, что лучше, и рисковать она не собиралась. Обе старушки так и не сняли темных очков, хотя город уже погружался в вечернюю, прохладную темноту.

Тамара Ивановна вопросительно изогнула бровь. — Поподробнее!

— Ну, это был экспромт, — скромно произнесла Кира и любовно покосилась на подругу, — Веточка придумала это в лифте, и спустя минуту мы ее план осуществили.

— Слава богу, у Бориса Аркадьевича оказался отменный слух, и он мгновенно понял, что от него требуется.

— Чертовки! — разозлилась Тамара Ивановна. — Вы так ничего и не рассказали о деле. В лицах, пожалуйста!

Участники драмы переглянулись и, рассмеявшись, быстро сыграли сцену в баре еще раз.

— Нормально. — В голосе бабушки звучало удивленное удовлетворение, — даже странно, как вы все это провернули.

— Обижаешь, — протянул Руденко.

— Ну, теперь главное — продержаться до утра, — оптимистично заявила Лариса, — и по нелепой какой-нибудь случайности не напороться на этих писак по дороге в гостиницу.

Веточка и Кира отреагировали на эти слова своеобразно. Снова синхронно-отрепетированный жест, и очки (одна пара была украдена у Бориса Аркадьевича прямо у него под носом) были водружены на девичьи переносицы. На головы накинуты шали. Шеи согнуты. Веточка затолкала в рот креветку с бабушкиной тарелки и прогундосила на ломаном русском:

— Конечно, нам жаль, чито Лиззи бух-бух и ломать свое завтра. Но она будет здаров ошень скоро. Наши врачи делать чуда.

Над столом взлетел одобряющий хохот бабушки, к которому не замедлили присоединиться остальные. В это время за угловым столиком молодой человек очень приятной наружности расплатился с официантом и быстрым шагом покинул ресторан. На стоянке такси яркий фонарь осветил его настолько хорошо, что без труда можно было разглядеть каждого чертенка в его голубых глазах и крошечный порез от бритвы на левой скуле. Но, собственно, разглядывать его было некому. Красавчик поймал такси и на сносном французском назвал водителю адрес гостиницы, где остановилась Вета и ее спутники.

…Вечер, начавшийся так неожиданно и весело, был скомкан, словно ненужный носовой платок. С ужином они кое-как разделались, все еще хихикая время от времени над актерскими талантами Руденко и девушек. Но, выйдя на улицу после четырех или пяти бутылок «Мерло», компания решительно не знала, чем заняться дальше. Бабушка откровенно зевала, чем вызвала возмущенные реплики со стороны подруги, готовой на подвиги. Руденко пришлось сдерживать жену, которая в честь открытия его режиссерского и актерского талантов безобразно напилась. В конце концов, коллектив распался. Тамара Ивановна укатила на такси в гостиницу. Супруги отправились туда же, но пешком, дабы свежий воздух повлиял на Ларису Евгеньевну в лучшую сторону. А девушки, прикрываясь шалями, свернули в первое попавшееся кафе. О том, зачем они, собственно, собирались все вместе в ресторане, как-то позабылось. Дальнейшая линия поведения оказалась непродуманной. Веточке, бедной маленькой Веточке, жертве, которую собирались положить на алтарь спортивных новостей, вожделенной дичи, которую активно преследовали международные охотники, уже было наплевать на собственную участь. Девушка никогда так не напивалась, как сегодня в ресторане. Так что ее сознание было, мягко говоря, затуманено.

— Возьмем кофе, — предложила Кира, когда они уселись за столиком в кафе.

— И покурим, — поддержала Веточка.

Через секунду сизый дым окутал их лица. Вета старалась не заваливаться на сторону, но у нее это не очень хорошо получалось: подруге, то и дело приходилось подставлять локоть ей под бок. Кира, в конце концов, смирилась и уже не меняла позу, которая со стороны делала ее похожей на борца сумо.

— Как ты думаешь, магнолия?…

Веточка замолчала внезапно, понимая, что язык ей не повинуется. Но из чистого упрямства повторила попытку через минуту:

— А вообще, магнолия снова?…

Кира заинтересованно смотрела на подругу, стараясь уловить смысл ее вопроса.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — взбесилась Вета и запрыгала вокруг стола. От злости голос ее стал тверже. — Смогу ли я снова выступать, черт возьми?

Кира с непроницаемым видом кивнула.

— Прости меня, — добавила она быстро.

— Да при чем тут… Ты здесь ни при чем, — бормотала гимнастка, — давай закажем еще вина.

— Давай, — обрадовалась Кира.

Минут через пятнадцать Веточкины плечи вздрагивали от рыданий. Кира невинно дремала по соседству.

— Я никому не нужна. Меня никто не любит, никто не хочет меня понять, — жаловалась Веточка салфеткам на столе. — Я никогда больше не выйду на ковер, потому что тупая, бездарная, жирная тетенька, — объясняла она бутылке, в которой еще поблескивали остатки вина.

Когда Веточка попробовала допить их, не утруждая себя переливанием жидкости в бокал, к ней подошел бармен.

Мадемуазель — единственное слово, которое она поняла. И вопросительная интонация. Вета на всякий случай кивнула, отрицательный ответ стоил бы ей дороже — ведь пришлось бы мотать головой в разные стороны. А слово «да» предполагает всего лишь кивок. Один кивок — и бедная, уставшая головушка покоится на груди. Еще секунда, и Веточка захрапела. Ее подруга проснулась именно из-за храпа, этого странно-булькающего звука, над которым потешалось все кафе.

— Ветка, Веточка, просыпайся. — Кира добросовестно трясла гимнастку за плечо до тех пор, пока та не открыла пьяные, мутно-зеленые глаза.

— Не тряси, — потребовала Веточка.

— Мы пьяные, надо уходить отсюда, — односложно пояснила Кира и попыталась встать.

— О, русские мадам, — засмеялись за соседним столиком, когда попытка эта со всей очевидностью провалилась.

— Да, мы русские! — гордо согласилась Веточка и, обняв подругу, пробормотала: — Щас вместе и встанем.

Вместе они действительно поднялись из-за стола и нетвердой походкой дошли до туалета. Там обе долго причитали, наткнувшись на свое отражение в зеркале.

— Я не смогу теперь глядеть самой себе в глаза, — призналась с пафосом Кира.

— А мне плевать, — неожиданно провозгласила подруга, — у меня все равно жизнь кончена. Никаких перспектив впереди! Ни-че-го!

— Брось ты, — робко сказала Кира, засовывая голову в раковину, и возвестила оттуда: — Сполоснись, сразу легче станет.

— Ты не понимаешь, мне уже ничто не поможет! — И Веточка снова принялась всхлипывать, медленно сползая по стене.

Минуты две под аккомпанемент сливных французских бачков гимнастка из России сладко плакала, награждая нетрадиционными словами несправедливых судей, журналистов и собственную глупость.

— Ну, все, хватит. — Кира помогла ей подняться. — Пошли, а то уже уши вянут от твоего мата.

— Вообще молчи! — невпопад приказала Вета, хмуро вглядываясь в подругу. — Знаю я тебя…

— Слава богу, признала. — Кира несмело улыбнулась. — Пойдем в гостиницу, а?

Веточка подумала и кивнула. Но упала.

До такси Кира проволокла ее на себе, и всю дорогу пьяница-самоучка неблагодарно храпела на заднем сиденье.

Вытащив Веточку из такси, Кира, поразмышляв, пришла к вполне трезвому выводу, что дальше ее не дотащит. Портье, которому она попыталась объяснить ситуацию с помощью скудного набора французских слов и отчаянной мимики, отказывался реагировать. Тем временем Веточка спокойно посапывала в пустом холле гостиницы. Кира, покачиваясь, двинулась к лифту, решив подняться за Руденко. Но, очутившись на нужном этаже, она забыла о своей цели и со спокойной совестью завалилась спать в номере. Тамара Ивановна давно похрапывала, и Кира, в темноте натыкаясь на стулья, с трудом отыскала свое спальное место. Утром она была очень удивлена, обнаружив себя полностью одетой на полу рядом с креслом.

Веточка не помнила, как очутилась перед дверью в свой номер. Она и узнала-то ее не сразу, но, когда в ее затуманенном мозгу улегся набор цифр, выбитых сверху, руки сами полезли в карман за ключом. Вваливаясь в комнату, Веточка запуталась в шали, стала падать и попыталась одновременно включить свет. Раздался невообразимый грохот.

— Елизавета?! — удивился кто-то над ее ухом, и тотчас зажегся свет.

Вета открыла глаза и огляделась. Очки, непостижимым образом удерживающиеся последние часы у нее на макушке, теперь съехали на подбородок. Шаль сковала ноги, юбка в оборочках, наоборот, сползла и путалась в ногах. Стул, стоявший у двери, свалился набок и почему-то нависал над ней. Сквозь его витые ножки она разглядела над собой голубые глаза незнакомца и принялась визжать, трезвея с каждой секундой.

— Не надо орать! — зашипел незваный гость, зажимая ей рот ладонью.

Безумно вращая глазами, Вета попыталась сосредоточиться. Молодой человек, отбросив стул ногой, быстро поднял девушку и поставил перед собой, все еще не отрывая пальцев от ее губ. Веточка извернулась и вцепилась зубами в руку нахала.

— Дура, — обиделся он, но ладонь не убрал, — я не собираюсь тебя убивать, я по делу пришел.

— По оауму еу? — невнятно поинтересовалась девушка.

— Я все объясню. Только не ори, ладно?

— Не уду, — пообещала она и вдохнула полной грудью, когда, наконец, он отлепил пальцы от ее рта.

С минуту молодые люди стояли друг против друга, будто бойцы на ринге.

… - Вы кто? — свистящим шепотом поинтересовалась девушка.

— Меня зовут Алексей Забродин, можно просто Леший. Давайте сядем, а?

И он бесцеремонно оттащил Веточку от двери и запихал в кресло. Она молчала, разглядывая нежданного гостя. Надо сказать, его внешность соответствовала манерам. Небрежно повязанный шейный платок, закатанные по локоть рукава рубашки, выпирающие мускулы. К тому же посетитель имел наглость оказаться высоким блондином, совершенным воплощением женской мечты. Вета от души надеялась, что она поторопилась с выводами, и все более тщательно приглядывалась к парню, выискивая в нем недостатки. Ага, кожа у него была бледненькая, как после болезни. След от бритвы на скуле тоже не добавлял безупречности. Не говоря уже о прыщике возле брови. Или это родинка? Жаль, все-таки родинка.

Блондин понимал, что его изучают, и не сопротивлялся. Возвышался над Веточкой безмолвной горой.

— Что вам от меня надо? — наконец вымолвила девушка.

Он присел на соседнее кресло и мягко улыбнулся, демонстрируя голливудские зубы.

— Хотите вина?

— Послушайте, это слишком! — Веточка выскочила из кресла, словно пробка из бутылки. — Вы проникаете в мой номер, пугаете меня до полусмерти, а потом как ни в чем не бывало предлагаете выпить моего же собственного вина.

— Если это принципиально, я могу принести что-нибудь за свой счет, — скромно потупился Алеша Забродин.

Секунду-другую молодые люди смотрели друг на друга в полном молчании. Вета не выдержала и расхохоталась, больно уж забавен был этот тип в своем притворном раскаянии и готовности сбегать за бутылкой.

— Ваша взяла, Леший, — усмехнулась девушка, — так о чем вы хотели со мной поговорить?

— Давайте просто познакомимся для начала. Я знаю ваше имя, и только. Но вы меня безумно интересуете.

Вета недоверчиво хмыкнула, глядя в самую глубину голубых, почти прозрачных глаз, где прыгали маленькие задорные чертята.

— Расскажите мне о себе, — вдруг попросила она, совершенно не понимая, зачем вообще продолжает эту нелепую беседу.

— Ну, я занимаюсь бизнесом, кое-что продаю, кое-что покупаю. В Париже тоже по делам фирмы. Случайно попал на соревнования по художественной гимнастике и, вы не поверите, просто влюбился. В вашу пластику, вашу фантазию, полет…

Гимнастка грустно вздохнула, вспоминая последний турнир.

— Зачем вы врете? — жестко спросила она Забродина. — Вы ведь обыкновенный журналист, охотник за сплетнями. Так?

Парень кивнул, и снова в его глазах засуетились чертики.

— Как же вы догадались?

— Не стройте из себя идиота, уходите.

Вета окончательно протрезвела и стояла теперь, подбоченясь, перед надоедливым писакой. За последние дни эту братию она невзлюбила до такой степени, что оставалось только удивиться, почему, раскусив этого парня, она позволила ему еще некоторое время подурачиться. Видимо, черти в его глазах умели гипнотизировать собеседника; и хорошо еще, что это оказался слабый гипноз.

— До свидания, Леший, — насмешливо попрощалась гимнастка, шагнув к двери.

Взъерошив свои белокурые лохмы, журналист старательно изображал застигнутого врасплох вора.

— Как же, ну как же вы догадались? Я все просчитал! Я придумал целую историю, — причитал он, теребя себя за уши и нервно подергивая щекой. — Вы не можете просто так меня выгнать, я не переживу этого.

— Переживете, — хмыкнула Вета.

— Ах, нет! — У самых дверей хитрюга взмахнул руками и всей тушей навалился на гимнастку. Та от неожиданности подхватила его, не успев и слова сказать. В обнимку они кое-как добрались обратно до кресла.

— Цирк какой-то! — невольно прыснула Вета, глядя, как парень киселем размазывается по казенной французской мебели.

— Воды! — пискнул умирающий, приоткрыв левый глаз.

— Нет уж, вам поможет только охрана! Или сразу вызвать полицию?

— Вызывайте, — обреченно согласился блондин, но открыл оба глаза, — если у вас совсем нет сердца, вызывайте. Я же просто хотел пообщаться с самой красивой, самой чудесной, самой стройной, самой гибкой, самой прекрасной, самой чудесной (уже говорил?) девушкой на свете! Вот!

Веточка откинулась в кресле, заливаясь хохотом. Всего несколько минут назад в ее жизни не было места веселью, казалось, рушится карьера и многолетняя дружба с Кирой, никто ее не понимает, пьянка грозит обернуться болезненным похмельем, а парижские каникулы — последним путешествием. Но неожиданно в номере обнаруживается незнакомец с чертиками в глазах и довольно нахальными манерами, и вечер теряет весь драматический пафос, грозя превратиться в ночь комедии.

— Ладно, я пойду, — неожиданно сообщил Леший, поднимаясь, — мне действительно очень хотелось с вами пообщаться, но сейчас, я понимаю, не время для задушевных разговоров.

— А из какой вы газеты? — вдруг поинтересовалась Вета, сама не понимая, зачем ей это нужно.

— Какая разница теперь, — вздохнул парень, и на его лбу резче обозначились морщины.

Гимнастке стало нестерпимо жаль его, да и себя в придачу, хотя последнее стало для нее уже привычным чувством. Она прекрасно понимала, что этот Забродин всего-навсего охотник за сплетнями с оригинальным подходом к делу, но так хотелось поверить, что все его хорошие слова о ней были не грубой лестью, а правдой.

— Да, уходите, — резко повернулась к нему девушка, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Конечно, ее размышления глупы и надежды беспочвенны, и голубоглазый блондин только строит из себя ее яростного поклонника, ничего не зная о настоящей Веточке.

— Вы плачете?

— И не собираюсь. И вообще, это не ваше дело!

— Я не могу вас так оставить. — Он присел на подлокотник кресла и склонился над Веточкой. — Хотите, я сбегаю за цветами? Сразу не догадался принести…

Вета слабо улыбнулась.

— Это ни к чему, я не люблю цветы. Если только в горшках или на лужайке перед домом. А эти срезанные бедняжки в целлофане кажутся мне чем-то ужасным.

— Вы забавная…

— Ура, вы нашли для меня новый эпитет. Ваши первоначальные комплименты были довольно банальными.

Алексей смотрел на нее с неподдельным интересом и улыбался.

— Простите меня, это всего лишь домашняя заготовка. Импровизация всегда кажется интереснее. Как в ваших выступлениях…

Веточка напряглась при его последних словах.

— Что вы этим хотите сказать?

— Ничего особенного, — пожал он плечами, — просто похвалил ваши импровизированные выступления. Хотя мне вообще нравится ваш стиль, чувствуется мастерство и вместе с тем детская непосредственность.

— Вы спортивный журналист? — уточнила Веточка.

Забродин посмотрел на нее внимательно, чуть сощурив глаза.

Девушка почему-то никак не могла отделаться от ощущения, что он избегает вопросов о своей работе. Это выглядело бы вполне объяснимым, если бы Алексей служил в КГБ или, на крайний случай, следователем по особо важным делам. Но он был всего-навсего журналистом, к тому же неплохим журналистом, раз смог за несколько минут разговорить ее, ненавидевшую все, что связано с прессой и шумихой.

— Вы, наверное, устали? — проницательно заметил он, не отводя глаз от ее лица.

Она кивнула, бессильно откинувшись в кресле. Но на самом деле усталости не было, напряжение всего сегодняшнего дня казалось таким пустячным в сравнении с последними минутами, обрушившимися на ее плечи всей тяжестью мира.

— Простите меня, пожалуйста, — попросил журналист, целуя ее пальцы, — спокойной ночи, Елизавета…

Он поднялся, направился к двери. И каждый его шаг заставлял Вету сгибаться все ниже от непосильной, неожиданной ноши, которую этот человек взвалил на нее своим внезапным появлением. И своим уходом.

— Меня зовут Веточка. — Ее непослушный голос врезался в его спину, словно волны в мокрый песок.

Алексей не обернулся, но замер у самой двери.

— Вам идет это имя.

— Можно на «ты».

— Хорошо. Тогда пока?

— Пока, — прошелестела она, чувствуя, как густая, огромная пустота заполняет сердце.

Этого не может быть! Я не знаю его, я видела его пять минут, я ненавижу журналистов и блондинов, я просто с ума схожу от этой родинки, я просто помешалась на этих волосах. Этого не может быть. Но — легкое прикосновение губ к ее пальцам — такого прикосновения можно ждать всю жизнь и не дождаться. Ho — насмешливый прищур светлых глаз — в таком нельзя утонуть, только жить, жить у этой голубой, узкой кромки воды, слушать океан его души, смотреть на горизонт его сердца, кормить с ладоней его чаек-чертенят. Этого не может быть!!! Ее восемнадцать лет были разными: веселыми, трудолюбивыми, забывчивыми, влюбленными, и только теперь стало отчетливо ясно, что на самом деле они были дорогой. Долгой, запыленной, солнечной дорогой к родному дому с голубыми глазами и порезом от бритвы на левой скуле.

— Подождите, Леший! — Крик ее был похож на звук лопнувшей струны, на разгрызенную во рту карамельку.

— Мы же перешли на «ты».

Господи, наконец-то он обернулся. Наконец-то он отошел от этой чертовой двери. И глаза его были по-прежнему голубы, и каждое движение ресниц любимо. Господи!

— Я… Мы могли бы…

Что она лопочет?! Он просто-напросто примет ее за идиотку, страдающую заиканием. Что, вообще, происходит?

— Вы хотели взять у меня интервью?

— Просто побеседовать, Веточка. Просто побеседовать.

Он улыбнулся, и она поняла, что до сих пор пьяна. Не может весь мир перевернуться из-за одного-единственного движения его губ. Она много выпила сегодня, и это было крепкое вино, не какое-то там шампанское, спиртовая газировка. Да, она пьяна, очень сильно пьяна, и кружится голова, и глаза, глядящие на нее, кажутся вселенским потопом счастья. Безграничного, сумасшедшего счастья цвета вечернего неба в июле.

Веточка беспомощно смотрела на Алексея.

Алексей мог давно уйти, но не уходил.

Оба они не понимали, что случилось.

Оба знали: то, что случится потом, будет еще непонятнее и прекрасней.

Клочок бумаги на прикроватном столике оказался обрывком от сигаретной пачки. Он гласил:

«Жду тебя в холле в семь часов вечера. Ты сможешь узнать меня по цветочному горшку, который я буду держать в руках».

Веточка прочитала записку пару раз, а для верности еще раз вслух, только тогда смысл ее стал понятен. Значит, это не сон? Неужели она действительно влюбилась вчера в незнакомца? В журналиста? Неужели у него были голубые глаза? Неужели она рассказала ему о том, что любит цветы в горшках, и согласилась на свидание?

Вета присела обратно на кровать и глубоко задумалась, насколько это позволяло похмелье. Часа полтора оно уже мучило девушку, поэтому-то даже записку она заметила не сразу. Но первые сонные мысли с утра были об Алексее. Похмелье мешало сосредоточиться и выяснить, было ли вчерашнее знакомство галлюцинацией или просто преувеличением.

Теперь Веточка комкала ни в чем не повинный кусочек картона и все еще не могла поверить, что Алексей Забродин по-настоящему существовал. Очарование вчерашнего вечера растаяло, его распугали первые солнечные лучи, но в сердце девушки уже зародились ростки нового чувства.

Кира вбежала в номер, не постучавшись.

— Прости меня, пожалуйста, прости, Веточка!

— Кажется, я это уже где-то слышала, — делая вид, что вспоминает, задумчиво произнесла Вета, — точно, вчера ты говорила то же самое. Интересно, что послужило поводом сегодня? Ты опять неправильно наложила повязку?

— Издеваешься? — догадалась подруга. — А я, между прочим, всю ночь не спала, переживала, как ты там.

Веточка рассмеялась:

— Там — это где?

— Ну, то есть тут. Вернее, я не была уверена, что ты тут. Поэтому и прошу прощения. Я напилась вчера как свинья.

— Ладно. — Веточка быстро сунула в карман халата записку от Забродина и поднялась с кровати, — ты завтракала?

Кира скорчила забавную гримасу, означающую, что в ближайшие часы ее желудок не сможет принять ничего, кроме воды.

— Мне тоже худо, — призналась гимнастка, — давай хоть кофе закажем. Кстати, а бабушка встала?

— Не-а, обложилась журналами мод и кайфует. Все утро надо мной издевалась. — Кира подумала и решила открыть подруге причину такого обращения Тамары Ивановны. — Я ведь на полу заснула, как последний алкаш, представляешь?

— Бедная Томочка, — только вздохнула Вета.

Через несколько минут девушки пили крепкий кофе и постанывали. Напиток почти не облегчил им существования, у обеих нестерпимо болела голова и все тело подрагивало от напряжения.

— Может быть, душ поможет?

Уже пробовала. — Веточка безнадежно махнула рукой. — Залезла прямо в халате: пока сообразила, что к чему, промокла насквозь. А во вторую попытку вместо геля для душа выдавила на себя всю зубную пасту…

Кира, не дослушав, расхохоталась, ее утренние процедуры не многим отличались от подружкиных.

— Значит, придется весь день теперь дома сидеть, приходить в себя, — констатировала она, вздохнув.

— Посмотрим, — уклончиво ответила Веточка, не понимая, почему не рассказывает подруге о вчерашнем знакомом.

Вскоре в дверь постучали, и супруги Руденко, беззлобно переругиваясь, присоединились к их скромному завтраку.

Борис Аркадьевич не мог нарадоваться, что Веточкина бабушка тихо-мирно читает в своем номере журналы и не достает его со своими вечными придирками. Но не успел он насладиться временной передышкой, как Тамара Ивановна возникла на пороге с воинствующим выражением лица.

— Всем привет! Ларочка, ты очень бледна сегодня, тебе вообще лучше не носить однотонные вещи… Стоп-стоп-стоп, Вета, как же так? Почему ты все время в этом пошлом черном? Ты сама чернявая, значит, обязательно надо надевать что-нибудь яркое, цветастое, чтобы подчеркнуть… Боря… — внимание бабушки переключилось на тренера, и женская половина компании вздохнула с облегчением, — Боря, тебе вообще должно быть стыдно!

— Почему это? — с наигранной независимостью вопросил Борис Аркадьевич.

— И ты еще спрашиваешь! Лариса, он еще спрашивает! Твой муж больше похож на заросшего орангутанга, чем на мужчину! Извини, конечно, но этот стиль затрапезности никуда не годится.

— При чем здесь затрапезность? — возмутилась Лариса Евгеньевна, обидевшись за мужа. — В чем здесь затрапезность?

И пошло-поехало. Под шумок Веточка хотела тихонько исчезнуть из собственного номера. Но не тут-то было, бабушка вовремя перехватила дезертира и вернула его на место. Веточка утвердилась в кресле, отчаявшись выбраться оттуда, прежде чем Тамара Ивановна не испытает на всех присутствующих свои новые познания в мире моды и стиля. День пролетел совершенно незаметно, несколько раз Руденко задремывал в кресле, но безжалостной рукой бабушка возвращала его в реальность и продолжала пытку. Остальные смирились и скромно ждали, когда Тамара Ивановна проголодается. Наконец, с чувством выполненного долга, она позвонила портье, чтобы заказать обед. Вот тут-то Веточка заволновалась. Время приближалось к шести, до свидания оставался час, а она еще не придумала, под каким предлогом ей удалиться. Просто так ее никто не отпустит, а правду говорить ужасно не хотелось. Стало быть, надо тихо исчезнуть, переодеться в номере бабушки и Киры и смыться, предварительно сделав вид, что идет спать. Не очень складно, но другого варианта Веточка придумать не могла. Голова была занята только предстоящим свиданием.

Веточка сидела в номере бабушки и Киры перед зеркалом. Ее губы непроизвольно растягивались то в счастливую улыбку, то в насмешливую ухмылку. Левый глаз смотрел на мир из-под тяжелой гущи накрашенных ресниц и зеленого ободка теней, который издалека казался застарелым фингалом. Правое око было пока девственно чистым и естественным. Щеки горели под толстым слоем крем-пудры. Бросая недовольные взгляды на свое отражение, Веточка начала кривляться и презрительно фыркать.

Ему абсолютно плевать, что зеленые тени придают твоему взгляду загадочность!

Он даже не обратит внимания на твой румянец!

Какая разница, что ресницы на одном глазу слиплись, а с другого просто осыпалась тушь!

Чертовщина!

Вета решительно прошла в ванную и встала под душ. До семи оставалось четыре минуты. Завернутая в полотенце, она выскочила в комнату, быстро влезла в Кирину майку, натянула джинсы и, показав зеркалу язык, выбежала в коридор. Потом вернулась и аккуратно сняла с головы купальную шапочку.

Он меня не узнает, думала она, направляясь к. лифту.

Он меня не заметит, думала она в лифте.

Я упаду в обморок, думала она на подступах к холлу.

Оглядеться Веточка не успела. Тяжелая ладонь легла ей на плечо, и голос, который до сих пор казался ей лишь отзвуком вчерашнего прекрасного сна, произнес:

— Привет, ты очень пунктуальна.

Она медленно развернулась, ожидая, что очарование этих простых слов исчезнет, как только их лица окажутся рядом. Журналист смотрел на нее серьезно, в упор. Она запомнила его молодым, очень красивым, сильным. Сейчас он был взрослым человеком, немного уставшим, с симпатичной стрижкой и официальным взглядом.

— Привет. — Она машинально взглянула на часы. Маленькая стрелка подползала к двойке.

— Извини, я все-таки опоздала на десять минут.

— Ерунда, бывает, что женщины опаздывают на несколько суток. И даже не замечают этого.

— Тебе не везет с женщинами, судя по всему.

Господи, о чем она говорит!

— Можно и так сказать, — спокойно ответил он и взял ее под руку.

— Куда мы идем? — спросила Веточка, хотя это волновало ее меньше всего на свете.

— Я заказал столик в ресторане. Ты не будешь возражать?

— Нет. Обожаю столики в ресторане.

Он хохотнул. В такси они не сказали друг другу ни слова. Веточка судорожно соображала, какова цель их встречи. Если он действительно журналист, то стал бы расспрашивать ее уже сейчас. Хотя, быть может, у него стальные нервы и профессиональная выдержка. Но ей не хотелось объяснять этим воцарившееся молчание. Было приятнее думать, что Алексей тоже смущается. Или, быть может, поражен ее красотой до такой степени, что не знает, о чем говорить. Или придумывает, как предложить ей выйти за него замуж. Или прикидывает, где они будут жить и сколько сорванцов можно будет содержать на его журналисткую зарплату…

Куда ее занесло?!

Когда они вышли из такси, Вета перехватила его взгляд. Алексей выглядел неприступным и очень грустным, словно и не он вчера хохмил, корчил из себя умирающего, нагло претендовал на чужое вино. Сейчас это был совсем другой человек, сосредоточенный и отчужденный. Она решительно не знала, о чем с ним говорить. И даже то, что они под руку шли к ресторану, не делало его ближе ни на дюйм.

В ресторане он заговорил по-французски, обращаясь к официанту, и, перехватив удивленный взгляд девушки, объяснил:

— Я недавно закончил курсы иностранных языков. Вот решил попрактиковаться…

— А по-английски говоришь?

— Да. — Он с ходу перешел на этот язык, спрашивая у Веточки, что она желает на ужин.

Она пожелала рыбу и белое вино. На десерт — мороженое. Хотелось молочного коктейля, но Вета совершенно забыла, как это звучит по-английски. Выглядеть профаном перед этим голубоглазым полиглотом не хотелось, поэтому пришлось довольствоваться айс-кримом.

За ужином они снова молчали. Алексей ел с аппетитом, словно и забыв о своей спутнице.

Словно он для того только и пришел сюда, чтобы вкушать севрюгу, запеченную в сыре, и наслаждаться белым вином.

Вета, наоборот, ела невнимательно и нервно. И, в конце концов, достала из кармана непочатую пачку сигарет, чтобы хоть немного расслабиться. «Морэ» вместе с бокалом вина сделали свое дело: оркестр в углу зала уже не казался таким мрачным, а лицо Алексея — таким чужим. Сейчас снова напьюсь, подумала Веточка, гася очередной окурок в пепельнице.

— Ты давно куришь? — неожиданно спросил Алексей, отвлекаясь от салата.

— Я вообще не курю, — с вызовом ответила она, — просто балуюсь.

— Да, я заметил, что ты баловница. — Кавалер блаженно откинулся на спинку стула и теперь разглядывал Вету, чуть прищурив глаза. — Еще вина?

— Не откажусь, — лихо улыбнулась она.

— Или потанцуем?

— Давай попозже, на полный желудок это вредно.

Еще минута — и она расскажет ему о действии желудочно-кишечного тракта. Что случилось с ее мозгами, черт возьми? Неужели они просто-напросто расплавились под тихим огнем его голубых глаз?! Помешательство, не иначе.

— Курить тоже вредно, — парировал он, — тем более спортсменкам.

— Я же сказала, это просто баловство.

— Тебя тренер за такое баловство не выпорет?

— У нас с ним пункт в договоре о рукоприкладстве. За нарушение он обязан выплатить штраф.

— Лихо! — улыбнулся Алексей. — А если серьезно, говорят, что Руденко — строгий тренер. Трудно с ним работать?

— Это уже интервью началось? — поинтересовалась она и снова потянулась за сигаретой.

Внезапно его ладонь накрыла ее руку. Руке стало горячо. Тепло просочилось в сердце, свернулось там живым комочком, и Вета поняла, что ей никогда в жизни больше не будет холодно. Никогда.

— Я пригласил тебя в ресторан, так? — мягко спросил Забродин и, дождавшись ее кивка, продолжил. — Я стараюсь вести себя воспитанно, так? Я поддерживаю беседу, так?

Кивок за кивком.

— Ты мне интересна. Мне приятно на тебя смотреть. Я просто хочу пообщаться с тобой, так что забудь о журналистах, хорошо?

Снова кивок.

— Скажи что-нибудь.

— Что-нибудь.

— Ты можешь не прятаться за дешевым юмором. Будь сама собой.

— Спасибо, что разрешил. Значит, мой юмор кажется тебе дешевым?

— Перестань, ты поняла, что я имел в виду. Когда ты пытаешься быть остроумной, это не всегда получается. Во всем главное — естественность. Разве нет? Например, ты естественна на ковре, ты чувствуешь себя там на своем месте. И все у тебя получается.

— Не всегда, — нахмурилась Вета и снова попыталась прикурить.

Она не отдавала себе отчета в том, что специально задерживает руку на пачке, чтобы Алексей снова коснулся ее. На этот раз он не пытался остановить ее, и Вета достала сигарету, десятую за этот вечер. Если дело так и дальше пойдет, пронеслось у нее в голове, я умру от отравления никотином раньше, чем от неразделенной любви.

Еще неизвестно, что хуже.

Не успела она додумать свою мысль, как рядом раздался мелодичный французский. Познаний Веточки хватило, чтобы разобрать два слова: цветы и дама. Благообразный старичок вырос за спиной Алексея, в руках он держал огромную корзину с букетами. Забродин что-то ответил по-французски на предложение старика, и тот отошел, скрывая недовольство за натянутой улыбкой.

— Ты ведь не любишь цветов, да? — уточнил Алексей.

— Не люблю, — ответила она и сделала нетерпеливый жест рукой, подзывая старичка обратно.

Забродин вскинул брови в недоумении.

Пока Веточка выбирала букет и расплачивалась, Алексей не проронил ни слова. Но как только старик продолжил свой путь между столиками, журналист поинтересовался:

— Что все это значило?

— Разве ты не видишь? Я купила букет.

— Зачем? Ты же не любишь цветов.

— Зато я люблю старичков.

— Наивная девочка. Это молодой парень, переодетый в степенного старца для солидности.

Веточка недоверчиво покосилась на Алексея.

— Не смотри так, я говорю правду. Этого мошенника я хорошо знаю.

— Откуда?

— Писал материал о низах французского общества. Только давай не будем об этом. Посмотри-ка лучше сюда.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и, загадочно улыбаясь, сказал:

— Я совсем забыл об этом. Увидел тебя и забыл, а ведь это было моим отличительным знаком. Хотя, если честно, хорошо, что ты меня узнала и без него.

Он через стол протянул Веточке руку. На ладони стоял крошечный цветочный горшок, а в нем зеленел кактус. Это был не сувенир, а настоящий, только очень маленький цветок.

— Он живой, — ахнула Вета.

— Бери же, он твой. Я надеюсь, однажды он зацветет.

— Обязательно, — прошептала девушка и взяла с ладони Алексея горшочек, — я не буду пока его прятать, пусть подышит.

Забродин улыбнулся и спросил неожиданно:

— Сколько тебе лет, Веточка?

— Восемнадцать, — без тени кокетства ответила она, не отрывая глаз от цветка, — недавно исполнилось, а тебе?

— Двадцать четыре.

— Ты выглядишь старше.

— А ты моложе.

— Здорово. Обменялись комплиментами.

— Насколько я помню, ты любишь оригинальные комплименты. Расскажи мне, что ты любишь еще?

Рассказать ему?! Рассказать ему, что она любит?!

«Твой взгляд, когда ты смотришь на меня. Твой взгляд, когда ты смотришь в тарелку с рыбой. Твои волосы, растрепанные случайным ветром. Твои губы, выговаривающие французские слова. Твой голос, заинтересованный и ленивый, нежный и безразличный».

Конечно, она ничего этого не сказала. Она просто молча пожала плечами, избегая Алешиных глаз. Потому что боялась, что вынырнуть из их прозрачной глубины будет невозможно.

— Что с тобой?

— Нет. Ничего. Все в порядке.

— Хочешь, прогуляемся? Я покажу тебе город.

— Ты хорошо знаешь Париж?

— Бывал здесь пару раз по заданию. Успел оглядеться.

— А я никогда ничего не успеваю, — призналась она.

— Не огорчайся, еще успеешь. Так что, пойдем? Или все-таки потанцуем?

Не пойдем и не потанцуем. Давай поцелуемся.

Это навязчивая идея, подумала Веточка и все-таки оторвала взгляд от скатерти.

— Закажи еще вина.

— Э… С тобой точно все в порядке?

— Нет, черт возьми! Со мной совсем не все в порядке! Позавчера я завалила выступление, к которому готовилась много месяцев! Вчера я напилась как последняя свинья! Сегодня я сижу в ресторане с человеком, который… Ладно, дело не в этом. Я поругалась со своей подругой и перестала ей доверять. Мои фотографии вот-вот появятся в газетах с обвинительным приговором. Мой тренер состарится, так и не дождавшись, что я стану чемпионкой. И все это ерунда. Главное, что я просто неудачница и трусиха! И дура!

— Что значит дура? — только и спросил Алексей.

— Дура — это я. А я — это дура. Вот.

— Исчерпывающее объяснение.

— Много ты понимаешь. — Вета в последний раз — всхлипнула. — Извини, я еще и плакса ужасная.

— По-моему, тебе просто нравится себя жалеть. Только вот за что? Разве в твоей жизни произошло что-то непоправимое?

— Заткнись, — разозлилась она, — мне нечем оплачивать услуги психоаналитика, так что можешь не надрываться.

Он вдруг расхохотался в полный голос, а отдышавшись, сообщил Веточке:

— Ты просто чудо!

И она снова почувствовала жизнь. Самыми подушечками пальцев. Самыми кончиками волос на голове. И эта жизнь показалась ей прекрасной и удивительной.

— Спасибо, — скромно сказала Вета, — ты тоже ничего.

Он опять засмеялся, его легко было рассмешить, хотя дешевый юмор ему не нравился. Как он сказал? Главное — естественность?

— Ты просто прелесть.

— Предлагаю закончить обмен любезностями, — Веточка постучала вилкой по столу, — и перейти к более серьезным вопросам.

— Например? — заинтересовался Забродин.

Она сделала вид, что задумалась.

— Ты москвич?

— Пока нет, но собираюсь им стать.

— Как? Женишься на столичной даме?

— Вообще-то я женат. И она совсем не столичная дама.

Что это с сердцем? Почему оно бухает словно набат где-то между селезенкой и печенью? В конце концов, кто говорил о том, что Алексею Забродину запрещено быть женатым? Где записано, что он обязан был сидеть и дожидаться Елизавету Титову? Да и вообще, с чего она решила, что у него нет и не было женщин? Бред какой!

— Да что с тобой опять? Ты не любишь женатых мужчин? У тебя такое выражение лица, что я уже начинаю подумывать о разводе.

— При чем здесь ты? — Вета перевела дыхание. — Я просто вспомнила свою любимую кошку.

— Кошку? Ха! И в связи с чем, позволь полюбопытствовать?

— Просто так. Это разве преследуется законом?

— Не знаю… не думаю. Но мне показалось, что мы обсуждаем мою личную жизнь. Я как-то потерял нить беседы…

— Это я виновата. Так ты женат, и детки у вас есть?

— Есть. Алешка. Это сын моего друга.

— То есть? Вы с женой усыновили его?

— Нет, Ленка его сама родила. От Кольки.

Веточка почувствовала, что голова кружится все сильнее и сильнее. Семейное положение Забродина с каждой его фразой усложнялось. Спустя несколько минут общими усилиями выяснили, что ничего противоестественного в ситуации с Алешкой-младшим нет. Журналист дал свое имя женщине, которая родила от его погибшего друга. Так она оказалась социально защищена, и многочисленная родня не доставала Ленку со своими вечными придирками и допросами по поводу женихов.

— В нашем городке не любят матерей-одиночек, — продолжал Леший, — а так мы разведемся, и Ленка со спокойной душой может выйти замуж снова. По-настоящему.

— А у вас, значит, не по-настоящему, — замирая, решила уточнить Вета.

Алексей подмигнул:

— Смотря, что ты под этим подразумеваешь.

— Да мне вообще по фигу, — фыркнула она.

— Поэтому ты меня уже час вопросами мучаешь?

Она обиженно насупилась и запыхтела, намереваясь промолчать всю оставшуюся жизнь. Но не выдержала и снова спросила:

— А ты сам-то по-настоящему жениться не хочешь?

— Пока нет, — хохотнул он, — пока и так хорошо.

— Ты бабник? — строго спросила она.

— Что-то ты очень печешься о моей нравственности. Сама, что ли, рассматриваешь мою кандидатуру? Если что, имей в виду: муж обязан быть опытным и подкованным во всех смыслах. Так что моя распущенность — это только плюс.

Она вспыхнула от возмущения и попыталась оправдаться, но он не дал ей такой возможности.

— Нет, я серьезно говорю. Подумай — и ты поймешь, что я прав. В мужчине обязательно должен присутствовать шарм искусителя. Вкус греха…

— Перестань дурачиться. Я за тебя замуж не собираюсь, не надрывайся.

— Так уж и не собираешься? — подначивал ее Леший.

Веточка помотала головой, боясь, что голос выдаст ее и еще раз соврать не удастся.

— Ладно, а что ты собираешься делать?

— В каком плане?

— В личном. Ты встречаешься с кем-нибудь?

— Конечно. У меня куча кавалеров. — Она небрежно откинула волосы со лба и кокетливо улыбнулась.

— И где же эта твоя куча? Дожидается дома?

— А, по-твоему, они должны мотаться за мной по всему свету?

— Конечно, — убежденно произнес он, — тебя и на минуту оставить одну нельзя. Тут же сбежишь с каким-нибудь журналистом.

— Я не собираюсь с тобой сбегать, — снова возмутилась она.

— Разве я твой единственный знакомый журналист?

— К сожалению, нет, — призналась она, — вашего брата хватает.

— Кстати, почему до сих пор нет ни одного твоего интервью о последнем выступлении?

Веточка вздохнула и невинно пожала плечиками:

— Я скрываюсь. Не хочу об этом говорить. Ты ведь видел тот мой номер?

— Ага. Восхитительно.

— Издеваешься? Я шмякнулась на ковер, будто подстреленная курица! И все из-за этой идиотки Киры!

— Твоей подруги?

— Да, моей идиотки подруги! Хотя нет, конечно, она не такая уж идиотка, просто нервная очень.

— Расскажи мне, как все произошло, — попросил Алексей. И в голосе его прозвучала такая сочувственная, такая искренняя заинтересованность, что Веточка не могла отказать. Она поведала ему все с самого начала: про Макса и Лерку, про города, в которых была и которые не запомнила, про новую квартиру и старого тренера, про выступления и непонятную историю с транквилизаторами, про родителей и бабушку, про Киру и свои травмы, про любимого артиста Миронова и про книжку о вкусной и здоровой пище у себя под подушкой.

Он много спрашивал и уточнял, делал едкие замечания и смеялся, когда она говорила о чем-то забавном. Он был замечательным слушателем. И Веточка никогда бы не замолчала, если бы… если бы события ее жизни внезапно не закончились. Вся ее жизнь уложилась часа в полтора.

— Ты любила этого своего танцора? — хмуро спросил Алексей.

Веточка пожала плечами:

— Наверное. Я была еще очень доверчивой, впечатлительной. Мне достаточно было сказать доброе слово, чтобы я побежала за человеком на край света.

— А сколько, ты говоришь, ему было лет?

— Он был старше меня. Какая разница? Лет на двадцать, кажется.

— Старый пердун! — пробурчал Забродин.

— Что ты там бубнишь?

— Ничего. Хвалю здешнюю кухню всего-навсего. Кстати, здесь варят отличный кофе. Хочешь, попробуем?

Она кивнула, он сделал заказ, и в ожидании кофе они все-таки пошли танцевать.

Веточка оказалась ему по плечо, хотя до сей поры считала себя выше нормы. Все было хорошо, но то, что они вытворяли на площадке, вряд ли можно было назвать танцем. Они топтались на месте, неуклюже и скромно, словно им было мало пространства для маневра. Они словно обнюхивали друг друга, словно приноравливались друг к другу. Его руки едва касались ее талии, ее пальцы едва задевали его плечи, но проникновение взглядов было настолько глубоким, что Веточка чувствовала себя нагишом. И ей это нравилось.

Я распутница, думала она, и развратница. А еще — бесстыжая девка, впрочем, это одно и то же. Интересно, что бы сказала бабушка?

— Бабушка! — вскрикнула Вета неожиданно и громко, заставив Забродина подскочить на месте.

— Так звали твою любимую кошку? — вежливо уточнил он, отодвинувшись от девушки.

— Дурак. Моя бабушка, наверное, сейчас сходит с ума. Я никому не сказала о нашей встрече, и меня, должно быть, считают геройски погибший в сражении с журналистами. Сколько мы тут уже торчим?

— Минут пять.

— Кретин! Я не танцы имею в виду…

— Я перестал тебе нравится, — грустно констатировал Алексей.

— Пожалуйста, прекрати дурачиться. Ты проводишь меня?

Он молча взял ее за руку и повел к их столику.

— Смотри, кофе еще не остыл. Я уверен, с твоей бабушкой ничего не случится, если ты задержишься еще минут на пятнадцать. Ну, пожалуйста!

Знакомые чертики в его глазах упали на колени, умоляя Веточку остаться. Мне ничего с ним не светит, вдруг подумала она. Он наверняка донжуан. А может, просто корчит из себя такого?

— Твое мороженое растаяло. А кстати, тебе разве можно есть мороженое? Я слышал, у гимнасток жесткая диета.

— Раз в год можно позволить себе расслабиться, — еле прошелестела она, ковыряясь ложечкой в блюдце.

Забродин протянул руку и потрепал Веточку по щеке. Словно щенка или любимую игрушку. К черту сравнения!

— Я в порядке, — успокоила она, улыбнувшись.

— Расскажи мне, как ты стала тем, кем стала, — загадочно произнес он.

— А кем я стала, по-твоему?

— Не знаю, — признался он, заглядывая к ней в душу на огонек, — я ничего о тебе не знаю, несмотря на то, что ты, похоже, рассказала мне всю свою жизнь. Что-то в тебе заставляет меня тревожиться.

Ага, я даже знаю что, подумала Вета. Сумасшедшинка в моих зрачках, когда в них отражаются твои глаза.

— Ну что? Как ты пришла в гимнастику?

— А, ты это имел в виду. Я же рассказывала про свое первое выступление…

— А что было до этого?

— Детский сад «Солнышко». А еще раньше — ясли «Ну, погоди».

Алексей сделал вид, что обиделся. И ей пришлось все-таки рассказать о том, как тренер отобрал ее в группу художественной гимнастики, о том, как трудно было вначале заниматься по пять часов в сутки, о своем самом первом выступлении, после которого она познакомилась с Кирой.

— С этой Кирой? — Забродин махнул рукой куда-то в сторону, демонстрируя, что обида его прошла, и он готов слушать дальше.

— Да, с этой самой Кирой, из-за которой я провалила последнее выступление. Ужасно обидно, но другой подруги у меня нет. Разве что бабушка. Бабушка Тома!

— Подожди. Скоро пойдем, хотя мне так не хочется расставаться с тобой. — Он снова провел пальцами по ее щеке, и Вета приготовилась стать счастливой, но поцелуя не последовало.

— Ты любишь свою Ленку? — вдруг спросила она, стараясь не потерять при этом собственного достоинства.

— Как друга. А что?

— А девушка у тебя есть? Постоянная?

Снова вынырнули чертенята, и серьезности в его лице как не бывало. Веточка подумала, что следовало отрезать себе язык еще утром.

— Эта вакансия свободна, — стараясь не рассмеяться, сказал он, — хочешь пройти отборочный тур?

— Иди к черту! — Она вскочила. — Я просто поддерживала разговор.

— Спокойно, я тоже просто внес свою лепту. Юмор заразителен. Прошу прощения.

Он был похож сейчас на вчерашнего кривляку, забавного мальчишку, застигнутого врасплох за кражей леденцов из буфета.

Вета сжалилась над мальчишкой и снова присела.

— Давай не будем переходить на личности.

— Ага, побеседуем о погоде, — предложил он, — или о политике.

Они уставились друг на друга в молчании.

— Пожалуй, тебе действительно пора, — вдруг, сказал Алексей. И черти в его глазах безнадежно пошли ко дну. Голубая лагуна затянулась тиной. Запахло безнадежностью.

— Я могу еще задержаться, — отчаянно предложила Вета.

Он покачал головой.

— Уже поздно. Тебя ищут и наверняка беспокоятся.

Они вышли из ресторана, словно чужие, стараясь не касаться друг друга ни жестом, ни взглядом. Взяли такси. Шофер включил радио на полную мощность, видимо решив, что парочка на заднем сиденье собирается целоваться. Но они всю дорогу внимательно слушали Патрисию Каас, отвернувшись каждый в свое окно.

— А где ты живешь? — спросила Вета, когда они зашли в гостиницу.

— У друга. Он эмигрант, снимает небольшую квартирку в пригороде.

— Как ты доберешься? Ой, ты и вчера ушел поздно! Алеша, так нельзя!

Она не заметила, что впервые назвала его по имени. Но на губах стало сладко и тяжело, будто от поцелуя. Быть может, он все-таки поцелует ее на прощание? И вообще, как она отпустит его в двенадцать часов ночи?

— Оставайся, Алеша. Пойдем, я поговорю с портье.

— Не нужно. Со мной все будет в порядке. Мне подняться с тобой? Наверное, надо поговорить с твоей бабушкой?

— Нет, это ни к чему, я сама все объясню…

— Тогда спокойной ночи, Веточка. — Он повернулся, сделал шаг к двери.

— Алеша?

Она увидела его глаза далеко-далеко, и они были похожи на маленькие озера, которые вот-вот исчезнут с горизонта, потому что у ее корабля слишком быстрый ход. Или это его корабль?

— Все-таки у тебя забавное имя. И очень тебе идет, — сказал он и исчез, растворился в большом городе.

В номере Веточки горел свет. Но она даже не удивилась этому, толкнула дверь и увидела в кресле Киру. Подруга дремала, уютно свернувшись калачиком.

— А, явилась. — Она приоткрыла глаза и зевнула. — Ну, рассказывай.

— Да нечего рассказывать, — отмахнулась Веточка, переодеваясь в халат.

— Эй, ты что? Я тебя тут, значит, прикрываю, как могу, распинаюсь перед Томочкой и остальными. Можно сказать, грудью стою! А ты ничего не собираешься мне рассказывать? Это черная неблагодарность. Как его зовут?

Вета на секунду закрыла глаза:

— Алеша…

— Фамилия? — продолжала допрос Кира. — Отчество? Размер зарплаты? Семейное положение? Форма пениса?

— Заткнись, а? — попросила Вета.

— Стало быть, побоку уже и Валера? — Кира нахмурилась. — Опять же Максим будет страдать.

Гимнастка бросила на подругу усталый взгляд.

— Бабушка очень волновалась?

— А чего ей волноваться? — быстро переключилась Кира. — Ты же, натурально, вымоталась за эти дни, вот и ушла спать в наш номер. А потом якобы перебралась сюда, пока мы все ходили играть в автоматы. Сейчас я с тобой сижу и болтаю. Правдоподобно?

Веточка, разбирая постель, кивнула.

— Спасибо, ты меня очень выручила.

— Слушай, да что с тобой? Неужели из-за мужика так убиваешься? Может, я Максу позвоню?

— Достала ты меня со своим Максом, — вспылила Веточка и потянулась за сигаретами, — такое ощущение, что он тебя загипнотизировал!

Кира хохотнула и тоже закурила, устраиваясь поудобнее в кресле, будто собиралась остаться здесь до скончания века.

— Ты что, спать не собираешься?

— Не уйду, пока ты мне все не расскажешь, — заявила подруга и нагло выпустила дым прямо Вете в лицо.

Та закашлялась и рассмеялась одновременно. Все-таки Кира есть Кира, ничто ее не изменит.

— Я ведь переживаю, — пожаловалась подруга.

— Из-за моего неудачного свидания?

— А оно было неудачным? — Ноздри Киры хищно раздулись, почуяв добычу. — Морду бить будем!

— Ты еще скажи, Максима вызовем, — усмехнулась Веточка.

— А что? Это ценная мысль, хотя я подозреваю, что он и так где-то рядом околачивается. Денег ведь куры не клюют, почему бы не помотаться за любимой женщиной по белу свету? Тебя это не впечатляет?

— Ни капельки, — убежденно ответила Вета, — слушай, открой форточку, мы тут надымили!

Кира послушно потрусила к окну, что-то ворча себе под нос.

— Ты не уходи от ответа! — заявила она, снова устраиваясь в кресле. — Где? С кем? И самое главное — зачем?

Было легче рассказать, чем устоять перед таким натиском, и Веточка вкратце изложила недавние события.

— Забродин?! — вскинула брови подруга, услышав фамилию Леши. — Это который журналист?

— Наверное, — пожала Вета плечами, — а что?

— Тот еще тип, настоящий папарацци. Сотрудничает с несколькими желтыми изданиями. — Тут Кира закрыла глаза и тонким голосом продолжала вещать: — Красивый блондин со странными глазами, воспитан, упитан, строен, ездит на «Жигулях», но может позволить себе и «гранд-чероки».

Веточка спокойно раздавила окурок в пепельнице и взглянула на подругу внимательно и осторожно, словно боялась испачкаться.

— Ты это на ходу выдумала?

— Веточка! — Кира укоризненно покачала головой. — Это известно каждому нормальному человеку, который хоть иногда читает газеты и смотрит ТВ. Твой новый хахаль достаточно засветился на всяких разных столичных тусовках. Хотя числится в штате какой-то провинциальной газеты.

— С ума сойти, такое впечатление, что ты работаешь на разведку!

— Вета, — уже строго произнесла подруга, — мой долг предупредить тебя. И потом, раскрой глаза, каждый журналист стремится к славе, а значит, как можно чаще бывает на публике и выпендривается.

Подруги немного поспорили на этот счет, хотя Веточке было глубоко безразлично, чем занимается Алексей и зачем он это делает. С другой стороны, в словах Киры она уловила явный намек на то, что журналист пригласил ее в ресторан не как женщину, а прежде всего как гимнастку. Пусть это были только слова рассерженной и обеспокоенной подруги, но они по-настоящему задели Веточку. Когда Кира наконец ушла, девушка завернулась в одеяло с твердым намерением немедленно уснуть. Но не тут-то было. Всю ночь она проворочалась, вспоминая каждый взгляд, каждое слово Алексея. Что за ними стояло? Зачем он пригласил ее в ресторан? Зачем подарил кактус, который теперь нашел себе тихую обитель среди самых дорогих ее сердцу вещей? Зачем танцевал? Зачем провожал?

Это было просто свидание, успокаивала себя Вета, накануне мы понравились друг другу, и было вполне естественным продолжить знакомство. Просто тот, кого она полюбила, оказался предприимчивым и шустрым парнем, пять минут болтовни — а следующим вечером уже полная программа охмурения. Или он не охмурял ее? Тогда что это было? Иногда Веточке казалось, что Алексей с трудом сдерживается, чтобы не поцеловать ее. Странно, зачем сдерживаться? Иногда она натыкалась на его безразличный, холодный взгляд и думала с ужасом, что он никогда не полюбит ее. Ведь она не может его заставить, не так ли? Или может? Почему только мужчинам дозволено завоевывать, добиваться, соблазнять?

Если это правило, то Вета просто-напросто его нарушит!

Она даже зажмурилась от своих мыслей, не решаясь додумать их до конца. Но утром, когда сползла с постели, пошлепала в душ и свежим взглядом посмотрела на мир за окном, ночные размышления уже не казались ей ни странными, ни вызывающими. Она будет бороться за свое счастье, будет бороться и победит. Стук в дверь напомнил Веточке, что у нее есть верные советчики и друзья. Она ожидала увидеть Киру, с которой не слишком вежливо рассталась вчера, но которую сегодня была бы рада выслушать только потому, что у нее был принципиально другой взгляд на вещи. Однако за дверью оказался Борис Аркадьевич, размахивающий газетой.

— Какого черта! Что все это значит?! — Брызжа слюной, тренер залетел в номер и принялся нарезать круги по комнате. — Это неслыханно! Какой позор, какая наглость! Ты читала это? — Он бросил на кровать газету, измятую и порванную в нескольких местах. — Так почитай!

Веточка, совершенно ошеломленная его натиском, не сразу поняла, чего от нее хотят. Потом все-таки скосила глаза на газету и увидела свою фотографию, сделанную во время последнего выступления. Текст под ней был французский.

— И как это читать?

— А и не надо читать, — противореча сам себе, выкрикнул Борис Аркадьевич, — я сам тебе все расскажу. Мне портье перевел все до строчки.

— Разве портье знает русский? — удивилась Веточка.

— Мы с ним нашли общий язык, — уклончиво ответил Руденко, — и он мне доступно объяснил, какими словами тебя называют парижские писаки.

— И какими же? — Веточка усмехнулась, все еще не теряя бодрого расположения духа.

— Вот, смотри. Они пишут, что ты шляешься по ресторанам с русским папарацци, а уважаемые журналисты не могут добиться от тебя ни минуты внимания. Тяга к соотечественникам кажется вполне понятной, но зачем же тогда строить из себя недотрогу, спрашивает некий мсье Ж. Дюрей. Этот самый Дюрей предполагает даже, что с журналистом вас связывают нежные чувства и твое падение на последних соревнованиях можно объяснить только интересным положением, в которое тебя поставил этот твой друг. Понимаешь, о чем я?

Веточка сидела с приоткрытым от изумления ртом. — Вы уверены, что там написано именно так?

— Уверен, — отрезал Руденко и перевернул страницу, — вот, полюбуйся.

Фотография была большой и четкой. Здесь она была запечатлена не одна. Искусный фотограф поймал тот момент в ресторане, когда Забродин прикоснулся к лицу девушки. Затаив дыхание, она вглядывалась теперь в фото, любуясь четким профилем любимого и выражением бесконечной нежности в его глазах. Неужели он действительно так смотрел на нее?

— О чем ты думаешь? — спросил проницательный Борис Аркадьевич. — Ты можешь, в конце концов, объяснить мне, что происходит? Кто это?

— Алексей Забродин, журналист, — послушно ответила Вета.

— Журналист?! Так это правда? — Тренер, казалось, сейчас задохнется от возмущения.

— А что такого? Я поужинала с ним. Но не как с журналистом, если вас это волнует…

— Меня уже ничего не волнует, милочка моя! — заорал Руденко на всю гостиницу. — Я просто отказываюсь понимать что-либо и волноваться из-за этого не собираюсь.

Раздался стук в дверь, и тут же в комнату влетела Лариса Евгеньевна.

— Ты здесь, Боря? — на всякий случай уточнила она, глядя на мужа. — Ты, главное, не беспокойся, у тебя сердце. Веточка, здравствуй, милая, ты уже в курсе? Не надо паниковать, главное, держать себя в руках, слышите? Это всего-навсего провокация, грубая и топорная.

— Погоди ты, Лара, — устало поморщился Борис Аркадьевич, — Веточка на самом деле там была. И встречалась с этим журналистом. Все правда.

Лариса Евгеньевна заполошенно переводила взгляд с девушки на супруга и обратно. Потом присела на краешек кресла и чинно сложила руки на коленях.

— Ну и что? — произнесла она, помолчав. — Это не катастрофа, в конце концов. Ты давала интервью? — обратилась она к Вете.

— В том-то и дело, что нет, — обрадовалась та, — у нас было свидание, обыкновенное свидание. А все эти домыслы парижских писак ничего не значат. Я знакома с Алешей два дня, и мы просто общались все это время. Как друзья.

На последнем слове она немного запнулась, но довела все-таки свою мысль до конца. И выжидающе уставилась на тренера. Тот снова нервно заходил по комнате, взъерошивая пятерней волосы.

— Ладно, ладно. Будем считать, что ничего страшного не произошло. Не очень приятно, но, в конце концов, в статье нет, ни одного твоего слова. Это не интервью, а просто грязные предположения. Так?

Женщины кивнули. И Лариса строго посмотрела на Веточку.

— Стало быть, ты нам вчера наврала и отправилась на встречу со своим ухажером? — спросила она, гневно раздувая ноздри. — Ты видишь, чем заканчиваются подобные выходки? Были бы мы в курсе…

— И что бы изменилось? — грустно поинтересовалась Вета, не отводя взгляд.

Супруги переглянулись и были вынуждены признать, что ничего.

— Бабушка, конечно, тоже не в курсе? — продолжила Лариса допрос с воспитательной целью.

Веточка только покачала головой, в глазах у нее при всем желании нельзя было отыскать ни капли раскаяния.

Тамара Ивановна, зайдя в номер к внучке, обнаружила немую сцену. Супруги Руденко скорбно смотрели на девушку, которая, скрестив ноги, сидела на кровати с безразличным выражением лица.

— Поминки по нравственности? — деловито осведомилась бабушка.

— Не богохульствуй, — огрызнулся тренер.

— Ты уже в курсе? — встрепенулась Лариса Евгеньевна. — Откуда знаешь?

— Фотографию видела. — Бабушка мечтательно вздохнула. — Эх, молодость, так хорошо выглядеть после неудачного выступления и пьяной вечеринки — это надо уметь!

Веточка молчала, понимая, что камни летят в ее огород. Тамара Ивановна даже не смотрела в ее сторону, демонстрируя, что до внучки ей нет никакого дела, раз та не соизволила даже предупредить бабушку о своих планах.

— Я, собственно, тебя искала, — обратилась она к Ларисе, — мы же собирались в музей…

— Тома! — Руденко удивленно вскинула брови, не давая подруге договорить. — Какой музей? Ты видишь, что происходит?

— А что, собственно, происходит? — принимая удивленный вид, спросила Тамара Ивановна и, не дождавшись ответа, закончила сама. — Обыкновенный треп. Стоит ли тратить нервы из-за этого, Ларочка?

В номере воцарилась тишина, а потом заговорили все разом, пытаясь убедить себя и друг друга, что бабушка Веты права. Поводов для беспокойства нет. И остается надеяться, что не будет. Мало-помалу в это поверили все присутствующие, но тут прибыла Кира, которую сначала посвятили в курс дела, а потом в течение получаса успокаивали. Она снова казнила себя: очевидно, роль великомученицы, виноватой сразу во всех смертных грехах, давно пришлась ей по душе. Ее жалели и уговаривали не искупать свою вину кровью и, в конце концов, сошлись на том, что в случившемся есть доля вины каждого. Теперь у любого из присутствующих появился повод постучать себе в грудь кулаком. Только Веточка, кажется, не вдохновилась этой идей, она вообще была далеко отсюда. Она думала только о том, где найти Алексея. Вопрос «зачем?» не приходил ей в голову, а если бы и пришел, ее любящее сердце отыскало бы сотни ответов на него.

Сквозь туман грустных мыслей и смелых предположений она услышала что-то насчет возвращения домой. Какие-то билеты, самолеты, пара суток в столице.

— О чем это вы?

На Веточку посмотрели сочувственно, Руденко даже крякнул от жалости.

— Эк тебя этот журналист! До сих пор в облаках витаешь?

— Какие облака? — возмутилась Вета и покраснела.

— Кучковые, — хмыкнула бабушка, все еще обижаясь на скрытность внучки, — мы вообще-то говорили об отъезде, который намечен на завтра.

— На завтра?! — Вета побледнела, потом снова покраснела. — Как на завтра? Какое же сегодня число?

Кира показала ей на пальцах и, выразительно покачав головой, пожурила:

— Да ты действительно голову потеряла, подруга! Разве так можно?

Но Веточке было глубоко наплевать, можно или нельзя. Одна-единственная внятная мысль стучала в висках, будто похоронный марш. «Я никогда его не увижу!» Она сжала ладони в кулак, будто готовясь к схватке с самой судьбой, и выскочила в коридор. Вдогонку понеслись какие-то выкрики: вопросы, просьбы, обвинения. Но они уже не волновали Веточку.

…Этот вечер она вспоминала потом с огромным трудом. Были немноголюдные, ярко освещенные улицы, слякоть под ногами, чьи-то участливые лица. Вернувшись в гостиницу, она застала в номере бабушку. Тамара Ивановна посоветовала ей не дурить и складывать вещи, мимоходом пытаясь выяснить подробности «роковой» любви. Вета отмалчивалась. Завтрашний самолет стоял перед глазами, и это видение хотелось смахнуть, как надоедливую черную мушку. Бабушка ушла, так ничего и, не добившись, а Веточка просидела всю ночь в кресле, укрывшись своим отчаянием от всего мира.

Она почему-то ждала, что он примчится в аэропорт, хотя разум подсказывал, что Алексей не мог знать об ее отъезде.

Она ежесекундно оглядывалась, и Руденко пришлось буквально на себе тащить ее в самолет. Тогда она стала присматриваться к пассажирам, уверенная, что Забродин где-то среди них. Быть может, переодетый вот в эту тучную тетку с бородавками? Или в этого усатого господина, прикрывающего газетой зевки?

Самолет взлетел, и Веточке показалось, что внутри у нее что-то лопнуло. Но она не могла, не хотела верить в то, что подстроила ей судьба. Всего только два дня назад она была счастлива! А теперь от этого счастья остались одни воспоминания. Нет, не могла она с этим смириться. Не могла! Не собиралась!

Почему-то и в московском аэропорту она продолжала оглядываться. И было уже наплевать на реакцию тренера, на колкие замечания бабушки и сочувственные взгляды Киры и Ларисы Евгеньевны. Но внешний мир не желал отпускать Веточку, и ей пришлось вырваться из горько-сладких грез, когда по дороге в столичную гостиницу Руденко раскрыл какую-то популярную газету.

Вету ткнули в бок пару раз, прежде чем она поняла, что от нее требуют внимания. Материал о гимнастке Елизавете Титовой занимал целую полосу. Маленький снимок в углу был сделан, по всей вероятности, несколько лет назад на одной из тренировок. Такси трясло и подбрасывало, буквы прыгали перед глазами, и Веточка с трудом разбирала текст. К тому же вокруг орали наперебой тренер, бабушка и Лариса с Кирой. Некоторые места в интервью зачитывали вслух. К середине материала Веточка стала судорожно соображать, кто ее мог так подставить. Такси остановилось, и вся компания, не переставая жестикулировать и громко возмущаться, вывалилась на площадь перед гостиницей. Газету едва не разорвали на части, и Веточка, не выдержав, бросилась к ближайшему киоску, где купила еще пару номеров.

— Ты что-то подозрительно спокойна, — поразилась Тамара Ивановна, когда внучка протянула каждому по экземпляру.

— Мне кажется, здесь слишком много подробностей, о которых знают только близкие. — И Вета почему-то покосилась на Киру.

Та встрепенулась:

— Ты с ума сошла, не смотри так на меня.

— Кирюша, только тебе известно, как я называла Макса в наши лучшие времена. Этого домашнего прозвища никто больше не слышал.

— Там и это есть?! — поразился Руденко. — Я еще не дочитал…

— Да подожди, — ткнула его в бок жена, не отрывая взгляда от Киры, — сейчас важнее другое.

— Вы что? Вы серьезно? — залепетала Кира, оглядывая присутствующих. — Я ничего не знаю, Вета. Неужели ты мне не веришь?

— Я верю своим глазам, — не очень уверенно произнесла та, — кто знал о том, почему мы с Максом разошлись? Кто знал, как на самом деле я «вышла» на Бориса Аркадьевича? А мое первое неудачное выступление, когда мы с тобой познакомились? А Лерка, которого ты терпеть не могла? А транки? А «скорая помощь»?

Вокруг Киры образовалась пустота, каждый сделал шаг назад и теперь выжидающе смотрел на девушку. Только Веточка устало прикрыла глаза, стараясь не расплакаться.

— А может быть, это сам Максим? — робко предположила Лариса Евгеньевна.

Кира бросила на нее благодарный взгляд, но тут, же отрицательно покачала головой:

— Макс не мог этого сделать. Правда, у него были подобные мысли. — На этих словах Вета встрепенулась и удивленно взглянула на подругу, недоумевая, откуда той известны мысли хореографа. — Да, он хотел полить тебя грязью в прессе, но его признания были никому не интересны. На тот период ты была в забвении, как ты знаешь, слава мимолетна, и тебя успели забыть после триумфального выступления в Гаване. Так, что Макса отправили подальше с его воспоминаниями и жаждой мести.

— Он хотел мне отомстить? — удивилась Вета. — За что?

Кира неспешно закурила, руки ее немного подрагивали, но голос прозвучал вполне спокойно. Для подозреваемой в предательстве она выглядела слишком озабоченной и серьезной.

— Ты для него очень много значишь, Веточка. И он на все готов, чтобы тебя вернуть. У него это не получается, он бесится и начинает делать глупости. Мстить, например. За свое одиночество, за твой успех. Он больше всего на свете мечтает, чтобы ты ушла из спорта. Да ты знаешь. — Кира махнула рукой и, глубоко затянувшись, продолжила: — Ему очень хотелось опорочить тебя, чтобы гимнастика стала для тебя недосягаемой. Но, как видишь, его усилия никому не понадобились…

— Постой, — перебил Руденко, — но ведь он мог обратиться в газеты сейчас, когда Веточкой снова все заинтересовались из-за этого падения. Слишком много людей видели ее перекошенную физиономию, чтобы понять, что тут дело нечисто.

— Господи, — раздался вдруг вопль бабушки, — сколько можно тут торчать. А потом они удивляются, откуда что известно. Пойдемте-ка!

Это была здравая мысль, обсуждение статьи на улице могло обернуться еще одной статьей. Компания быстренько зарегистрировалась в гостинице, где для всех были забронированы номера, и, поднявшись на нужный этаж, все втиснулись в одну комнату.

— Может быть, кофе закажем? — предложила Тамара Ивановна, но никто не отреагировал, продолжая чтение и время от времени вздыхая. — Так как насчет кофе?

— Так как насчет Максима?

Вопросы бабушки и Руденко прозвучали одновременно, и они уставились друг на друга в борьбе за лидерство.

— Давай свое кофе, — скрипнув зубами, сказал тренер, — и все-таки…

— Свой, — мило улыбаясь, поправила Тамара Ивановна, сбивая с толку Руденко.

Готовую вспыхнуть ссору предотвратила Веточка, недоуменно заметив:

— Это не Макс.

— В каком смысле? — набросились на нее. — Где ты это прочла?

— Нигде. Просто Макс не мог знать о том, почему я упала.

Все взгляды устремились к креслу, в котором устроилась Кира.

— Там и об этом написано? — спокойно поинтересовалась та.

— Да, черным по белому. — Сдерживаясь из последних сил, Веточка указала несколько предложений, которые поведали читателям о печальной случайности, помешавшей Титовой стать чемпионкой.

— Ну и ну, — вымолвил Руденко, — мало того, что в контексте с Максимом тебя обзывают перезревшей Лолитой, так тут вообще сравнивают с дойной коровой и подопытным кроликом твоей подруги. Кира, ты что, так им и заявила? Мол, ставлю эксперименты на конечностях Титовой?

Все заулыбались, понимая, что это нелепо, так же как предположительное сотрудничество Киры с прессой. Однако Веточка не спешила соглашаться со всеми. Бедняжке было легче обвинить подругу, чем искать неизвестных, осведомленных так подробно о жизни гимнастки. К тому же и конец статьи указывал на Киру. Только она могла рассказать журналистам об идее всего выступления и планах Веточки на будущее, только с ней это обсуждала «художница». Вот, даже автор статьи, какой-то Алексей Тобольский, подчеркнул, что у гимнастки нет, кроме Киры, близких друзей. И почему-то упомянул бабушку… И почему-то Алексей… Комната поплыла у Веты перед глазами. Словно с того света прозвучал голос Руденко, буквально озвучивший ее страшные подозрения.

— А не мог это твой журналист устроить? — вслух размышлял Борис Аркадьевич. — Ну, тот с которым ты ужинала в Париже, тайком от нас, негодяйка!

— Боря, девочке и так досталось!

— Ну, извините, это дела не меняет. О чем вы говорили с ним, Веточка? Вета! Вета, ты меня слышишь?

Девушка покачивалась, будто болванчик на краю кровати. Все сошлось у нее в голове. Материал, оформленный как интервью, на самом деле таковым и являлся. Правда, только интервьюер знал об этом, а героиня статьи, ничего не подозревая, пила вино и млела от взгляда светло-голубых глаз.

«Ты мне интересна. Мне приятно на тебя смотреть».

«Ты просто прелесть».

«Разве в твоей жизни случилось что-то непоправимое?»

«Расскажи мне, как все произошло?»

«Ты любила этого своего танцора?… Он был старше тебя?… Как ты пришла в гимнастику?»

Вопросы, бесконечные вопросы, ответы на которые были интересны не ему, а его газете. Будь она проклята! Будь все проклято!

Она не заметила, как искусала в кровь губы и расцарапала нервными пальцами кожу на запястьях. Тренеру пришлось дать ей пару пощечин, прежде чем Веточка вынырнула из воспоминаний и смогла разговаривать и отвечать на вопросы. Снова вопросы.

… - Он не мог этого сделать…

Она шептала это ночью, когда уснули рядом Кира и бабушка.

— Он не мог этого сделать…

С этими словами она встретила рассвет.

Веточка хотела плакать, но вместо этого все жестче сжимала маленькие кулачки. Отчаяние, которое принесла ей неожиданная боль, уже прошло. Все, что осталось у Веты, — это ярость, ярость любящей женщины, которую предали ради своей карьеры, с профессиональным мастерством выцарапывая из ее жизни самые лакомые кусочки, чтобы потом поделиться ими с любопытствующими. В голове у Веточки все настолько перепуталось, что она уже не понимала, жалко ли ей свою репутацию или того, что именно Забродин (или Тобольский!) эту репутацию испортил. Она знала одно: они еще встретятся! А до этого ей нужно холить и лелеять свою яростное желание сразиться с ним, иначе он выкрутит ей руки ее же любовью и снова просто использует на свое усмотрение.

— Я остаюсь в Москве, — объявила Веточка за завтраком, и четыре пары глаз уставились на нее, ожидая объяснений.

Первым молчания не выдержал Руденко.

— Вообще-то меньше чем через месяц чемпионат мира. Я думал, ты все еще гимнастка…

Странно, но голос его звучал не угрожающе, не обиженно, а скорее устало. И Веточке на миг стало стыдно, но только на миг. Снова от нее чего-то ждали, снова она должна была отвечать чьим-то требованиям, уговорам, просьбам. Да, она сама выбрала этот путь, да, спортсмен обязан соблюдать дисциплину и подчиняться тренеру, иначе нельзя. Но совсем неожиданно Вета почувствовала себя женщиной, сначала — женщиной и только потом — гимнасткой. Прежде в ее сознании это было неделимо, теперь женское начало в ней заговорило требовательно, даже властно. Сейчас Веточке было наплевать на соревнования, на тренировки, на разочарования Руденко и осуждающие взгляды Ларисы и бабушки. Сейчас Веточка хотела, чтобы все оставили ее в покое и дали возможность разобраться в самой себе. Решение остаться в Москве было неожиданным, но никто уже не смог бы ее переубедить, несмотря на то что она не знала, чем будет заниматься в столице. Искать Алексея? Искать истину? Искать свое счастье? Скорее всего, Вета просто хотела побыть одна.

— Я буду заниматься, я вам обещаю, Борис Аркадьевич, — сказала она, подумав, — я уже слишком втянулась в это дело. И в дождь, и в снег, и с температурой сорок. Когда у тебя прекрасное настроение и когда тебя предал близкий человек. Неизменные три-четыре часа на ковре.

Она произнесла это так спокойно, так равнодушно, что всем стало жутко. Но Веточка не стремилась разжалобить или поразить кого бы то ни было, люди, сидевшие с ней за одним столиком, были близкими друзьями, и все они в какой-то мере имели представление о жизни спортсменов. Однако тон Веточки заставил их напрячься.

— Ты так сказала об этом, словно кто-то всю жизнь заставлял тебя заниматься гимнастикой, — заметила Кира.

— Нет, что ты. Просто сейчас получается, что мои интересы уже не учитываются, если они сталкиваются с моей карьерой.

— А разве твоя карьера — это не твои интересы? — логично поинтересовалась бабушка.

— Да, — Вета вдруг подмигнула ей, словно просила прощения за недавнюю скрытность и отчужденность, — но кому, как не тебе, ба, известно, что жизнь человека не может и не должна ограничиваться карьерой.

Тамара Ивановна улыбнулась в ответ.

— И вообще, — Вета с удовольствием отхлебнула кофе и обвела присутствующих лукавым взглядом, — хватит уже перемалывать мне косточки. Господин Тобольский сделал это вполне профессионально, не оставляя другим ни малейшего шанса переиграть его.

— Это ведь он, да, Веточка? — осторожно уточнила Кира.

— Он, но это не твое дело, — жестко ответила та.

— Мне обидеться? — спросила подруга.

— Тебе помолчать, — сказала Веточка.

— А мне ты слово дашь? — усмехнулся тренер. — Как старшему товарищу?

— Конечно, Борис Аркадьевич.

— Короче, так, милочка, я пока еще твой тренер и поэтому официально заявляю, что ты мне нужна на тренировках. Я твой личный тренер, ты моя личная гимнастка. Подожди, не перебивай! С другой стороны, как я уже сказал, мы с тобой друзья. И я по-дружески, от всей души желаю тебе счастья. Если тебе для этого необходимо остаться в Москве и отыскать этого злосчастного писаку, чтобы оторвать ему голову, я не против. К тому же это твое личное дело. Но обещай мне помнить о соревнованиях…

— Боря, — прервала его супруга, — вы что, все не понимаете, она ведь не сможет в таком состоянии ни тренироваться, ни выступать!

— Сможет, — твердо сказал Руденко, — если захочет.

— Захочу, — сказала Вета, — но пока у меня другой интерес.

Утром она провожала их на поезд. Бабушка оставила ей немного денег, и Веточка решила, что может позволить себе жить в гостинице от силы еще пару суток. Потом средств ей хватит разве что на угол в коммуналке. Поэтому прямо с вокзала она поехала к троюродной тетушке отца, грозной старушке, которую изредка навещала во время своих приездов в столицу. Судя по предыдущим визитам, тетя Галя внучатой племяннице была рада исключительно из-за гостинцев и явно не намеревалась терпеть ее дольше нескольких часов. Это была сухая, высокая женщина с вечным подозрением в глазах. Из рассказов отца Веточка знала, что Галину Сергеевну в молодости бросил жених, сбежав буквально за день до свадьбы, и с тех пор она так и не смогла снова научиться доверять людям, жила очень замкнуто и не любила неожиданностей. Обычно перед визитом к ней Вета звонила и предупреждала, когда приедет и что привезет. Сейчас девушка не особо рассчитывала, что тетя Галя отойдет от своих принципов и разрешит племяннице некоторое время пожить у нее. Веточка решила поехать к ней немедля, чтобы скорее в этом убедиться и не разочаровываться потом. Она отрезала себе пути к отступлению.

— Почему без звонка? — строго, как и ожидала гимнастка, встретила ее родственница.

— Я прямо с вокзала, не смогла позвонить. Смотрите, тетя Галя, тут вам от папы подарки, — не моргнув соврала Веточка, доставая из сумки только что купленные конфеты, ажурный платок и несколько детективов, которые оставались единственной страстью пожилой женщины на протяжении многих лет.

— И куда его носить буду? — притворно заворчала старуха, разглядывая платок, остальные гостинцы она быстренько упрятала в шкаф.

— Ну, может быть, пригодится. Давайте я вас в театр свожу…

— Что я, собачка, что ли? — обиженно поджала губы Галина Сергеевна. — Сводит она меня, ишь чего! Да и не люблю я театров, у меня телевизор есть. Ты проходи, ладно уж, чай сейчас поставлю.

Веточка оказалась в кухне, где за последние двадцать лет ничего не менялось, даже расположение салфеток на столе.

— Тетечка Галечка, — запела Вета, когда старушку немного разморило от чая, — а можно вас спросить?

— Спроси, чего ж не спросить! Вот только отвечу ли…

— Вы мое выступление видели?

— А чего там смотреть? С мячиком ты скакала, мне понравилось, а вот кады с тряпочкой вышла, по другому каналу детектив начинался, я переключила. — Тетя Галя отхлебнула еще чая и мечтательно закрыла глаза. — Пуаро в этой серии искал убийцу на…

Веточке пришлось выслушать, кого и зачем искал знаменитый сыщик, и она уже пожалела, что задала свой вопрос для завязки беседы. Беседы не получилось, но вскоре тетя Галя все-таки выдохлась. Веточке пора было уходить или начать уговаривать старуху пустить ее на постой.

— Тетечка Галечка, — снова сладко запела она.

— Чего это ты все «тетечка» да «тетечка»? — подозрительно сощурилась та. — Или надо чего?

— Надо, — решила сознаться Вета, — мне пожить у вас надо, больше идти не к кому.

— Еще чего! — взмахнула костлявыми руками старуха, — а гостиницы на что?

— Так денег нет, — вздохнула Веточка, — да вы не волнуйтесь, я всего на недельку.

— Будешь тут мельтешить, — нахмурилась тетя Галя, — ладно бы у меня хоромы были. А то ведь одна комнатенка.

— Я в кухне спать могу, — быстро сказала Вета, но тут старуха просто взбеленилась:

— В кухне?! На плите, что ли, или в раковине? Нет уж, дорогая моя, раскладушки у меня нет, да и вообще это дурацкая идея. Надеюсь, не твой папаша придумал?

— Нет, папа не в курсе. У меня просто деньги закончились, а просить у родителей неудобно.

Вот это замечание произвело на тетю Галю благоприятное впечатление, сама она была жутко экономной и, хотя пенсию имела очень приличную, ничего лишнего себе не позволяла, откладывая на черный день. Вместе с тем считала нынешнюю молодежь бессовестными иждивенцами и вымогателями, поэтому поведение Веты одобрила.

— Вот что, дорогуша, я тебя оставить не могу и не хочу. Но ты права, денежки экономить надо, а не по гостиницам рассиживать. Есть у меня знакомая, она комнатенку сдает за сущие пустяки. Если сейчас не занята, я тебя к ней отправлю, а если уже кто-то живет, придется тебе домой ехать. Ты, вообще, по какой надобности-то здесь?

— Тренируюсь, — кротко пояснила Вета.

— На Красной площади, что ли? — съязвила тетя Галя. — Ладно, сиди, сейчас позвоню Лидочке.

Лидочка эта работала почтальоном и была чуть ли не единственным человеком,’ с кем Галина Сергеевна общалась.

Пока тетушка разговаривала по телефону в комнате, Веточка бездумно смотрела в окно, на всякий случай скрестив пальцы. Удача была ей сейчас просто необходима.

Переговоры закончились, и тетя Галя появилась на кухне, сдержанно улыбаясь своему благородству. Через миг Веточка висела у нее на шее, благодаря за проявленную заботу и весело дрыгая ногами. Не привыкшая к такому обращению, Галина Сергеевна малость опешила и, когда девушка отлепилась от нее, снисходительно пробурчала:

— Чего ты, такая лошадь, а прыгаешь! Иди уж, вот адрес, это недалеко.

— Я забегу еще, ладно? — весело крикнула уже из коридора Вета.

— Забегай, чего не забежать. Только больше не брыкайся. И целоваться я не люблю, — добавила недовольно тетя Галя, вытирая щеку, пострадавшую от телячьих нежностей племянницы.

Лидочка оказалась женщиной неопределенного возраста, румяной и очень полной. Она встретила Вету в мятом халате, с туркой в руках.

— Заходи быстрее, сейчас кофе будем пить. Тебя Лизой зовут, да? А меня Лидой, почти тезки. — От такой радости женщина рассмеялась, демонстрируя прекрасный характер и чуть желтоватые зубы. — Тапки за дверью возьми, — разрешила хозяйка, удаляясь на кухню.

Вета повесила пальто на гвоздик, с превеликим трудом нашла тапки и огляделась. Прихожая была крохотная и темная, зеркало напротив входной двери покрыто пылью.

— Ну, где ты пропала? — нетерпеливо позвала Лида, и Вета послушно шагнула в кухню.

Здесь тоже было сумрачно, но просторно. Маленький стол у окна, холодильник времен Рамзеса II и залитая яичницей плита. Свободного места оставалось так много, что даже хозяйка со своими размерами легко могла здесь повальсировать.

Вета скромно присела за стол и, получив чашку кофе, надолго замолчала. Говорила Лидочка, в этом, скорее всего, ей не нашлось бы равных. В течение получаса Вете стали известны политические и гастрономические пристрастия хозяйки, подробности ее личной жизни, а также последние новости из жизни звезд кино и эстрады. Такая осведомленность немного пугала, но Лидочка быстро раскрыла свой секрет, признавшись, что читает все газеты и журналы. А что еще делать почтальону, с другой стороны? Веточке оставалось только радоваться, что Лида не узнала ее по фотографии в газете или просто не добралась еще до этой статьи. В остальном такое общение ее полностью устраивало: говорить самой не хотелось, а Лидочка не требовала много внимания, ей хватало вздохов и междометий, которые из вежливости девушка издавала время от времени. Вскоре хозяйка вспомнила, зачем, собственно, пожаловала Вета, и ринулась показывать ей квартиру. Комната, которая должна была стать временным пристанищем гимнастки, оказалась самым светлым помещением, что Веточку несказанно порадовало. В остальном отмечался такой же аскетизм и бедность. Кровать с железными набалдашниками, старинный комод и часы с кукушкой.

— Здесь бабуля моя жила, — ласково пояснила хозяйка, — я в память о ней все сохранила, да и жалко нажитое выбрасывать.

«Да-а, — подумала Веточка, — мебелишка дореволюционная, того и гляди развалится».

Словно прочитав ее мысли, Лида принялась убеждать девушку, что это только на вид рухлядь, а простоит еще лет двести, и ничего с ней не сделается. Для наглядности хозяйка попрыгала на кровати, отчего та жалобно скрипнула, но выдержала и даже выгнулась всеми пружинами обратно. Вета достала кошелек.

— Это много, — вдруг ужаснулась хозяйка, когда девушка протянула ей деньги за неделю. — Обычно за месяц я беру половину этой суммы.

— За месяц? — удивилась девушка. — Не знала, что в Москве можно так дешево снять комнату.

— Так у меня же, сама видишь, мебели мало, телевизора нет, холодильник один, от метро далеко. В общем, одни неудобства. Я уж и не зарываюсь.

С каждой минутой Вете все больше нравилась хозяйка и эта нелепая, сумрачная квартира.

— Все-таки возьмите, — сказала она, протягивая деньги, — будете меня еще и кормить, а то я готовить совершенно не умею.

— Тогда давай, я уж тебя откормлю, — обрадовалась Лида, — только не говори мне «вы», ладно? Это я только на вид большая, мне ведь и тридцати еще нет.

— Я думала, тебе вообще двадцать, просто уважение проявляла, — отшутилась Веточка.

Лида выдала ей ключ, и вечером горе-путешественница зашла на почтамт и оттуда послала бабушке и тренеру телеграммы с одинаковым содержанием. «Нашла жилье. Чувствую себя превосходно».

Она на самом деле была в чудесном расположении духа. Чужой город и одиночество отнюдь не пугали ее. Быть может, в ней проснулся авантюризм Тамары Ивановны, которой Веточка так привыкла восхищаться, или это вырвалось на волю извечное стремление к свободе. Да, сейчас она была свободна, свободна от обязательств и ответственности, свободна от комплексов и страхов.

Плана у Веточки не было, зато была цель — конкретная и четкая, единственная на сегодняшний день. Ей нужно найти Алексея.

Но сейчас она просто прогуливалась по столице, вдыхая гарь и копоть огромного города с блаженством тихого провинциала. Ее восхищали бесконечные толпы людей, яркая реклама повсюду, бешеные гонки автомобилей. Раньше Вета не успевала разглядеть ни одной подробности, ни одного штриха в этой картине. Как и все города, Москва ассоциировалась у нее с вокзалами, аэропортами и гостиницами. Теперь у гимнастки была возможность познакомиться с Первопрестольной поближе.

Она шла пешком от Белорусского вокзала и вскоре оказалась перед огромным торговым комплексом, куда с удовольствием заглянула. Здесь было все, начиная от продуктов и заканчивая коллекциями кукол. С торца располагался вход в салон красоты. Не размышляя, Вета открыла и эту дверь.

Цены ее впечатлили, но гораздо больше поразили ее воображение предоставляемые услуги.

— Что значит коррекция глаз? — поинтересовалась она у девушки, скучающей за конторкой.

— А вы оплатите и попробуйте, — схамила та, трезво оценив Веточкино драповое пальто и пальцы с коротко подстриженными ногтями.

— Спасибо, в другой раз. Сегодня я, пожалуй, сделаю это, это и вот это, — Вета ткнула почти наугад в перечень услуг, — проводите меня к мастеру.

Чутким ухом уловив в голосе клиентки повелительные нотки, девица с готовностью выскочила Веточке навстречу.

— Сюда, пожалуйста.

Вета позволила снять с себя пальто и прошла в кабинет, где у раскрытого окна курил молодой парень.

— Извините. — При ее появлении он захлопнул окно и отошел на середину комнаты, прищурив левый глаз. — Сергей, — наконец представился он.

— Лиза, — недоумевая, сказала Веточка и, решив, что здесь принято со всеми дружить и приятельствовать, добавила: — Вета.

— Ну и хорошо, Лиза-Вета, садись. Чего ты хочешь? — Парень немного взбил ее густые волосы наверх, повертел лицо в разные стороны, изучая. — Мерилин Монро я тебе не обещаю, хотя бы потому, что ты смуглая…

— Мне не надо Мерилин, — испугалась Веточка.

— Ладно. Тогда давай искать.

Все люди что-то ищут. Веточка улыбнулась молодому человеку, но тот был уже слишком поглощен процессом поисков и на улыбку не ответил.

Через полтора часа Веточка перестала воспринимать окружающее. Но тут Сергей крутанул ее кресло так, что ей пришлось открыть глаза. Первое, что Вета увидела, была шикарная девица с томным взглядом и вкусными губами. На ее лице не было и следа косметики, все натуральное — смуглая кожа, черные пышные ресницы, брови крыльями ласточек.

— Это… это же я…

— А ты думала, я из тебя папу римского делать буду? — удивился Сергей. — Конечно, ты. Просто немного другая.

— Спасибо. Совсем другая.

Веточка встала и пошатнулась. Ей было тяжело держать себя такую — загадочную, прелестную женщину, опыт в глазах которой смягчался наивностью приоткрытых губ.

— Переоденься только, — посоветовал Сергей, уже теряя к ней интерес, как художник к завершенному творению, — такую красоту нельзя носить в джинсах и свитере. Стиль теряется.

Вета расплатилась, оставив в кошельке лишь несколько банкнот. Покинув салон красоты, она тут же вернулась в торговый центр, где еще в первый раз заметила модный бутик. Десять минут примерки, сиротски опустевший кошелек, и Веточка стала обладательницей стильного кожаного полупальто, костюма-тройки и элегантных сапожек. Вместо сумочки пришлось довольствоваться фирменным пакетом, куда Вета сложила старый наряд. Ей вслед стали оборачиваться и даже пытались флиртовать, но Веточка чувствовала, что это лишь начало. Вечер превращений только набирал обороты. Она вернулась в салон красоты, поразив девочку за стойкой до глубины души, и потребовала парикмахера. Ее снова отвели к Сергею.

— Что, вернулась? — усмехнулся он. — Я так и знал. Очень коротко?

— Так, так и так, — показала Веточка, уже ничему не удивляясь.

Сережа долго возился с ее волосами, но это того стоило. Следующая встреча с зеркалом ознаменовалась потрясенным Веточкиным вздохом. Теперь она себя узнала сразу. Это была та она, какую Вета видела во сне и иногда представляла в смелых мечтах. Это была Женщина, стильная, уверенная, сильная. В каждом ноготке, в каждом волоске ее звучали гордость и бесстрашие.

Неужели это я, засомневалась Веточка, но лишь на секунду. Уже в следующий миг она неспешно рассталась с остатками денег, вышла в зимний московский вечер и тихонько побрела вдоль дороги. В кармане бряцала еще какая-то мелочь, и Веточка решила зайти в кафе.

Здесь играл джаз и пахло настоящим кофе, посетителей было очень мало. Вета села за столик, не обращая ни на кого внимания. Официант подскочил к ней, когда мысль о сигарете еще не совсем оформилась, но пальцы уже теребили пачку.

— Прошу вас, королева. — И крошечное пламя на миг озарило ее лицо.

— Благодарю, кофе, пожалуйста. Черный, без сахара.

Откуда что взялось? Будто всю жизнь она шлялась по барам и бистро в одиночестве, будто всегда была такой — независимой и яркой, будто голос ее создан был для того, чтобы отдавать приказы и милостиво благодарить. Королева?! По крайней мере сейчас она чувствовала себя таковой. Вета не спеша выпила кофе, выкурила еще пару сигарет, ощущая со всех сторон напряженные, восхищенные взгляды.

По дороге к Лидочке она получила несколько предложений смотаться на уикенд за город, два приглашения в ресторан, визитку от какого-то господина на иномарке и влажную розу на длинном стебле, почтительно преподнесенную старым кавказцем. Вечер догорал, и его угольки Веточка хранить не собиралась, хотя бы потому, что пламя ее жизни теперь стало ярче и мощнее само по себе.

Утром Вета долго не могла понять, где находится. В квартире было тихо, и она не сразу догадалась, что Лида уже ушла на работу. Веточка отыскала у хозяйки стопку газет и устроилась за чтением в постели с чашкой кофе. Через пятнадцать минут она знала адреса всех издательств, с которыми сотрудничал господин Тобольский-Забродин.

Веточка приняла душ и в задумчивости уселась перед зеркалом. Ей предстояло повторить чудо, которое совершил Сергей с ее лицом, иначе вчерашний вечер станет просто воспоминанием. До сегодняшнего дня Вета пользовалась косметикой только на соревнованиях, да и то это скорее был грим, необходимый каждому артисту. В тот памятный вечер, когда она собиралась на свидание с журналистом, макияж тоже не удался, так что сегодня Веточку ожидала большая работа. Свое вчерашнее лицо — лицо женщины, уверенной в себе, — она запомнила до мелочей, теперь предстояло самой его возродить.

Короткие мокрые пряди волос были убраны под полотенце. Дрожащая рука обвела контур губ, тонко подчеркнула линию век. В пальцах прибавилось решительности, и одного движения хватило, чтобы придать глазам чуть больше света и глубины. Пока Веточка завтракала, высохли волосы, и теперь она была полностью готова. К чему? Этим вопросом девушка не задавалась.

Перед выходом она тщательно протерла большое зеркало в прихожей и долго разглядывала свое отражение. Стриженый затылок вызывал какое-то чувство незащищенности, а в остальном все казалось прекрасным. Блестящие глаза, на донышке которых таились миллионы загадок и надежд. Чистая, нежная кожа лица, идеально обтягивающая узкий подбородок, высокие скулы, гордый лоб. Жесткие вихры, едва прикрывающие уши. Если чуть дернуть уголками губ, получается мордашка нашалившей девчонки, школьницы. Чуть сощурить глаза, пару раз взмахнуть ресницами — роковая женщина, за которой не грех и на край света отправиться. Задумчиво-грустный взгляд, опечалившийся рот — лицо несчастной принцессы, скромницы и молчуньи.

Вета довольно улыбнулась своим метаморфозам. Итак, она может быть кем угодно, и вряд ли Алексей так легко узнает ее в новом обличье. Вернее, в новых обличьях.

… - Ох, я, видите ли, его невеста, но мы ужасно поссорились вчерашней ночью. — Вета выразительно закатила глазки и, продолжая покачивать ножкой, так что юбка ползла все выше и выше, доверчиво склонилась к мужчине, — вы же понимаете, как это бывает между влюбленными.

Мужчину звали Владимиром Николаевичем, и амурные отношения ему уже не грозили. И хотя при виде Веточки шестидесятитрехлетний господин пустил слюну, опасаться чего-то более существенного не приходилось. Подпирая толстым кулаком двойной подбородок, он затаив дыхание слушал откровения Веточки. Владимир Николаевич был первым человеком, к которому девушка попала сегодня, ступив на тропу поисков. Этот человек оказался внимательным и добродушным, сразу не выгнал, хотя к нему, как к замредактора, пробиться было не легко, но зато потом он вовсе не хотел с ней расставаться.

— Может быть, мы обсудим все это за ужином? — светским тоном осведомился мужчина, демонстрируя готовность начать ужинать прямо сейчас, в полдень.

— Ох, я не могу ждать, — всхлипнула Вета, — я хочу как можно скорее разделаться с этим мерзавцем. И как только я буду свободна…

Она облизнула губы, словно подбирая слова для продолжения, но Владимир Николаевич уже и так все понял. Единственное, что требовалось от него, — адрес непутевого жениха, этого болвана, упустившего такую прелестницу. Увы, у Владимира Николаевича адреса не было, но он сообразил, что говорить об этом не надо. Иначе девушка просто встанет и уйдет. Поэтому он дипломатично помалкивал, даже не потрудившись задуматься, почему это невесте не известен адрес жениха. Веточка провела в его кабинете уже полчаса, но ничего не добилась, кроме сальных улыбок седого донжуана. В конце концов, ему пришлось признаться, что сотрудник по фамилии Тобольский очень редко приносит свои материалы и, хотя в редакции его ценят, ни номера его телефона, ни адреса никто из сотрудников не знает. Журналист работает сам по себе.

— Волк-одиночка, — недовольно бурчал Владимир Николаевич, — вы, милая, правильно сделали, что решили окончательно с ним порвать. Ненадежный человек, крайне ненадежный.

— Ну а друзья у него тут есть? — отчаявшись, спросила Вета.

— Откуда?! Так, здрасте-привет, может, и выпил пару раз с кем, не знаю. Но ведь это еще, ни о чем не говорит…

Веточка поднялась, одернула юбку:

— Что ж, было приятно побеседовать. Если этот негодяй объявится в ближайшее время, вот мой телефон.

— А как же насчет ужина? — всполошился Владимир Николаевич, подавая даме пальто.

— Обязательно поужинайте, обязательно, — проворковала она, — ужинать надо каждый вечер.

Выскользнув из кабинета замредактора, Веточка решила, что за такую шутку вряд ли можно поставить отлично. «Дешевый юмор», — как сказал бы тот, который… Зато твой юмор что надо! — зло подумала Вета, вспомнив, какую шутку сотворил с ней голубоглазый журналист. Ну, ничего, хорошо смеется тот, кто смеется последним, успокоила она сама себя и побрела вдоль коридора. То и дело навстречу попадались какие-то люди.

— Здравствуйте, извините, я ищу Алексея Тобольского…

— Простите, Алешу Забродина где можно найти?…

— Добрый день, а Забродин будет сегодня?

Все здесь были слишком поглощены собой и свежими городскими сплетнями. Обсуждались исключительно новые катастрофы, скандалы и чужие бракоразводные процессы.

— Не знаю такого…

— Забродин на прошлой неделе был, вы зайдите к Владимиру Николаевичу…

— Леха? А зачем он вам? Я же намного лучше, приглядитесь. Ну не знаю, честно, не знаю.

— Откуда у нас его адрес?!

Покинув этот муравейник, Веточка решительно направилась по следующему адресу. На этот раз редакция оказалась маленькой и уютной. Секретарша, мило улыбаясь, быстренько открыла файл с данными всех сотрудников и, все так же мило улыбаясь, объявила Веточке, что Тобольского среди них нет.

— Он же внештатник, сам по себе, — сказала девушка, и Веточке захотелось ее стукнуть за то, что она продолжала улыбаться.

Ладно, еще не вечер. Вета свернула в какое-то кафе, но, вспомнив, что денег у нее не осталось ни копейки, быстро вышла обратно. Даже пяти рублей на пирожок не нашлось в карманах нового пальто. Сглотнув голодную слюну, Вета двинула дальше, благо, что редакции располагались друг от друга не очень далеко. Однако стало холодать, взвился колючий ветер, расшвыривая вокруг снежинки и безжалостно трепля ветви деревьев. Кое-где уже зажглись фонари, но Вета все не теряла надежды. В следующей редакции сидел вахтер, пожилая бабулька с непроницаемым лицом бывшего сотрудника КГБ.

— Не пущу! — заявила она. — Не имею права!

Ни входящих, ни выходящих больше не было. Веточка умоляла и грозилась, обещала горы золота, клялась вернуться через секунду, но бабушка была неприступна, как Троя. Ей, видимо, доставляло удовольствие само ощущение власти. Вконец озверевшая Вета штурмом взяла «вертушку» и бросилась на второй этаж.

— Куды? — опешила старушка, но с места не сдвинулась, здраво рассудив, что в ее возрасте гоняться по лестницам чревато. — Ну, ужо я тебя провожу.

И, погрозив в сторону Веточки сморщенной фигой, бабушка принялась названивать какой-то Евдокии Семеновне, чтобы поделиться своими выводами насчет нынешней молодежи.

Вета тем временем заглядывала во все кабинеты подряд. На нее шикали, с ней заигрывали, ее приглашали на чай, в театр, на Карибские острова, ей хамили, ее просто не замечали. Все зависело от того, кто встречался ей на пути — мужчина или женщина. Но, ни те, ни другие не могли ей помочь, Алексея Забродина никто не знал. Тогда Веточка стала спрашивать Алешу Тобольского. Под своими материалами в этой газете журналист подписывался именно так. Но на Тобольского реагировали еще хуже, мужчины даже перестали улыбаться Веточке.

— Слышь, красавица, ты своего друга здесь не ищи, — шепнул один из газетчиков, слоняющийся без дела в курилке, — он нашему главному свинью подложил, теперь никто о нем тут и слышать не хочет.

— Адрес… — простонала Вета.

— Да на хрена он тебе? Тоже нашла хахаля, у него семеро по лавкам и по жене в каждом городе мира. Тот еще тип!

— Да не хочу я за него замуж! И не хахаль он мне! Денег я ему занимала, тысячу баксов, — на ходу сочиняла Веточка, заламывая руки, — а он, кобелина, пропал и не отдает.

— Не ври, красавица, нехорошо это, — прищурился парень, — у твоего Лехи денег куры не клюют, чего ему занимать-то?

— То есть, как не клюют? — удивилась Веточка. — С каких это пор у нас журналисты миллионерами стали?

— Ладно, — парень еще раз оценивающе взглянул на нее, — пошли.

Не думая о последствиях, Вета послушно двинулась за ним. Они оказались в маленьком, полутемном кабинете. Журналист тщательно запер дверь на ключ, включил чайник и, усадив Веточку за стол, присел рядом.

— Игорь.

— Елизавета.

— Я так и понял, что ты царица. По крайней мере, принцесса королевской крови, — произнес он серьезным голосом, но со смеющимися глазами.

Сам Игорь был похож на брошенного щенка, худого, голодного и озлобленного. Когда он открывал рот, казалось, что сейчас услышишь задиристое тявканье или тоскливый вой.

— Так что там с Алексеем? — напомнила Вета.

— Шантаж в особо крупных размерах, — удовлетворенно сообщил Игорь, — думаю, твоего дружка пришили благодарные клиенты.

Заметив, как девушка побледнела, он потрепал ее по плечу.

— Эй, Лиза, я же пошутил. Жив он, здоров, еще на днях забегал. Но на самом деле шантажист. Допрыгается когда-нибудь.

— А… э… Когда он забегал-то? Где его сейчас искать?

— Да зачем он тебе, детка? Объясни толком. Лешка, конечно, бабник, но не до такой степени, чтобы своим телкам, ой, прости, девушкам, давать адрес работы. Как ты сюда догадалась прийти?

— Просто я не его телка. И даже не его девушка. Но он мне очень-очень нужен.

Она проникновенно смотрела прямо в глаза Игорю, и тот вдруг напрягся.

— Куколка, а мы с тобой раньше нигде не встречались? Что-то твое личико мне больно знакомо…

— Показалось, — спокойно отреагировала Вета, отругав себя последними словами. Надо же, забыла, что именно в эту газету Забродин, вернее, Тобольский отнес свой последний материал. За этим и заходил несколько дней назад, принести сведения и фотографию Елизаветы Титовой. Если сейчас этот кретин ее узнает, будет не смешно.

— Нет, все-таки я где-то тебя видел. У Кураевых? Или на Новый год?

— Может, может, — закивала Веточка, — так ты поможешь мне? Скажи хотя бы телефон этого Тобольского.

— Мобильный записывай.

Интересно, что ей делать с мобильным? Звонить Веточка не собиралась, хотела выяснить адрес по номеру телефона. Однако выбирать не приходилось, она записала сотовый Тобольского и быстренько смылась, пока Игорь не вспомнил, где он видел ее лицо. Слушая, как в спину ударяется злобная ругань вахтерши, Веточка поняла, что настроение окончательно испорчено. Тобольский оказался не только жалким охотником за сплетнями и лицемером, но еще и шантажистом. К тому же неуловимым фантомом. Веточка уже начала сомневаться, что этот человек существует на самом деле, и потом, какая, в сущности, ей разница? И чего она, в конце концов, хочет? Найти и обезвредить?! Ха-ха, неужели она на самом деле собирается перевоспитывать его, объяснять подлецу и лицемеру, что врать и притворяться нехорошо? Как глупо! Но вопреки мрачному настроению Вета решила продолжить поиски. Быть может, уже из чистого упрямства. Оставалось еще две редакции, на Большой Дмитровке и Тверской.

Направляясь туда, Веточка уговаривала себя, что сейчас ей повезет. Ну, ведь не может такого быть, чтобы человек ни с кем не общался на работе. Пусть даже он только периодически там появляется, чаю-то можно с коллегами попить, сигаретку выкурить, а заодно и номер своего домашнего оставить. Так, на всякий случай, вместе с адресом. Ну, мало ли, в гости, чтобы зашли или чего-нибудь еще. В том, что у Алексея квартира в Москве, Веточка уже не сомневалась. Судя по тому, что ей рассказал Игорь, Тобольскому хватает средств, чтобы содержать себя в комфорте и достатке. Себя и своих любовниц. А еще иногда мотаться на свою малую родину к фиктивной жене, если, конечно, таковая вообще существует. Впрочем, ей, Вете, это абсолютно безразлично. Она ищет Алексея вовсе не для того, чтобы выяснить, насколько он был откровенен с ней. А может, и для этого. Запутавшись в своих умозаключениях, Веточка зашла в здание очередной редакции.

— Извините, вы не подскажете…

— Тобольский в каком кабинете? Алексей Тобольский…

— Мне нужен Тобольский, вы не…

— Ради бога, где мне найти Алексея…

Оставалось только сделать фоторобот этого болвана и наклеить на плакат «Их разыскивает милиция». Другого выхода, похоже, не оставалось, Алексея Тобольского никто из коллег не знал настолько близко, чтобы бывать у него дома или хотя бы иметь в своей записной книжке его телефон. Как он живет, думала Вета, у него же совсем нет друзей. Или ему просто неприятно общаться с себе подобными, жалкими охотниками за «клубничкой», акулами пера, которые больше походили на злобных, маленьких пираний.

— Не скажете, где я могу увидеть Тобольского? Его тетушка в Эмиратах оставила ему огромное наследство…

— Я к Алексею Тобольскому по поводу интервью, меня зовут Феописия Латунская. Вы понимаете, он мне назначил, потом будет локти кусать! Дайте его домашний адрес, я сообщу ему, что он просто хам и урод. Я Феописия…

— Извините, я разыскиваю Тобольского. Видите ли, я его дочь, я очень скучаю по папочке…

— Тобольский Алексей находится в федеральном розыске по подозрению в убийстве… Всем, кому что-либо известно о его месте нахождения, позвонить по телефону…

Веточка, совершенно обессиленная, брела по Арбату. К ней снова интенсивно клеились. Но теперь это не льстило, не щекотало нервы, а только раздражало. Люди быстро привыкают к хорошему, если, конечно, внимание уличных шалопаев можно отнести к положительному фактору. Но жизнь Веточки в данный отрезок времени была так бедна положительными эмоциями… Разве что бумажка с номером сотового телефона. Наберешь — голос Тобольского мяукнет в трубку что-то типа «Аллоу?» или «Привет!». Не наберешь — никто не мяукнет. Очень просто. Веточка решительно развернулась в сторону метро. Все равно на карточке оставалась только одна поездка, да и поздновато уже продолжать активные поиски. Завтра можно будет обойти все редакции по второму кругу. Потом по третьему, по десятому, и так — до пенсии. А сегодня нужно позвонить. Прямой номер, без восьмерки, хорошо же ты живешь, Алексей Тобольский-Забродин, черт тебя дери! Шантажист и бабник, проклятый Янус, вот ты кто! Пока Веточка добралась до дома Лиды, она успела придумать еще сотни эпитетов, теперь они с журналистом могли бы, пожалуй, посоревноваться в красноречии. Вот для этого она и позвонит ему сейчас, только для этого, ничего особенного, поболтают, как старые друзья.

Лида была дома, на диване с газетой. Она выскочила в прихожую и, цитируя себя вчерашнюю, запричитала:

— И чего же ты такая красивая! И откуда же только все берется-то?! Пришла обыкновенная, а вечером, значит, как королевишна выхаживаешь, все павой, павой! Есть-то будешь?

— Буду. У себя, ладно?

— Ну и как хочешь, — обиделась хозяйка, снова заваливаясь на диван.

Веточка потихоньку утащила из прихожей телефон и, заглянув на кухню, обзавелась тарелкой холодного пюре с рыбой, парой бутербродов и апельсиновым соком. После чего она с комфортом устроилась у себя в комнате и, не переодеваясь, принялась за ужин. Наконец, с едой было покончено, Веточка потянулась к телефону.

— Лизавета! — истошно завопила хозяйка. — Лизавета!

Веточка выскочила на крик, больно ударившись о железную спинку своей кровати.

— Чего?

— Ты глянь, чего делается, Лиза! — Хозяйка в трансе раскачивалась на диване из стороны в сторону. — Валерия-то разводится!

Веточка выразительно покрутила пальцем у лба.

— И чего орать? Я думала, пожар.

— Эх, ты! Пожар! Тут хуже, — запыхтела Лида, — тут у людей семейная лодка ко дну пошла. Ты вот послушай, чего этот Тобольский пишет.

— Кто?!

— Ну, корреспондент. Видать, башковитый мужик, ишь как в доверие-то втерся, все ему Лерочка рассказала…

Вета выхватила газету у хозяйки и с грустью удостоверилась, что эту редакцию она сегодня посещала. Увы, нового адреса, как ожидала девушка, не прибавилось, остаются только повторные визиты.

— Это ж надо! — вдруг заорала Лида, подскакивая на месте. — Ты глянь, только глянь. Ну разврат!

— Да что там еще?

— Министры в бане с девками!

— Ну и плюнь. Стой, опять Тобольский?

— Чего? А, нет, Забродин какой-то. Во мужик, а? Фотографии предоставил, все чин по чину. Доказательства.

Тяжело вздохнув, Веточка вернулась в свою комнату. Все-таки Тобольский оказался мерзавцем и ничтожеством, сующим свой безупречно красивый нос куда попало, но тогда почему Вета так хочет увидеть его? Чтобы плюнуть в его наглые глаза? В его надменные губы? В его черную душу?

Между тем за стенкой вопила Лида, открывая для себя все новые и новые подробности из жизни знаменитостей, а рядом стоял телефон — единственная дорога к Алексею.

— Слушаю.

«…самая замечательная, самая прелестная, самая…»

— Слушаю, говорите. Кто это?

«Ты забавная».

Она хотела сказать ему, что он дрянь и ублюдок, что его каракули не стоят ломаного гроша, как и сам он в качестве журналиста, что она не понимает, с чего это все бабы бегают за ним, и что ей все равно, где он сейчас, где будет завтра и вообще… Она не сказала ни единого слова. Ни в первый раз, ни во второй, ни в десятый. Просто обнимала трубку и слушала его голос на том конце провода. Странно, но он оставался спокоен, она-то ждала, что после многочисленных непонятных звонков Алексей взбесится. Как ей хотелось достать его! Растормошить, заставить нервничать, дергаться. Она уснула, уткнувшись щекой в телефонную трубку, и утром обнаружила глубокую вмятину на скуле. Если бы это был единственный след от общения с Лешим! Если бы…

Как обычно, утренняя разминка, двухчасовая тренировка, после которой удовлетворенно стонут все мышцы тела и хочется умереть. Веточка заставила себя подняться с коврика, который подобрала ей хозяйка для занятий, и отправилась в душ. Надо было что-то решать.

До турнира оставалось совсем немного времени, а Веточка еще даже не подавала заявку на участие. Возможно, это сделал Борис Аркадьевич, но ведь не станет же он за нее и выступать. Надо было что-то решать, что-то делать. А Вета стояла под душем, и привычные уже слезы текли по ее щекам. Утром — слезы, вечером — слезы. Днем — уверенная походка и улыбка, перед которой открывались все двери. Но результата не было, Тобольского Веточка так и не нашла, лицо его понемногу утратило четкость, с которой оно отпечаталось в ее памяти. Наверное, спустя лет эдак двести Вете бы удалось стереть его напрочь. Но жаль было тратить на это целых два столетия, лучше она найдет его сейчас и успокоится, высказав ему все, что накопилось в душе. Это стало навязчивой идеей, не иначе.

Вета вылезла из душа и отправилась в кухню. И тут раздался звонок. Это само по себе было неожиданностью, Лидочке звонили по вечерам, все знали, что она работает целый день, а Вета никому не сообщала этот номер. Недоумевая, она взяла трубку.

— Девушка, вы мне звонили все эти дни. Ваш номер наконец-то определился. Чего вы хотите?

Голос Алексея звучал спокойно и заинтересованно, но Веточке почему-то послышалась скрытая угроза. Она резко бросила трубку на рычаг и, тяжело дыша, уставилась на телефон, словно это он был во всем виноват. Дура, какая же она дура! Сначала носится будто угорелая по всей Москве, потом как распоследняя идиотка обнимается с телефоном, слушая любимый голос, а теперь этот самый телефон готова об стенку швырнуть, до смерти напуганная голосом предприимчивого Тобольского. Снова раздался звонок. Можно было просто не отвечать. Можно было послать его к черту или признаться во всем и воспитательную беседу провести по телефону. Можно было назначить свидание у памятника Пушкина. Вета схватила трубку, как голодная обезьяна банан, и выдохнула:

— Але…

— Я не понял, — признался Тобольский, — что вам от меня нужно? Зачем вы звоните и молчите, а теперь еще и отключаетесь? У меня, между прочим, минута разговора полбакса стоит.

— Иди ты к черту со своими баксами!!! — заревела Вета, но прежде нажала отбой.

Распоследняя идиотка!

Больше он не звонил, и она больше не звонила. Не получилось романа по телефону, да и вообще ничего не получилось. Мысль эта окончательно утвердилась у Веты в голове, и, как ни странно, стало легче. Черт с ним, с Алексеем Тобольским, голубоглазым человеком с чертиками в глазах. Пусть живет, как знает! Никто не сможет запретить ей любить его, а он сам и подавно. Ну не перевоспитает она его своей любовью, не получится, что ж теперь? Раз, два, три, поворот, приседание. Раз, два, три, тянем шпагат. Гимнастика не помогает, все движения машинальны, вызубрены до оскомины. И пустая, абсолютно пустая голова, и сердце, до краев наполненное грустной музыкой. Вот перельется она через край, тогда будет поздно, а сейчас еще можно жить. Хоть и тяжело носить в себе такое, каждый миг боясь расплескать, опрокинуть, разбить. Вета снова отправилась в душ, а потом долго изучала в зеркале свое отражение. И кто сказал, что она королева? Царица? Разве царицы такие бывают?

Все-таки она оказалась профессионалом, не лгала, когда говорила, что в любую погоду, при любом настроении тренируется по нескольку часов. Она снова усиленно готовилась к выступлению. Это был ее последний шанс доказать, что она чего-то стоит в спортивной жизни. Слишком давно ей не удавалось достичь чего-то стоящего, слишком много говорили о ее травмах, чтобы судьи воспринимали ее всерьез. Однако она готова была бороться.

Лента снова стала ее лучшим другом, но чем больше Веточка тренировалась, чем больше фантазировала на ковре, тем сильнее становилось ощущение, что на этот раз она не сможет сыграть, не сумеет перевоплотиться. А стало быть, никакого номера не получится. Не будет новой истории, не будет доверительной беседы со зрительным залом, Вета настолько изменилась, что ей было больно расставаться с самой собой хотя бы на миг. И взлетая над ковром, и кружась в тонких объятиях ленты, она оставалась только Елизаветой Титовой, девушкой, которая всю жизнь отдала спорту, которая была любима и любила, побеждала и проигрывала, которая теперь смотрела прямо в глаза судьбе, не пытаясь убежать или обмануть, смириться или роптать, а просто достойно принимая каждый выпад с ее стороны.

На тренировке Веточка снова подвернула ногу, все ту же самую, с поврежденной лодыжкой. Руденко проклинал все на свете, но уговаривал ее отказаться от участия в соревнованиях, чтобы окончательно не опозориться. Однако гимнастка настояла на своем. В самолете, когда они летели в Турин, где должен был состояться чемпионат мира, Вету тошнило так, что пришлось делать промывание желудка сразу по прибытии в аэропорт. Состояние больной оставляло желать лучшего. Рядом не было никого, кроме Бориса Аркадьевича и Киры, занятой только собой, и хотя за многие годы девушка привыкла к одиночеству на соревнованиях, сейчас было тоскливо и мучительно.

Перед самым выступлением Вету пытались снять с соревнований за нарушение допинг-контроля. Но тренеру удалось доказать, что лекарство, обнаруженное у нее в крови, не запрещается принимать гимнастам. Это были просто витамины, но если бы у Веты нашлось время подумать о чем-то другом, кроме Алексея Тобольского, она бы очень удивилась тому обстоятельству, что и витамины попали в ее организм. Ведь она никогда не принимала никаких таблеток: еще мама Вера приучила ее бороться с недомоганиями народными средствами. Попить чайку с медом, расслабиться, полюбоваться на пейзаж за окном. Витаминов быть не должно, это химия, и как эта химия оказалась в крови девушки, оставалось загадкой.

— Тебя снова кто-то пытается подставить, — высказал свое опасение Борис Аркадьевич.

— Макс? — деловито уточнила Вета, не особо задумываясь.

— А кто же еще! Я уверен, что он. Наверное, не может успокоиться, что ты до сих пор торчишь на ковре.

— Черт с ним, а вообще-то я не стала бы так категорично его обвинять. Может быть, все это просто роковые совпадения…

Тренер нахмурился:

— Ну, конечно. Тогда я просто-напросто китайский летчик.

— Не смешно, — сказала Вета, но улыбнулась, — на китайца у нас больше похожа Кирюшка. Такая же хитрющая и умная.

— Да уж, — ухмыльнулся Борис Аркадьевич, — этого не отнять. Не понимаю, как ей удалось уговорить меня взять ее с собой, и это после того, что случилось в Париже!

Кире действительно удалось поехать вместе с подругой и на этот раз. Правда, теперь никто не подпускал ее к рукам-ногам гимнастки ближе чем на полметра. Кира считалась хорошим методистом лечебной физкультуры, но как медсестра «скорой помощи» явно не удалась. Веточка постоянно подначивала ее по этому поводу, но подруга была слишком поглощена царившими вокруг закулисными интригами спортсменов.

— Увидишь, тебе здесь повезет, — на все подколы Веты бормотала она, словно медитировала или колдовала.

— Конечно, если только ты снова не покалечишь меня, — усмехалась Веточка.

В день соревнований позвонила бабушка, которая осталась гостить у Ларисы Евгеньевны. Пожелав внучке удачи, она нерешительно призналась, что Встречалась с ее родителями.

— Может, и не надо тебе этого сейчас говорить, — с непривычной робостью сказала Тамара Ивановна, — но они за тебя очень переживают, передают привет. Просто помни это, хорошо?

— Хорошо, ба, — покладисто ответила Веточка, чувствуя, как по всему телу разливается благодатное тепло.

Возможно, скоро, очень скоро она сможет снова войти в родительский дом, не мучаясь угрызениями совести и не пряча от стыда глаза в пол. А сейчас ей всего-навсего сообщили о том, что мама с папой по-прежнему любят ее. Это нормально, ничего особенного, но нервы у Веты были на пределе, разговор с бабушкой только подлил масла в огонь. Вета уже не понимала, где находится и зачем она здесь, хотелось убежать и спрятаться от любопытных глаз, всплакнуть где-нибудь в укромном уголке. И вообще хотелось, как все нормальные девчонки, ходить в институт, на тусовки, дергаться под оголтелую музыку на дискотеках… И еще — очень хотелось завести щенка. Или ребенка?…

— Веточка! — в самое ухо заорал Борис Аркадьевич. — Иди, иди же!

Она подняла на него умоляющие глаза.

— Я не могу. — Вместо слов с губ слетел только невнятный шорох, будто ветер закружил осенние листья.

— Иди! Ты должна!

— Не могу, не могу, не могу.

Она заколотила кулачками в грудь Бориса Аркадьевича. Тяжелые слои туши вместе со слезами текли по румяным щекам. Волосы, аккуратно забранные под ажурный платок, растрепались.

— Вета, послушай меня. — Тренер жестко перехватил ее ладони. — Ты должна выйти и показать им всем. У тебя получится. Только сделай шаг, пожалуйста, сделай шаг!

— Борис Аркадьевич, вам бы только психологом работать, — возникла из ниоткуда Кира, — давай, подружка, поторопись.

— Оставьте меня! — рявкнула та.

Ее фамилию повторили в третий раз, вокруг суетились какие-то люди, ободряющий хохот Киры был похож на жуткий звук железа по стеклу.

Зал ждал, он всегда ждал, и Вета еще ни разу не подводила его так, как сейчас. Она боялась всему залу, всему миру показать свое истинное лицо, себя такую, какая она есть — без прикрас, без грима, без фантазии, без вымысла. Ей стало страшно. А кому бы не стало?

Но… Сначала она краем глаза уловила это движение, совершенно обыденный жест, которым мужчина в первом ряду справа нервно взлохматил свои волосы. Белокурые волосы. Веточка разворачивалась к залу целую вечность, и, наконец, когда ей казалось, что уже вся жизнь кончена, она встала лицом к зрителям. И увидела далеко-далеко голубые, родные глаза.

Алеша Забродин смотрел на нее в упор, и, машинально отирая рукавом костюма слезы, Веточка шагнула к выходу.

— Пошла. Пошла, — прошелестело вслед.

Она не пошла, она сразу взлетела. Взлетела, не теряя взглядом его глаз, не отпуская их ни на секунду, ни на миг. Боль, страх, обида — все исчезло. Только небо в его глазах, те небеса, которые приняли ее сейчас легко и радостно, и она видела это, чувствовала. Во всем теле не осталось ни малейшей неловкости, ни одной лишней впадинки, ни единого бессмысленного движения. Все было в самый раз, будто его взгляд, такой родной и такой новый сейчас, пришелся ей впору без предварительной примерки. И для этих глаз она летала, кружилась, танцевала, взмывала и стремительно падала вниз, чтобы вновь подняться. Не было зрителей, не было тренера за спиной, ни Киры, ни бабушкиного звонка, ни соревнований. Казалось, весь мир рухнул в тартарары, растворился в горячем воздухе, который окутывал их тела. Сотни, тысячи жизней прожила Вета в эти мгновения и свою земную единственную жизнь готова была отдать, чтобы они никогда не кончались.

С ковра ее увел Борис Аркадьевич: измотанная, с безумными глазами, она просидела на скамье среди остальных гимнасток все оставшееся время до объявления результатов. И вдруг что-то взбрело ей в голову, Веточка рванула в сторону трибун, этого огромного импровизированного зала вокруг арены, на которой только что состоялась главная битва ее жизни.

— Вета! Вета, милая, что стряслось? Ты можешь объяснить по-человечески, что происходит?

Она вырывалась из рук тренера яростно и молча, но силы были не равны, и Веточка не выдержала, осела в его руках.

— Он уйдет, он уйдет! Пустите меня, я должна…

— Кто? Ты с ума сошла, кого ты увидела там?

Она заплакала, беспомощно и беззвучно, прильнув к груди Руденко с таким жалким вздохом, что он содрогнулся.

— Бедная, бедная девочка. — Тренер гладил ее по голове, уже не пытаясь понять, что происходит. Подошла Кира, и как он ни показывал знаками, что ей лучше сейчас не вмешиваться, девушка не двинулась с места, наблюдая за ними.

— Это Макс ее напугал? — спросила она.

— Какой Макс, чего ты несешь! — зашипел Борис Аркадьевич. — Она увидела этого, журналиста своего. По-моему.

Руденко пожал плечами, демонстрируя свою полную растерянность.

— Какого журналиста? — фыркнула Кира. — Она его что, с ковра углядела? Не может быть.

— Я его видела, — вдруг спокойно сказала Вета, отрываясь от тренера и глядя подруге в глаза, — а вот Макса здесь не может быть, это точно. С чего ты взяла, что это он меня напугал?

Кира замешкалась на секунду, будто что-то прикидывая в уме:

— Максим здесь, приехал посмотреть на тебя. Я думала, он каким-то образом и сюда проник, решил поговорить с тобой.

— Ты почему сразу не сказала? — накинулся на нее Борис Аркадьевич. — Ты представляешь, если бы он ей нервы пришел трепать перед выступлением? Ну и ну!

— Сейчас-то чего дергаться? — Кира развела руками. — Не было его, значит, и не придет. Не мучайтесь.

— Почему ты не сказала? — все так же спокойно спросила Вета, и это ледяное спокойствие могло свести с ума кого угодно.

Кира, не отвечая, сделала шаг в сторону и, бросая на подругу странные взгляды, быстро исчезла в раздевалке.

— Ты в порядке? — спросил тренер.

— Мне нужен бинокль, — пошутила Вета, но глаза ее оставались печальными, — все нормально, Борис Аркадьевич. Сейчас я поймаю этого урода и оторву ему яйца!

— Веточка!

Обнявшись, они присели на скамью. До конца выступления оставалась пара минут. Алексей Тобольский встал со своего места, пробрался к выходу, не обращая внимания на шиканье и недовольство зрителей, и укатил на такси по направлению к аэропорту.

Тамара Ивановна вернулась домой сразу после возвращения Веточки с соревнований. В дороге бабушка развлекалась тем, что читала все материалы, посвященные внучке. За последнее время подобных статей вышло немало, внимание прессы к Веточке возросло, да и неспроста, как утверждали сами журналисты.

«В среде российских спортсменов мирового уровня появилось новое имя — Елизавета Титова, дважды чемпионка мира, призер прошлогодних Олимпийских игр, чьи выступления поразили публику и судейскую комиссию на недавних соревнованиях в Турине. Елизавете уже восемнадцать, возраст для гимнастки немолодой, но девушка настроена всю жизнь посвятить спорту и считает, что со временем ее мастерство только возрастет. Как заявил журналистам тренер «художницы», заслуженный мастер спорта Борис Аркадьевич Руденко, его воспитанница сейчас делает все возможное, чтобы завоевать место в команде и принять участие в летних Олимпийских играх. Остается надеяться, что сплетни и интриги, как и несчастные случаи, преследующие Титову в последнее время, на этот раз минуют гимнастку».

«…Титову забыли давно и, казалось, надолго. После триумфального выступления на Олимпиаде в Гаване, где Елизавета завоевала две золотые медали и специальный приз жюри за артистичность, гимнастку стали преследовать просто фатальные неудачи. Конечно, несчастные случаи нередки в мире спорта, но Титова в этом смысле побила своеобразный рекорд. Как нам стало известно, за последнее время она получила несколько травм и стала частым пациентом в клинике неврозов. Однако это не останавливало чемпионку, и, быть может, именно ее упрямство на сей раз помогло ей добиться победы. Что ж, мы присоединяемся ко всем поздравлениям, уже прозвучавшим в адрес девушки, чье имя сейчас стоит первым в списке спортсменов, занимающихся художественной гимнастикой. Удачи, тебе, Елизавета, и новых побед!»

«… - А как вы относитесь к тому, что пресса не только прославляет Вас, но и вмешивается в Вашу личную жизнь? Ведь такие нелицеприятные факты, как подозрение в употреблении наркотиков и последующее падение во время выступления в Париже, стали общеизвестными. Это тоже своеобразная реклама для Вас или досадная помеха?

— Скорее, второе. Конечно, любой спортсмен нуждается в рекламе, сейчас это модно и даже необходимо. Хотя я считаю, что артиста должны знать по его выступлениям и ролям…

— Извините, пожалуйста! Значит, Вы согласны с тем определением, которое применительно к Вам употребил недавно известный спортивный комментатор Денис Крамовский?

— Конечно, ведь «художница» просто обязана быть актрисой. Иначе как смогут зрители понять и оценить ее комбинацию?…»

«Режиссеру Илье Платонникову пока не удалось уговорить обладательницу «золота» прошлогодней Олимпиады и дважды чемпионку мира по художественной гимнастике Лизу Титову принять участие в его новом сериале «Дежа вю». Этот факт сама гимнастка прокомментировать отказалась, но Илья не унывает, вот что говорит он о потенциальной претендентке на главную роль в этом фильме:

— Я впервые увидел Елизавету на чемпионате мира, не знаю, я не профессионал, поэтому ее выступление с этой точки зрения оценить не могу. Это прекрасно сделали судьи. Я же был просто поражен ее пластикой и артистизмом. Я понял, что нашел свою актрису. В моем новом фильме главная героиня, молоденькая девушка, работает в стриптизе и мечтает поступить в театральное училище. На ее пути встречается много неудач, я уверен, в жизни Елизаветы тоже не все было гладко. Чтобы стать тем, кем она стала, нужно уметь бороться. Ее целеустремленность и вместе с тем уязвимость, твердость и нежность очаровали меня. К сожалению, Лиза пока не дала своего согласия на съемки, но я все-таки надеюсь ее уговорить.

Когда верстался номер, мы получили сведения о том, что Илья Александрович не единственный, кто покорен известной спортсменкой и готов предоставить ей возможность попробовать себя в амплуа актрисы. На сегодняшний день Елизавета получила массу предложений на съемки в фильмах и клипах, вошла в список самых сексуальных женщин планеты и того и гляди переплюнет Анну Курникову и Ларису Лазутину по количеству поклонников…»

«… - Лиза, расскажите о своих планах на будущее. Вы собираетесь и дальше покорять сердца зрителей необыкновенными пируэтами или спорт — только хобби для вас?

— Спорт — это и работа, и развлечение, и отдых. Не все вместе одновременно, а когда как. Насчет планов могу сказать только одно: в будущем году я хочу поступить в институт, собираюсь заняться историей. Вот это и будет хобби…»

«… - Лиза, у вас появилась масса поклонников после вашего сногсшибательного выступления на чемпионате мира, и все они ужасно интересуются вашим семейным положением. Расскажите читателям немного о себе.

— Я не замужем и в ближайшее время замуж не собираюсь. Детей не имею, к суду не привлекалась, живу тихо и скромно.

— Скажите, а ваши родители не против того, что вы живете отдельно от них?

— Нет, мы с ними отлично ладим и на расстоянии…»

«… - Существует мнение о том, что для женщины на первом месте семья и дом, правда, феминистки сейчас активно доказывают обратное. Вы расстались с Максимом Полянским именно по этим соображениям?

— Можно и так сказать.

— Для вас и сейчас на первом месте спорт?

— Для меня и тогда, и сейчас, и, я думаю, в будущем на первом месте останется свобода. Свобода выбора, как для себя, так и для других…»

Из окна ее комнаты было видно, как в город приходит весна. Бились о стекло ветки дикой яблони, зеленея юными почками, в открытую форточку вплывало тепло апрельского солнца. Шумела во дворе детвора. Старушки на лавочках привычно перемывали косточки соседям. И горланили птицы, и гремела, будто барабанная дробь, капель. И по этой весне шли к Веточке два ее родных человека, тщательно обходя лужи и ручейки, это были ее родители Ираида Петровна и Александр Ильич. Вета, опершись на подоконник, смотрела на них завороженно и с недоверием. Вдруг, спохватившись, она кинулась в глубь комнаты и лихорадочно стала собирать одежду, складывать на полку раскиданные книги, кассеты. Руки дрожали. Когда раздался звонок в дверь, Веточка была занята тем, что пыталась одновременно затушить тлеющий в пепельнице окурок и запихнуть под кровать бутылку из-под вина, в обнимку с которой провела вчерашний вечер. В результате содержимое пепельницы вывалилось на ковер, а ступня гимнастки украсилась синяком, сильно столкнувшись с бутылочным стеклом. Прихрамывая, девушка пошла открывать.

— Мама? Папа? — сделала она удивленное лицо.

— Здравствуй, дочка. Вот пришли тебя навестить, соскучились, — смущенно призналась Ираида Петровна и подтолкнула супруга к дочери.

— Да, доча, соскучились мы, — заикаясь, подтвердил он.

Вета порывисто обняла отца и, неуверенно улыбаясь, шагнула к матери. Та раскинула руки.

В коридоре они долго толклись и смущались, было видно, что ни родители, ни Веточка не знали, как начать разговор. Но, в конце концов, разве обязательно все объяснять словами? Она проводила их на кухню и засуетилась, накрывая на стол.

— Ой, ты что, это сама готовила? — всплеснула руками мама, когда Веточка поставила перед ней тарелку с супом и огромное блюдо с пирожками.

— А я научилась вот, пробуйте.

— Обалдеть, — искренне восхитился Александр Ильич, проглотив кусочек пирожка.

Его жена недоверчиво отхлебнула суп и посмотрела на Веточку, широко раскрыв накрашенные глаза.

— Молодец! Я и не ожидала, что ты когда-нибудь приготовишь что-то съедобное. Просто прелесть. — Тут она вскочила. — Забыла, я же забыла совсем, там ведь подарки. Сейчас.

— Мам, да потом, — попыталась остановить ее Веточка, но напрасно.

А потом они долго и весело обедали, Веточка, совершая забеги в ванную и обратно, демонстрировала родительские подарки — платья и кофточки, — настраивала новый радиоприемник. На мгновение у нее мелькнула мысль, что родители просто-напросто покупают ее хорошее отношение к ним, надеясь таким образом помириться. Но потом ей стало все равно. Ведь неважно, какой способ используют люди для примирения, главное — их стремление к этому. Веточка по себе знала, как трудно сделать первый шаг, чтобы забыть ссору и обиды, а родителям, наверное, было еще тяжелее, чем ей. Но все-таки они решились и сидят теперь у нее на кухне, счастливые и разгоряченные, рассказывают свои нехитрые новости, но главным образом расспрашивают ее.

— От гонорара-то отложила что-нибудь? — поинтересовался отец, прихлебывая чай.

— Да, я же собираюсь в институт поступать, на платное отделение. Там педагоги, говорят, лучше, да и вообще, это сейчас надежнее.

— Верно, — согласился он, — мы с матерью читали, что ты учиться хочешь…

Вета внезапно ощутила, как к щекам прихлынула кровь. Ей стало нестерпимо стыдно за то, что родители узнавали о ее делах из газет. Как тяжело, наверное, им было слышать о дочери только из чужих уст или читать о ней статьи, подчас несправедливые и насмешливые. Вета не могла сейчас понять, как допустила такое, и, представив себя на месте родителей, ужаснулась.

Мама, словно почувствовав ее раскаяние, положила ей на плечо горячую ладонь. И успокаивающе улыбнулась.

— Ничего, Веточка, ничего. Теперь-то ведь мы будем вместе, да? Ты прости нас…

— Это вы меня простите, мам, пап, — хлюпнула носом, будто первоклашка, — я такая дура!

Александр Ильич неожиданно расхохотался.

— Вот, а ты говорила, — обратился он к жене, — что это журналисты придумали, опорочили бедную девочку. Видишь, сама признается, дура, мол, и все.

Он продолжал смеяться, а Веточка непонимающе глядела на мать, ожидая объяснений. Выяснилось, что первую статью, ту самую, предательскую статью с материалом Тобольского, родители тоже читали. Строчки, где Вета называет себя дурой и плаксой, вызвали у них тогда неподдельное возмущение и недоверие. А сейчас родители вспомнили их, а Веточка — самого журналиста. Этого негодяя и предателя с голубыми глазами ангела.

— Значит, вы эту гадость читали? Мы в Москве из-за нее чуть с Кирой не поссорились, да и вообще нервы мне этот журналюга здорово попортил.

— Да он нам рассказывал, — беспечно отреагировал Александр Ильич.

— Саша! — Мать Веточки округлила глаза и одновременно сдвинула брови. — Он же просил…

— Кто? — крикнула Веточка, стараясь заглушить тишину, внезапно обрушившуюся на нее. — Кто?!

Родители переглянулись.

— Он что, приходил к вам, этот Тобольский? Вынюхивал, да? Расспрашивал?

— Доченька, ты успокойся, успокойся только, — уговаривала Ираида Петровна, — это не он приходил, совсем не он. Просто приезжал твой хороший знакомый из Москвы, очень симпатичный молодой человек. Алексей Забродин его зовут, он рассказывал, что вы в поезде познакомились.

— А что он еще рассказывал? — стараясь не сорваться, спросила Вета чужим каким-то голосом.

— Да ты сядь, дочка, — попросил Александр Ильич, — чего ты так всполошилась?

Рассказать бы им! Наивные люди, это ж надо — симпатичный молодой человек! Да он же дьявол во плоти!!!

— Ну, он говорил, что ты очень переживала из-за неудачи в Париже, — продолжала мать, — как раз эта статья вышла, в общем, все разом навалилось. Говорит, что уговорил тебя в Москве на время остаться, чтобы, мол, поддержать, приободрить. Ты осталась, а потом вы поругались. Дочка, может, зря поругались-то? Парень уж больно серьезный и тебя любит, сразу видно…

— Мама! — Веточка вздохнула, подбирая слова. — Мама, извини, но я закурю.

Родители снова обеспокоенно переглянулись, но оба кивнули.

— Конечно, мы понимаем, ты тоже переживаешь из-за этой ссоры. Но ведь можно все исправить.

— Вы не понимаете! — заорала она, но, опомнившись, сбавила тон, ругаться с родителями, когда увидела их после давней разлуки, вовсе не входило в ее планы. — Я не ссорилась с ним. Потому что невозможно поссориться с человеком, который тебе никто. С чужим человеком.

— Как это? — Лицо Александра Ильича вытянулось. — Ты что, не знакома с Алексеем? Он все наврал? Зачем?

— Погоди, па, не все сразу. Вы расскажите, что он вас еще спрашивал?

Мама пожала плечами:

— Да он, считай, вообще не спрашивал ни о чем. Сам только и говорил. Все о тебе, да о тебе, будто очень переживаешь и хочешь с нами помириться, только никак не решишься. Мы тогда с папой прямо извелись…

Вета ошеломленно молчала, не в силах поверить в услышанное. Может, это был вовсе не Алексей? Но кто тогда?

— Как он выглядит, мам?

— Высокий. Голубоглазый такой, весь с иголочки.

И в глазах черти, добавила про себя Вета.

— Раз уж так получилось, ты все ей расскажи, Ирочка, — обратился к жене Александр Ильич.

— Но ведь он просил, — замялась та, — нехорошо это — человека выдавать.

— Мама, пожалуйста, — взмолилась Веточка.

Ираида Петровна еще некоторое время помолчала, теребя кофточку.

— В общем-то, ничего особенного, просто он очень не хотел, чтобы ты узнала. Боялся, что обозлишься вконец, он ведь и так всякую надежду потерял с тобой помириться. Словом, он нам признался, что человека убил.

— Что? — Вета побледнела, чувствуя, что вот-вот грохнется в обморок.

— Ну не совсем убил, покалечил, — забормотала мать, обняв ее за плечи, — ты только не переживай.

— Так убил или покалечил?

— Ну чего ты ее пугаешь? — заворчал папа. — Морду начистил он этому журналисту, и все. Правильно сделал, между прочим.

— Но он же сказал, что этого человека больше нет, — заспорила Ираида Петровна, — это как понимать?

— Вы можете толком объяснить, а? — Вета попыталась взять себя в руки, но с каждой новой репликой родителей все больше нервничала. — Кому он морду начистил? Кого больше нет?

— Ну, этого Тобольского, который тебя так в газете обхаял. Алексей проговорился, что этого человека больше нет и что в этом виноват только он.

Вета решительно ничего не понимала. Было ясно одно: она полюбила человека, который не устает ее поражать.

Оставшись одна (несмотря на уговоры родителей, она все-таки не поехала к ним ночевать), Веточка долго размышляла. Но никакие раздумья не помогли ей понять, зачем Алексей приезжал в ее город, встречался с ее родителями, вмешивался в ее жизнь. К тому же она ужасно разозлилась, что он не зашел к ней самой. Неужели до такой степени не хочет ее видеть? Неужели презирает оттого, что ему легко и просто удалось выманить из нее нужную информацию? Или все-таки ему стало стыдно? Она проворочалась без сна до рассвета, так и не найдя ответа ни на один вопрос. Спросить можно было только у самого Алексея, и Веточка с большим удовольствием сделала бы это, но не могла. Чтобы найти его, пришлось бы, пожалуй, объявлять федеральный розыск. Что она знала о нем? Зелено-голубые глаза, насмешливо-ласковые губы. Красиво управляется с ножом и вилкой. Щеголь и франт. Бабник и благородный рыцарь. Она видела его в минуты раздражения и гнева, когда ввалилась пьяная в номер и попыталась заорать. Она видела его, когда он дурачился и талантливо изображал недотепу. Она видела его молчаливым и задумчивым. Решительным. Загадочным. Простым, как сибирский валенок. А теперь вряд ли она еще увидит его.

Утром Веточке позвонил Руденко. Его жена собиралась на недельку к родственникам мужа в деревню, и он предложил гимнастке поехать вместе с ней.

— Развеешься, воздухом чистым подышишь, — уговаривал Борис Аркадьевич, — там сейчас здорово.

— Ну да, здорово, — недоверчиво протянула Вета, — снега еще по колено, а на дорогах слякоть и грязь.

У нее было ворчливое настроение, а вообще-то деревенскую жизнь она любила. Раньше родители много лет подряд снимали один и тот же домик в поселке и жили там целое лето. Вета приезжала на выходные, после тяжелой недели тренировок. Потом аренда подорожала и домик накрылся медным тазом.

— Ладно, — неожиданно согласилась Вета. В конце концов, ей было безразлично, где скучать по Алеше — в городе, в деревне, на тренировках, в холодных простынях, стоя в очереди за колготками. Все бессмысленно. — А как же тренировки? — вдруг спохватилась она.

— Вот об этом надо было спрашивать сразу, — усмехнулся Борис Аркадьевич, — а то грязь, слякоть! Позанимаешься на свежем воздухе, композицию пока не продумывай, просто набирайся сил, поддерживай форму. Через час я за тобой заеду.

— Ой, а это далеко? Я ведь, Борис Аркадьевич, вчера с родителями помирилась, они теперь часто захотят со мной видеться.

— И это правильно, — одобрил тренер, — захотят, приедут. Точно, пускай в выходные и подгребают, познакомимся наконец-то.

Как все славно получалось. И домик в деревне, и родители. Веточка бросилась собираться. Модное полупальто пусть останется дома, нечего с собой таскать. Вполне сгодится старая куртка. Сапоги тоже вряд ли будут смотреться на фоне бескрайних полей или в лужах возле размытых дорог. Вполне сойдут высокие ботинки со шнуровкой. Вечерние платья, которые накупила ей бабушка в Париже, конечно, останутся в гардеробе. В сумку полетели джинсы, пара свитеров, любимый костюм-тройка (на всякий пожарный, мало ли, вдруг поблизости окажется принц на белом коне, обожающий принцесс в брючных костюмах). Следующими в сумку отправились коврик для гимнастики, плеер, кассеты с неизменным Мироновым, зубная щетка и шампунь. Белье и полотенце в последнюю очередь. Вета огляделась, беспощадно проигнорировала косметичку и духи на туалетном столике, сотовый положила в карман куртки и вышла в апрель.

Борис Аркадьевич высунулся из такси, которое стояло напротив подъезда, и махал руками словно мельница.

— Опаздываем, электричка через пятнадцать минут. Нам еще Сашку из детсада забрать.

— О чем вы раньше думали? — поинтересовалась Вета, усаживаясь на заднее сиденье. — Неужели нельзя заранее собраться?

— Нельзя, — буркнул он, — я, вообще, об этой поездке два часа назад узнал. Ларисе с утра позвонила подруга, у которой заболела тетя.

— При чем здесь тетя? — не поняла Веточка.

— Не перебивай, сейчас поймешь…

И пока они ехали, Руденко пытался объяснить девушке связь между домиком в деревне и болезнью тетушки подруги Ларисы Евгеньевны. Получалось у него неважно, но интересно. В конце концов, Веточка утратила нить повествования и задремала бы, но такси остановилось у детского садика, и через секунду в машину влез пятилетний внук Бориса Аркадьевича, Сашка.

— С нами едешь? — бесцеремонно пихнул он Вету в бок. — Между прочим, это мой дед, а не твой.

— И на здоровье, — рассмеялась она.

— Чур, его сказки не слушать. Он только нам с — Машкой и Ромкой рассказывает. А ты уже большая лошадь!

Лошадь так лошадь. Вета поняла, что каникулы в деревне предстоят замечательные. Тем временем Руденко успокаивал внука тем, что сказки не услышит никто, потому как тренер остается в городе.

— Тогда бабка, — смирился с судьбой Александр и первым выскочил из такси, как только оно притормозило у вокзала, — вон она, вон!

Лариса Евгеньевна действительно стояла возле кассы. Вокруг расположились три огромные сумки, больная тетя подруги, которой, как выяснилось, был необходим для лечения свежий воздух, неподалеку бегали Маша с Ромой, семилетние близнецы — внуки Руденко от старшего сына.

Электричка издала уже прощальный, напористый вой, когда вся орава подбегала к дверям. В результате застряла одна сумка, одна тетя и один внук. Борис Аркадьевич поочередно впихнул их в вагон, стремительно выскочил обратно и бежал теперь вдоль платформы, что-то надрывно крича.

— Не слышу, — сокрушалась Лариса, — Веточка, ты слышишь что-нибудь? Да прекратите же вы, разбойники!

Внуки смирно расселись, бабушка — не дедушка, живо приведет в чувство.

— Вы не слышите, чего он кричит, Марта Львовна? — обратилась к самой пожилой своей спутнице жена тренера.

— Чтобы вы там, в деревне, засунули какую-то веточку в баню, мол, она все равно не топится.

— А, это он про Лизу. Слышишь, будешь жить в бане, чтобы эти гаврики тебя не доставали. Нормально?

— Хоть в будке, теть Ларис, только Лизой меня не называйте.

Веточка вспомнила, что так и не позвонила родителям, и вышла в тамбур поговорить с ними по сотовому. Как ни странно, но мама одобрила ее решение отдохнуть на природе, только переживала, что все произошло так быстро и спонтанно, и ворчала, что Вета наверняка не взяла с собой теплых гамаш. В трубку врывался голос Александра Ильича, который опаздывал на работу и пытался выпытать у жены, где его чистые носки. Веточка улыбалась, слушая их привычную перебранку. Мама записала адрес и клятвенно пообещала приехать на выходные, папа заорал, чтобы Вета не заходила далеко в лес и вообще была осторожна. Она отключила телефон и вернулась в вагон. Дети спали, больная тетушка вязала что-то, а Лариса Евгеньевна читала прессу.

— Опять про тебя пишут, — улыбнулась она Веточке, — вот, погляди.

— Да ну их, — отмахнулась Веточка и отвернулась к окну.

Интересно, о чем сейчас пишет Забродин. Если Тобольского больше нет, как он сказал ее родителям, стало быть, Алексей переквалифицировался. Стал, к примеру, ведущим рубрики «Братья наши меньшие». Или делает политические прогнозы.

Дом был огромным — три комнаты на первом этаже, веранда, столовая и еще пять на втором. Родственники Бориса Аркадьевича, которых он не видел года два, за последнее время весьма преуспели. Семья их состояла из трех человек — пожилая пара Антон Михайлович и Зинаида Львовна и сын Леонид. Супруги всю жизнь провели в деревне, один работал бухгалтером, другая — продавщицей. Сын отучился в городе и вернулся в отчий дом с дипломом зоолога. Вот тут-то все и закрутилось, стали разводить цыплят, свинюшек на продажу. Правда, только недавно дела пошли в гору, года два назад прибыль была копеечная. А сейчас Леня купил новые «Жигули», Антон Михайлович в свои пятьдесят три сдал на права и тоже обзавелся машиной — большим и удобным «мерседесом». Зинаида Львовна с удовольствием сидела дома и занималась исключительно хозяйством. Так что ни в какой бане Веточку селить не собирались, ей выделили маленькую светлую комнату на втором этаже, откуда открывался замечательный вид на реку.

Утром все вставали в разное время и завтракали кто как и кто чем. Зинаида Львовна, которая просила называть себя просто Зинусей, оказалась превосходной хозяйкой, в дела гостей не вмешивалась, чрезмерной заботой не доставала и поровну распределила между детьми нехитрые обязанности по дому. Сашка каждый день увлеченно дрессировал дворового пса Чубайса, близнецы кормили кур в загоне, а Веточка с удовольствием помогала Зинусе на кухне, разучивая новые рецепты. Марта Львовна, та самая больная старушка, только с виду казалась божьим одуванчиком, но вскоре, устав от безделья, с боевым задором взялась наводить в доме свои порядки. То перестановку мебели затеет, то соседей созовет на «банкет». Зинуся не роптала, наоборот, счастливыми глазами смотрела, как дом наполняется смехом и шумом. Она уже отчаялась женить Леню, поэтому, когда Борис Аркадьевич попросил на некоторое время приютить внуков и жену с «подругами», обрадовалась несказанно. Теперь, благодаря инициативной старушке, на дефицит общения жаловаться не приходилось. Вечерами собирались шумные компании, даже Леня — хмурый и нелюдимый молчун — с удовольствием принимал участие в таких посиделках.

Перед выходными Веточка тренировалась особенно долго и старательно, знала: приедут родители и времени даже на пробежку не останется.

— Сегодня Петр обещал быть, — сообщила ей с утра Марта Игоревна, — жареных грибов с картошечкой организуешь? Уж больно мужик любит…

— Сделаем, — пообещала Вета.

Она не в состоянии была запомнить имена всех гостей, которые успели перебывать здесь за неделю, но Петра невозможно было забыть или не заметить. Это был задиристый, шумный мужик лет сорока, громоподобные выпады которого не могла перекричать даже Лариса с ее выдающимся басом.

— Обещал еще и жильца с собой прихватить, — задумчиво произнесла Марта Львовна, не спеша покидать кухню, где Веточка обосновалась, собираясь перекусить после тренировки, — говорит, неплохой парень. Вот надо их с Леонидом подружить. А то этот, жилец-то Петькин, все дома сидит, будто сыч. Как приехал в начале месяца, так и сидит. Чего сидит?

— Может, от властей скрывается? — усмехнулась Вета.

— А может. — Старушка вскинула на нее обеспокоенный взгляд. — Чего не бывает. Может, и пистолет имеет, сейчас, кому попало выдают.

Веточка сделала вид, что закашлялась, скрывая смех.

— Что, простыла? Вот мать-то тебе задаст, как приедет! — обрадовалась Марта. — Не будешь ужо без шапки по лесу шнырять.

— А во дворе-то можно, баба Марта? — смиренно спросила Вета.

Грибы аппетитно блестели на сковороде, в другой поджаривалась картошка. Зинуся достала из подпола соленые огурчики и собственного приготовления самогонку.

— Сегодня можно, — пояснила она, заметив недоуменный взгляд Веточки, когда на столе возникла большая бутыль, — все-таки суббота. Пусть уж мужики расслабятся.

— Да и нам не мешало бы, — зашла на кухню Лариса, — я с этими обормотами уже все нервы истрепала. Бегают грязные, как поросята, в баню не загонишь.

— Ничего, — успокоила Веточка, — завтра Борис Аркадьевич приедет.

— Ну как вы тут, девочки? — В дверном проеме показалась седая голова хозяина. — Ленька уже все ложки переломал, жрать охота.

— Антон, — позвала его Марта Львовна, — ты иди лучше телевизор настрой, опять чего-то с антенной. А за стол скоро сядем, сейчас Петя должен подойти.

— А, точно, он обещал сегодня заглянуть. Какого-то парня интересного привести. Говорит, из самой Москвы в наши места приехал отдохнуть.

— И то верно, — улыбнулась Зинуся, — нигде такого воздуха не сыщешь, да и тихо у нас, прямо благодать. Не то, что в столице.

Раздался топот, и в кухне появились близнецы, а следом и Сашка.

— Дядя Петя приехал, открывайте.

— Ну-ка, Сашок, — Антон Михайлович усадил мальчика на плечи и двинулся к входной двери, — жми кнопку.

— Ура! — завопил тот. — Я сам ворота открываю. Видали?

Через минуту слышно было, как гости раздеваются и усаживаются за столом.

— Ну, где вы там, бабье царство? — бесцеремонно вопил Петр. — Я тут такого жениха приволок.

Веточка, подталкиваемая Зинусей, вошла в столовую. И онемела. За столом среди тарелок с всевозможной закуской, детей, добродушного хозяина и нетерпеливо постукивающего ножом Леонида сидел Забродин. Собственной персоной. Как ни в чем не бывало, изображая стаканом пистолет, воевал с Сашкой, одновременно, втираясь в доверие бабы Марты, свободной рукой подавал старушке салат. Да так и замер в этой позе, увидев Вету-Елизавету.

— Знакомьтесь, добрые люди, — орал тем временем Петр, — это Алексей, писатель из Москвы, комнату у меня снимает. И пишет роман о сельской жизни, так сказать, с натуры.

Все довольно рассмеялись, женщины наперебой принялись расспрашивать Алексея о столичных новостях и писательской деятельности.

Не отрывая глаз от Веточкиного лица, он успевал ответить каждой и все еще развлекал Сашку. Словом, Забродин явно стал гвоздем вечеринки.

— А я тебя даже по телевизору несколько раз видела, — радостно сообщила Зинуся, — вот, наверное, родителям твоим радость. Сын — знаменитость.

— Родители погибли, еще в восьмидесятых, — спокойно отреагировал Алексей, но в глазах его Веточка безошибочно уловила боль.

Отвести взгляд от него казалось невозможным, она ничего не ела и в разговоре не участвовала. Проницательная бабка Марта, заметив это, пихнула девушку в. бок:

— Что, понравился писатель-то? Никакой ведь не бандит оказался, нормальный парень, — и добавила безапелляционно: — Женим вас, ладно.

Вета чуть не опрокинула на себя полную тарелку.

— А что это ты не пьешь совсем? И не кушаешь ничего? — заметила обиженным тоном Зинуся, и все внимание за столом переключилось на Веточку. Чувствуя, как горят щеки, она склонилась над тарелкой. — Веточка у нас спортсменка, — пояснила хозяйка специально для писателя, — художественной гимнастикой занимается, тоже знаменитость.

— Я знаю, — невыразительно откликнулся он, — я много в газетах о ней читал.

То, что он заговорил о Вете в третьем лице, заставило ее поднять голову.

— Пойду подышу свежим воздухом, — сообщила она бодро.

— А я покурю, — поднялся было чуть захмелевший Антон Михайлович.

— Сиди, батя, — остановил его сын, — давай-ка еще выпьем.

Алексей благодарно посмотрел на нового знакомого и тихо вылез из-за стола вслед за Веточкой, маленький Сашка послужил ему прикрытием, канюча, что хочет показать дяде свою железную дорогу.

— Давай, давай посмотрим, — бормотал Алексей, смущенно поглядывая на собравшихся, и, словно извиняясь, разводил руками. Ничего не поделаешь, мол, ребенок.

В коридоре Забродин неожиданно остановился и, глядя на Сашу кристально честными глазами, сообщил:

— Я ведь без очков не увижу ни фига. Сбегай, будь другом, на столе поищи.

Сашка метнулся обратно, Алексей вышел во двор.

Фонарь освещал одинокую тоненькую фигурку у ворот. Было видно, как вздрагивают худенькие плечи, то ли от судорожных рыданий, то ли от нервного смеха. Вета и сама не могла толком разобрать, плачет она или смеется.

— Ты зачем постриглась? — раздался требовательный голос за спиной.

Она обернулась и впилась глазами в его лицо, отыскивая хоть какие-нибудь признаки беспокойства или волнения. Но перед ней был каменный истукан с непроницаемым взглядом. Только в глубине зрачков плескалось недовольство.

— Тебе-то какая разница? — вызывающе поинтересовалась она.

Господи, да разве об этом хотелось ей сказать?! Сколько раз она представляла эту встречу, а сейчас все происходит совсем не так. Все ужасно!

— Прости меня, ладно? — вдруг попросил он.

Он стоял, засунув руки в карманы и раскачиваясь на пятках. Она отвернулась, чтобы не расплакаться. Ее обида и боль ничего не значили, Забродин произнес эти слова только для проформы. Своей вины он не чувствовал, искупать ее не спешил. Или она чего-то не поняла и его приезд к родителям можно расценивать как искупление?

— Ну, так что, мир? — самоуверенно спросил он.

— Да пошел ты!

И Веточка тренированной, сильной ладонью залепила этому типу пощечину. И разрыдалась все-таки, уже на бегу к дому.

Кара настигла почти сразу же, тяжелые мужские руки обхватили Веточку за плечи, встряхнули пару раз. Несколько секунд девушка провисела в воздухе, отчаянно болтая ногами.

— Ты сбрендила, точно сбрендила. — Алексей поставил ее перед собой, но не отпустил. — Стрижешься по-дурацки, преследуешь меня, а потом дерешься. Полный набор сумасшедших выходок. С родителями хоть помирилась?

— Не твое собачье дело! — Она попыталась вырваться, и несколько минут они боролись, молча и сосредоточенно.

— Хватит, все! — приказал Алексей, схватив ее в охапку. — Я же попросил прощения. Да, я был тогда не прав, жутко не прав. Но у меня работа такая, пойми. Это мой хлеб!

— С маслом! — съязвила она.

— Дай договорить, хорошо? Я все понял и проникся, смотри, теперь я отличный парень. Очень правильный. Нет, серьезно, ты вдохновила меня на подвиги.

— Отпусти меня, чертов клоун! Никакие подвиги не могут исправить того, что ты уже натворил. Ты влезаешь в чужие жизни и разрушаешь их. Ты просто негодяй!

— Ты так считаешь? — Похоже, Забродин развлекался. — Значит, по-твоему, кровью нельзя смыть позор? Ведь я убил человека, убил самого себя — циничного и самовлюбленного эгоиста, которого ты так невзлюбила. Мой редактор очень сокрушался, по этому поводу, ты знаешь, на работе меня ценили.

— Ага, именно поэтому у тебя нет ни одного друга из газетчиков.

Алексей кивнул:

— Знаю, ты меня искала, но моя жизнь, прошлая жизнь, была слишком опасной, чтобы я направо-налево раздавал свои координаты.

Веточка так увлеклась их содержательной беседой, что забыла, что до сих пор стоит, тесно прижавшись к Алеше, и его руки лежат у нее на плечах с такой окончательной, осмысленной тяжестью, будто там им самое место.

— Что, будни шантажиста оказались трудны? — усмехнулась она, демонстрируя свою осведомленность. — Неужели тебе не противно было этим заниматься?

— Ну, давай, давай, выскажись, — со скучающим видом предложил Алексей.

— Да, я выскажусь! — Вета нелепо крутанулась в его объятиях и, несмотря на все усилия, осталась в плену его рук, описав круг вокруг собственной оси. — То, что ты делал, подло и безнравственно, жестоко, в конце концов. Но я и подумать не могла, что этим еще и торговать можно…

— Конечно, можно, детка, — цинично ухмыльнулся он, — все на свете покупается и продается.

Она почувствовала, что от возмущения сейчас просто лопнет.

— Ты на самом деле так думаешь? — тихим голосом уточнила Вета.

— Нет, — покачал он головой, — но так думают все вокруг, и мне пришлось подстраиваться. Это был самый легкий путь, понимаешь? Девушкам нужно любви и ласки, я давал им любовь и ласку. Коллегам нужно сочувствие, но невмешательство. Я сочувствовал издалека и не слишком вникал в их проблемы. Редактору нужны сплетни и грязное белье знаменитостей, и я залезал к тем самым знаменитостям в душу. Скажу прямо, зачастую копаться там было неприятно.

— Зачем ты приезжал в Турин? — неожиданно для самой себя спросила Вета.

Алексей помолчал, будто подбирая слова.

— Мне надо было сделать еще один материал о тебе. Редактор откуда-то выкопал номер французской газеты, где мы сфотографированы вдвоем, и решил, что между нами что-то есть. Он думал, мне будет нетрудно выпытать у тебя еще кое-какие пикантные подробности твоего восхождения на Олимп.

— Почему же ты не выпытывал? Боялся, что я еще не пришла в себя после первого раза?

— Увидел твое выступление. Ты меня еще в Париже этим зацепила, а потом я и вовсе голову потерял. Никакой грязи здесь не было и быть не могло, а придумывать ее самому уже не хотелось. Перебесился, что ли…

— Не верю ни одному твоему слову! — вдруг обозлилась Вета, колотя кулачками в сильную грудь Забродина. — Отпусти меня, отпусти сейчас же! Зачем ты к родителям приезжал, наврал им? Что тебе надо от меня?

— Веточка, ты же сама говорила, что хочешь с ними помириться. Я был проездом в вашем городе, ехал на родину. Решил зайти к ним, просто поговорить, даже не надеялся, что мне удастся повлиять на них. Здорово, что вы помирились. Я рад за тебя, правда, страшно рад!

— Подавись своей радостью! — снова взбеленилась она.

В его глазах все так же прыгали задорные чертенята, и Вете было ясно, что эта беседа, такая долгожданная, такая важная для нее, Тобольского всего лишь развлекает. Он потешается над ней, водит за нос словно ребенка.

— Ну не кричи, пожалуйста, — уговаривал тем временем Леший, — а то мне просто придется заставить тебя замолчать.

Она насторожилась, замерла, как пантера перед прыжком.

— Рискни.

И за секунду до того, как его губы встретились с ее, Веточка истошно завопила:

— Не надо!

Инстинкт самосохранения подсказал ей, что, если Алексей поцелует ее, она пропала навеки. Один поцелуй, тот, о котором она мечтала бессонными ночами, тот, за который заранее себя презирала. Один поцелуй — и ей уже не выкарабкаться.

— Полное дежа вю, — тихо прокомментировал ее вопли Алексей и, обняв крепче хрупкое, нежное тело, все-таки накрыл ее рот губами. Действительно, не выбраться.

Веточка обмякла, но уже через секунду вцепилась в плечи Алексея с такой силой и надеждой, что его губы стали нежнее, а поцелуй из средства укрощения превратился в неиссякаемый источник наслаждения. Все крепче, все глубже и настойчивее. Уже обоим не хватало дыхания, уже не хватало самого поцелуя, чтобы выплеснуть чувства, овладевшие обоими.

Алексей оторвался от девушки с явной неохотой, ловко подхватил ее на руки и понес к воротам.

Она молчала, дрожа в его объятиях.

— Ты что, замерзла?

— Нет, нервничаю. Лучше поставь меня.

— Забудь об этом.

Не выпуская ее из рук, он отпер ворота, завел машину, на которой приехал сюда вместе с Петром, и только тогда освободил Веточку, усадив на переднее сиденье рядом с собой.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она, счастливая до безумия.

— Ты тоже мне небезразлична, — усмехнулся он.

— Думаешь, ты такой неотразимый, что все бабы так и сыплются тебе в койку, да? Я не такая, и не мечтай об этом.

— Вообще-то я мечтаю совсем о другом.

Он закурил, дал прикурить и Веточке. Было бы трудно объяснить то, что происходило с ними. Она не думала ни о чем, но бесконечные вопросы, которые измучили ее последнее время, сейчас всплывали сами по себе. Он злился на свою несдержанность и одновременно благодарил судьбу, что та вновь свела его с этой необыкновенной девушкой, перевернувшей все его понятия о жизни.

— Выходи. Надеюсь, мне не придется гоняться за тобой по всему поселку?

— Смотря какие у тебя планы на будущее. — Вета улыбнулась ему, окончательно забывая, что их свело и все последствия этого знакомства.

— Завести собачку, золотую рыбку в аквариуме и четверых ребятишек. А еще написать книгу, например о вкусной и здоровой пище, — перечислял Алексей по дороге к дому.

Вета удивилась, что он помнит такие мелочи. Может быть, не все так ужасно, как ей казалось? В конце концов, она ведь решила завоевать его, не так ли? Сейчас самый что ни на есть подходящий момент.

В доме было темно и тихо. Пока Веточка, натыкаясь на мебель, пробиралась в комнату, Алексей нашел свечи.

— Я сегодня романтически настроен, — пояснил он, расставляя их повсюду, — иди сюда.

Она только этого и ждала, ждала всю жизнь и все прошлые жизни. И какая, в сущности, разница, что их свело, что было между ними до этого момента.

Миг счастья, которому Вета не могла поверить, растянулся в ночь любви. И когда в складках гардин запутался первый солнечный луч, в комнате на краю света бились тихо и спокойно два влюбленных сердца, утомленные своей собственной музыкой и уверенные в том, что она будет звучать еще долгие годы.

— Ты спишь? — едва шевельнула губами Веточка.

— Нет, есть хочу.

Он почувствовал ее улыбку и ласковыми руками прижал еще крепче к себе гибкое, маленькое тело.

— Не вставай, я сейчас.

Она смотрела, как он двигается в полумраке — такой большой, такой сильный, — и поражалась, сколько нежности, сколько заботливого тепла было в каждом порыве крутых бедер, крепких ладоней, обветренных, сухих губ.

Он вернулся, и вместе с ним на кровати появился маленький поднос, уставленный фруктами и бутербродами.

— Может, свет включить?

— Не надо, я так дотянусь.

Но Веточке не пришлось дотягиваться. Алеша кормил ее с рук, аккуратно очищая бананы и киви, отламывая кусочки хлеба с сыром и дразня виноградными гроздьями. И если раньше подобная процедура вызвала бы у Веты презрительную ухмылку и возмущенные возгласы типа «Что за сюсюканье?!», то сейчас она с удовольствием подчинялась Алексею. Даже игрой это было бы назвать трудно — такими естественными казались эти минуты, эти мимолетные касания пальцев и губ, неторопливые движения, прикасающиеся друг к другу тела и ласкающие взгляды.

— Ой, это твой или мой? — спросила Вета с набитым ртом, когда внезапно раздался писк мобильного.

— Сейчас проверим. — Алексей пошарил рукой по полу, пытаясь отыскать в груде одежды телефон.

— Свой я нашел, — усмехаясь, сообщил он, — но пищит не он А может быть, ну их на фиг? Давай твой даже искать не будем!

Алеша потянулся поцеловать Веточку, но опрокинул поднос, одновременно задевая ногой одежду, в которой только что копался, и наткнулся пяткой на телефон.

Вета хохотала, утопая в фруктовом море. Телефон все не умолкал.

— Ну что за люди! Шесть часов утра, — корча страшные рожи, возмущался Алеша.

— Давай его сюда, — сдалась Веточка, и Алексей с кислым выражением лица передал ей мобильный.

— А, мам, привет, ты что так рано? Не сможете приехать? Ну ладно, ничего страшного.

У мамы был довольно странный голос, быть может, просто сонный. Веточка не придала этому никакого значения. Веточка была ужасно занята, пытаясь не потерять нить беседы в связи с тем, что губы Алексея будто рассеянно и легко блуждали по ее телу. Эти касания становились все настойчивее, все тяжелее, и Вета, извиваясь, судорожно соображала, продолжать ли разговор или, наплевав на приличия, отключить телефон. А заодно вырубить электричество, заколотить окна и забаррикадироваться. Однако внешний мир упорно не желал оставить их в покое, голосом матери возвещая о чем-то страшном.

— Погоди, мам, я ничего не понимаю, — жалко пробормотала Веточка и, срываясь на крик, позвала: — Алеша!

Он был рядом, слава богу, он был рядом!

— Что случилось? Что? — Алексей вырвал из ее оцепеневших пальцев трубку. — Ираида Петровна, в чем дело? Да, это Алексей. Неважно, неважно это сейчас, скажите, что произошло? Инфаркт? Откуда вы звоните? Мы едем.

Вета словно неваляшка раскачивалась в постели. Ни слова не говоря, Алексей натянул джинсы, рубашку, быстро одел девушку и на руках вынес ее во двор. Свежий воздух немного привел ее в чувство, и слезы, до сих пор безмолвно блестевшие в ее глазах, освободились, хлынули наружу. Алеша протянул ей платок.

— Все поправимо, малыш. Люди переносят по нескольку инфарктов и преспокойно живут дальше. Иди в машину, я открою ворота.

Голос его звучал жестко, и Вета, не посмев ослушаться, двинулась по направлению к гаражу.

На полпути она остановилась, обернулась к нему с такой надеждой во взгляде, что Алексей содрогнулся.

— Я только что помирилась с ними. Он не может со мной так поступить, не может!

— Успокойся! — Ласковые, сильные ладони взяли ее лицо в плен. — Перестань думать только о себе! Помирилась она! Разве это сейчас важно? У твоего отца инфаркт, и это, поверь мне, страшно, но не смертельно. Он сильный мужик…

— А вдруг… — всхлипнула она, — вдруг мама мне просто не сказала и он уже… может быть…

— Хватит! Чего ты себе напридумывала? Иди в машину. — Он легонько подтолкнул ее и уже на ходу бросил: — Застегнись, еще простудишься.

Она застегнулась. После его слов стало спокойнее, но Веточка вдруг на самом деле почувствовала себя эгоисткой, она ведь думала только о том, насколько несправедливо обошлась с ней жизнь, отнимая отца. А еще подозревала, что мать не сказала ей всей правды. Вета попробовала взять себя в руки и рассуждать здраво: в конце концов, Алексей прав — у папы просто прихватило сердце, и это не смертельно, это не трагедия, не беда, а только несчастье, с которым они все вместе справятся.

— Алеша, мы ведь справимся? — тихо спросила она, когда он вывел машину на шоссе.

— Да. — Она мельком заметила, какое у него сосредоточенное лицо. — Я позвонил Петру, он предупредит твоих, чтоб не волновались. А мы сейчас первым делом заедем ко мне, так что не пугайся.

— Куда это к тебе? — не поняла Вета.

— В мой родной город. Точнее, городок. Я ведь жил совсем близко от тебя, в Кузнецке, странно, что мы не встретились раньше.

— Странно, — согласилась она, чувствуя легкое головокружение от таких новостей, — а зачем мы сейчас к тебе поедем?

Машину слегка занесло на повороте, и Алексей ответил не сразу.

— Извини, дорога очень плохая, размыло все вокруг. А заедем мы за Илюхой, очень классным специалистом в области кардиологии. Нам ведь пригодится специалист, а?

Вета кивнула, но, сообразив, что Алексей не видит ее, внимательно следя за дорогой, поспешно ответила:

— Конечно, пригодится. Ты здорово это придумал.

Алексей, не глядя, протянул руку и ласково взъерошил ее чубчик. И следующие минут пятнадцать он развлекал Веточку рассказами о своей бурной молодости, когда дружба с Ильей и Николаем только-только зарождалась, когда они вместе сбегали с уроков и репетировали в старом сарае, играя на гитарах известные шлягеры, когда устроили на выпускном балу свой первый концерт, когда гуляли на свадьбе Илюши, отмечали первую публикацию Алексея, провожали в армию Кольку. Веточка смеялась и не подозревала, каково ему сейчас. Машину кидало из стороны в сторону на расхлябанном, мокром шоссе, Алексей плохо знал эту трассу, плохо видел, к тому же его мучили сомнения по поводу того, удастся ли застать друга дома. Блестящий врач Илья Оскуденко редко сидел сложа руки. Стараясь ничем не показать своей озабоченности, Алеша изо всех сил поддерживал в Веточке уверенность, что все будет хорошо, не давая ей ни на минуту вернуться к мыслям об отце. Ему это удавалось, девушка расслабилась и даже наслаждалась поездкой, внимая голосу любимого. В какой-то момент она не удержалась, протянула руку, чтобы дотронуться до его щеки.

— Уже колючий, — удивленно и нежно заметила — Вета.

Алексей рассказывал о чем-то и, выехав на мост, смолк на полуслове, теряя голову от ее прикосновения, от ласкового недоумения в ее голосе.

— Что? — Он развернулся к ней и мигом потерял самообладание, наткнувшись на ее взгляд: столько любви было в ее глазах. И вдруг раздался страшный грохот. Веточка, теряя ощущение реальности, увидела, как земля и небо слились в единое целое. Съехав под откос, машина кувыркнулась несколько раз, разбрасывая комья грязи, и встала на колеса. Темнота постепенно накрыла все вокруг, и грозную, густую тишину нарушал только звук работающего двигателя.

Веточка не приходила в сознание несколько суток, и только однажды, когда где-то рядом прозвучало имя Алексея, она слабо вздохнула и заплакала, не открывая глаз. Ираида Петровна с ужасом смотрела, как безмолвные слезы катятся по лицу дочери. Врач тут же выпроводил женщину из реанимации.

— Состояние стабильное, и одно только это внушает надежды, — приговаривал он, ведя Ираиду Петровну под руку, — а вам нужно отдохнуть…

Постаревший, какой-то потрепанный Александр Ильич ждал жену в коридоре.

— Никаких изменений, — сообщил доктор, передавая Ираиду Петровну с рук на руки.

— Она плакала, она услышала меня, — пробормотала та, устремляя на мужа умоляющий взгляд, — я рассказывала ей про Алешу, ты же знаешь, я все ей рассказываю, и она, наконец, услышала. Она поняла меня. Доктор, она поняла меня!

— Тихо, тихо. — Муж прижал ее к себе и вопросительно посмотрел на врача.

Тот кивнул.

— Такое случается. Иногда шок или просто сильное потрясение, услышанные новости дают реакцию. Я ведь говорил, что из комы можно выйти в любой момент.

— Тогда, может быть, нам почаще разговаривать с ней?

— Хорошо, мы подумаем, — неторопливо произнес врач, — вы зайдете к Забродину?

— Да, обязательно, — закивали Титовы.

Алеша лежал уже в обычной палате, проведя в реанимации первые несколько часов после аварии. Он быстро шел на поправку, хотя переломов и вывихов было предостаточно, не говоря уж о внутренних повреждениях. Но врачи были настроены оптимистично, предстояло долгое, мучительное лечение, но главное, тут все было просто и ясно, тогда как состояние Веты вызывало массу вопросов. Девушка почти не пострадала, но в сознание ее не могли вернуть ни современные препараты, ни даже знахари, к которым прибегли отчаявшиеся родители.

Титовы задержались у Алексея часа на полтора, обсуждая состояние дочери с ним и Руденко, который очень сблизился с юношей за это время. Сначала тренер настороженно относился к журналисту, но постепенно проникся к нему доверием. Он узнал о жестких условиях контракта, по которому Алексей сотрудничал с одной из столичных газет, и вполне понимал, что молодому человеку ничего не оставалось, как хитростью и обманом выманивать сведения о жизни звезд, чтобы удержаться на работе. Конечно, тренер не одобрял подобный образ жизни, но был достаточно мудрым человеком, чтобы уважать право выбора других. К тому же было ясно, что за последнее время Алексей изменился настолько, что пути назад для него не существовало. Борис Аркадьевич знал прежнего Забродина только по скудным рассказам Веты да газетным материалам, теперь перед ним был серьезный, чуть насмешливый парень, немного замкнутый, немного угрюмый для своего возраста. Но это было не удивительно, имея в виду, что ему пришлось пережить. Борис Аркадьевич видел, как мучается Алеша из-за того, что случилось, хотя вслух он никогда не винился, не каялся со слезами на глазах, как когда-то Кира. Она и сейчас умудрилась придумать себе вину, не уставая делиться со всеми своей «преступной» безалаберностью. Дескать, если бы ей было известно о поездке подруги, то она бы отговорила Веточку, и ничего, ровным счетом ничего бы не случилось. В ее раскаянии и покаянных речах тренеру слышалось столько пафоса, что он стал сомневаться в искренности бывшей гимнастки. Из всего на свете эта особа извлекает выгоду для себя, думал Борис Аркадьевич. И тут же, оправдывая подругу своей воспитанницы, рассуждал, что стремление Киры оказаться в центре внимания вполне объяснимо. Другим способом у нее это не получается, вот она и кричит на весь белый свет о своей вине, о том, что не уберегла, недосмотрела… Впрочем, не только Кира увлекалась подобными речами. И жена Бориса Аркадьевича, и родители Веточки часто заводили разговор на эту тему, не уставая корить себя. Ираида Петровна первые часы после известия об аварии вообще чуть не лишилась рассудка. Ведь именно она сообщила Вете о несчастье с отцом, который, кстати сказать, вполне нормально себя чувствовал после инфаркта.

В его возрасте, с его работой, предполагающей сидячий образ жизни, сердечный приступ вовсе не удивителен, учитывая, что недавно он пережил такую радость, как примирение с дочерью. А ведь сильная радость — это тоже стресс для старого человека. В тот момент мать Веты ужасно перенервничала, и бедную женщину нетрудно понять, ведь она осталась одна, вся ее самоуверенность мигом исчезла, уступив место растерянности. Отсюда и та преувеличенность опасности, угрожающей отцу, о которой Ираида Петровна поведала дочери. И только теперь перед лицом истинной беды Ираида Петровна словно окаменела. Доктора стали для Титовых ангелами, на которых они не уставали молиться. И Александр Ильич, и его супруга знали каждого врача, имеющего хоть малейшее отношение к их дочери, знали все о нем и малейшее изменение в выражении лица доктора встречали с надеждой. Но, увы, успокоительно-бодрые прогнозы врачей никак не вязались с их тревожными взглядами.

— Ладно, Алексей, я пойду, — поднялся Борис Аркадьевич, — держись.

Тренер попрощался с Титовыми и вышел, у регистратуры он неожиданно столкнулся с Кирой и Максом. Хореограф несколько раз уже был в больнице, стараясь пробиться к Веточке, и Борис Аркадьевич, узнавая о каждой такой безуспешной попытке, не знал, радоваться ему или огорчаться. Как говорили врачи, гимнастка могла очнуться внезапно, без каких-то внешних причин, но возможен был и такой вариант, что внешние возбудители оказали бы свое воздействие. Например, Макс с его навязчивым желанием вернуть любовь Веточки. Вдруг у него получилось бы вызвать у нее реакцию, пусть негативную, зато реакцию. Размышляя об этом, Борис Аркадьевич почти тепло поздоровался с ним и кивнул Кире.

— К журналисту заходили? — спросила она с ехидной ухмылкой. Как и все ухажеры Веты, Алексей ей не нравился, и скрывать этого она не желала, хотя навещала его с завидным постоянством, не обращая внимания на обидные подколы Забродина. Алексей, конечно, понимал, что девушка ревнует Веточку к нему и, несмотря на признание собственной несуществующей вины, большую ее часть возлагает на него.

— Да, побыл у него немного. К Веточке меня не пустили опять, — признался Борис Аркадьевич, — так что можете не стараться.

Последние слова относились к Максиму, но тот сделал вид, что не слышит.

В коридоре молодые люди разошлись, Кира направилась к Алексею, а хореограф решительно шагнул в кабинет лечащего врача гимнастки. В очередной раз, потерпев фиаско, Максим и бровью не повел. Взгляд его был полон готовности на любое безумство. Не зря ведь он отирался в больнице все свободное время, изучая ходы и выходы, подкупая медсестер сладкими улыбками и мелкими подношениями. Время пришло, ему не терпелось увидеть Вету, настолько не терпелось, что даже палату Алексея он обошел вниманием. Хотя искушение посмотреть на соперника, почти беспомощного, искромсанного хирургами вдоль и поперек, тоже было велико.

Кира провела в палате Алексея несколько минут, при родителях Веты она смущалась высказывать свое мнение о журналисте. Им он нравился, и девушка не хотела идти на открытый конфликт. Поэтому она быстренько ретировалась, оставив после себя пакет сока и слабый аромат духов. У палаты Веточки она нерешительно остановилась, оглядываясь.

— У нее сиделка, — тихо и неожиданно прозвучал за спиной голос Макса, — так, блин, и сидит, будто приклеенная.

— Я же тебе говорила, — зашипела Кира, — не все так просто…

Максим тяжело дышал, сжимая кулаки.

— Пойдем, пойдем отсюда, — потянула его за рукав девушка, — успеешь ты еще на нее наглядеться.

Совершенно неожиданно из-за угла появился Алексей. Он остановился перед парочкой, опираясь на костыли, и насмешливо изучал Максима.

— Тот самый танцор? — уточнил он, переводя взгляд на Киру.

— Да, это я. — Макс выпятил грудь. Со стороны зрелище выглядело довольно забавно, но ему это и в голову не пришло.

— Мы уже уходим, пока, — пробормотала девушка, исподтишка подталкивая своего спутника в бок.

— Да? — Алексей сделал удивленное лицо. — Что так скоро?

— Не твое дело, сопляк, — фыркнул Максим, — хромай-ка лучше отсюда. Тоже мне герой-любовник!

Кира, нервно покусывая губы, наблюдала за мужчинами. Безошибочно определив в лидеры Алексея, спокойного и уверенного в своей силе, она заранее жалела хореографа, который по-петушиному рвался в бой.

— Ты чего здесь делаешь, дядя? — Презрительно изогнутые губы Алексея угрожающе сжались в одну линию. Но сам он все еще не двигался с места, замерев, словно перед прыжком.

— Максим, пошли, — попыталась встать между ними Кира.

— Иди, я тебя догоню. — Макс решительно шагнул к журналисту. — Тебе что, салага, жить надоело?

И… тут же поплатился за свои слова. Ловким и неуловимым движением здоровой ноги Алексей опрокинул соперника на пол.

— Что здесь происходит? — вяло поинтересовалась появившаяся ниоткуда медсестра. — Я сейчас охрану позову.

Кире пришлось взять над ней временное шефство и увести с поля боя, чтобы окончательно успокоить. Пока девушки, уединившись в каком-то пустующем кабинете, мило болтали, обсуждая тупоголовость и драчливость мужчин, Алексей внушал хореографу, как нехорошо являться к чужим невестам.

— Я ведь и побить тебя могу, — чистосердечно признался юноша, задумчиво глядя, как Макс извивается, прижатый с обеих сторон костылями, — побереги свои старые кости, сиди дома, а? Может, еще на что сгодишься. Да, и не думай, что тебе удастся проникнуть сюда незаметно. Веточку я каждый день навещаю. Ты все понял, надеюсь?

Речь Алексея текла плавно, неторопливо; словно учитель нерадивому ученику, он втолковывал Максу, что к чему. А тот, хоть и был непомерно самонадеян, сообразил, что в таком поверженном положении будет просто комично возражать сопернику. Так и отмолчался, пока Алексей наконец, не ослабил хватку. Вскочив на ноги, Макс первым делом отдышался. Глядя исподлобья на Алексея, хореограф попятился и, сверкая глазами, прошипел:

— Это моя девушка! И тебе придется с этим смириться, жалкий сопляк!

Алексей только ухмыльнулся. Не замечая опасности в его взгляде, Макс продолжал угрожать, брызжа слюной и размахивая руками. Им настолько овладело желание доказать всему миру, и в первую очередь этому журналисту, будто Веточка принадлежит только ему, Максиму Полянскому, что никакие разумные доводы не могли его остановить. Казалось, он сейчас лопнет от накопившейся желчи — ядовитой смеси зависти, гнева, вожделения. Алеша не собирался выслушивать бредни хореографа и, в конце концов, повторил свой ловкий прием. Макс снова оказался на полу, извергая проклятия.

Тут снова появилась Кира.

— Да перестаньте же вы!

— С удовольствием, — весело согласился Забродин, брезгливо отодвигаясь от поверженного соперника, — собери-ка вот это сокровище, и. проваливайте.

— Мы еще встретимся! — не сдержался от прощальной реплики Максим.

— Кира, — неожиданно окликнул девушку Алексей, не обращая внимания на злобные выкрики хореографа, — ты бы завела себе другую компанию, что ли. Хотя вы стоите друг друга, но у тебя еще есть шансы стать нормальным человеком…

— Очень остроумно, — фыркнула та, подталкивая Макса к лифту, — не могу же я бросить человека в беде. И не смотри так на меня, не испугаешь. Я совершенно не виновата в том, что Максим по-прежнему любит Веточку и хочет ее вернуть, мне просто обидно за него. Ведь ты, Забродин, и мизинца его не стоишь! Хоть и дерешься классно! Пойдем же, Макс!

— Почему вам тогда не соединить свои сердца, Кирюша? — насмешливо бросил им в спину Алексей и толкнул дверь в палату любимой девушки.

Кто сказал, что мужчины не плачут?! Быть может, это придумано представителем сильного пола, который никогда не любил, не страдал и не чувствовал боли сильнее и глубже, чем боль от укуса комара. Мужские слезы не редкость и не слабость, как думает большинство. И все же Алексей стыдился своих слез.

— Да, я плачу, — признался он как-то, сидя на кровати рядом с неподвижной Веточкой, — плачу, малыш, как это ни прискорбно. Я знаю, я сильный, и ты сильная, и мы справимся, и эти слезы я буду вспоминать потом со смехом. А сейчас мне стыдно. Прости меня, малыш…

…Прости меня, малыш…

— …Мужчина всегда виноват перед женщиной. В чем? Почему? Я не знаю. Я прошу прощения за то, чего не сделал когда-то, прошу прощения у тебя, любимая. Что не разглядел и не понял тебя раньше, сразу. Ты летала над ковром, над зрительным залом, над всей Вселенной и казалась загадкой, а я не люблю загадок, я не верил в них. И я не поверил в тебя. Я думал, ты невозможна такой, какой я тебя представлял. Я винил во всем свое проклятое воображение и злился, я запутался, любимая. Прости, кажется, я говорю сумбурно. Не знаю, поймешь ли ты меня. У нас будет время это выяснить, Веточка.

— …Здравствуй, малыш. Ты сегодня отлично выглядишь. Тебе привет от мамы и папы и от Бориса Аркадьевича с тетей Ларой. А еще, угадай, от кого? От Валеры, мы сегодня с ним познакомились. Он просил передать, что скучает по тебе. Знаешь, милая, он хороший парень, но почему-то у меня руки чешутся набить ему морду. И это никакая не ревность! Если ты так думаешь… В общем-то, может, ты и права…

— …а Тамара Ивановна достала какие-то суперсовременные лекарства и теперь со страшной силой напирает на наших эскулапов, чтобы они разрешили ей тебя повидать. Понимаешь, солнышко, все по тебе очень скучают… Ты уж постарайся, малыш… Извини, не обращай внимания.

— Я люблю тебя, Веточка, — говорил он ей и целовал бесчувственные пальцы, губы, ложбинку на шее.

Входила сиделка, хмурилась. Жалко было Алексея, жалко Веточку, жалко саму себя, потому что, если начальство узнало бы о том, что она впускает в палату постороннего, плакала ее работа. Но женщина шла на этот риск. И каждый день, по нескольку раз, Алексей проникал в отделение шоковой терапии, чтобы пару минут провести у постели любимой. Между тем время шло. Врачи не разрешали забрать Веточку домой, объясняя это тем, что в ее состоянии нужен не только постоянный уход, но и неусыпный, профессиональный контроль. Вета давно стала темой для разговора среди медиков. Иных интересовала ее необычная судьба, другие только экспериментировали, используя больную в качестве подопытного кролика. Веточке было безразлично и то, и другое.

Забродин смотрел на ту, чье тело еще недавно было так подвижно и гибко, и сияли глаза, и смеялись губы, и даже в каждой слезинке было столько жизни, столько энергии и страсти, что невозможно было осознать сегодняшнюю страшную реальность. Изо дня в день бесчувственная кукла, в чьей груди билось сердце Веты, вызывала у Алексея нежность и неприятие одновременно. Сам он шел на поправку, и врачи обещали к осени выписать его, собранного буквально по кусочкам. А пока в палате Алексея постоянно толпился народ. Шушукались Ираида Петровна и жена тренера. Сплетничала Кира. Уютно пристроившись на стульчике в уголке, дремала совершенно седая Тамара Ивановна. Похудевший, небритый Руденко вяло спорил с племянником и время от времени похлопывал по спине сгорбившегося рядом с супругой Александра Ильича. Эти люди уже почти лишились надежды, и если улыбка случайно касалась их лиц, казалось, будто заблудившийся солнечный луч безуспешно пытается найти дорогу в темноте ночи.

— Ой, ты меня напугал, — прошипела Кира, наткнувшись в коридоре на Максима, — что ты здесь делаешь?

— Ты знаешь, — тихо ответил он.

Девушка вцепилась в лацканы его пиджака.

— Ты с ума сошел, мы же договорились! Еще не время.

— Я не буду больше терпеть. — Он вырвался и помотал в воздухе большой сумкой. — У меня уже все готово.

— Дурак, — снова, будто разъяренная кошка, зашипела Кира и подтолкнула Макса к черному выходу на лестницу между этажами, — давай спокойно поговорим.

— Брось, — ехидно ухмыльнулся он, — мы уже сто раз обо всем говорили. И я понял, что если не возьму все в свои руки, то просто ничего не произойдет. Ты водила меня за нос, не так ли?

— Ничего подобного! — возмутилась Кира. — Я хочу тебе помочь, но ведь ты знаешь, как это рискованно. Это почти киднепинг.

— Я знаю.

Кира рассматривала его с ужасом. Она жалела Макса, ведь сама не раз обжигалась в любви, но такой страсти никогда не испытывала. Казалось, Максим готов на все, лишь бы заполучить возлюбленную в свои объятия. И Кира поддерживала его, помогала, хотя видела, что чувство это уже превратилось в болезнь, своеобразную патологию, с которой нужно бороться, а не поддерживать.

— Послушай, Макс, ты ведь не справишься один…

— Поэтому я пришел за тобой, подружка. Ты же обещала помочь.

— Да, но… Сейчас я не готова. Титовы здесь, и Руденко тоже.

— Вот ты о них и позаботишься, а заодно присмотришь за этим паршивым журналистом. Возвращайся туда.

— А ты? Как ты справишься с сиделкой?

Максим молча достал из сумки докторский халат, накинул его и повязал на лицо белую повязку.

— Ну как?

— Она не поверит.

— И не надо. Я все предусмотрел. — С этими словами он извлек из сумки пузырек с хлороформом. — Твоя идея, помнишь?

Кира только беспомощно застонала. Она знала, что когда-нибудь Макс решится на это, но в душе все-таки надеялась, что у него не хватит смелости. Однако этот обезумевший влюбленный, казалось, потерял остатки разума.

— Ну же, возвращайся к писателишке! Встречаемся у меня.

— Погоди, Максим…

Но он уже исчез за дверью.

В палате было очень тихо, только едва слышное дыхание Веточки нарушало эту звенящую тишину. Ухмыляясь, Максим подошел к ее постели, брезгливо обойдя убаюканную хлороформом сиделку.

— Вот мы и встретились, вот и встретились.

Вид совершенно беспомощной, неподвижной девушки кружил ему голову, и Максу стоило большого труда не наброситься на нее прямо сейчас. Он медленно присел напротив Веты в кресло-каталку, которую выпросил у здешней медсестры на несколько минут, якобы для того, чтобы перевезти в другую палату свою парализованную сестру. Глядя на Веточку, Макс потерял ощущение времени, забыл, зачем пришел сюда, забыл все на свете.

— Как я скучал по тебе, не представляешь! Как я хотел обнимать, ласкать тебя, моя драгоценная! Теперь мы всегда будем вместе, и никто нам не помешает. Даже твой проклятый журналист! Слышишь, он не увидит тебя больше!!!

Макс перевел дыхание, пытаясь успокоиться. Лоб его покрылся испариной, пальцы нервно сжимали подлокотники кресла.

— Давай же, приходи в себя, маленькая сучка! — истерично выкрикнул он. — Я многое должен тебе рассказать.

Он придвинулся к ней ближе, склонился над бледным осунувшимся лицом, которое было для него иконой и ненавистной маской одновременно.

— Красавица моя… Моя, только моя. Запомни, больше никаких тренеров, никаких выступлений. Ты никуда от меня не уйдешь, поняла? — Голос его срывался от ее близости, и мысль о том, что вся она в его власти, била в голове подобно набату. — Что я только не делал, чтобы вернуть тебя, детка! Как я устал! Ты же оценила мои подвиги, правда? Конечно, мне помогла твоя подружка, но чего стоили сами идеи, а? Я не спал ночами, придумывая, как бы тебе навредить. Дрянная девчонка, тебе всегда везло! Дело с наркотиками замяли, лекарства, которые Кира так старательно подсыпала тебе во все подряд, ты словно не замечала. Сильная, да? Но, согласись, финалгончик здорово тебя прошиб! Это тоже придумал я, Кира всего лишь исполнитель. Ты, конечно, думаешь, что она ухаживала за тобой из любви к тебе? Наивная моя девочка! Кира ненавидит тебя, слышишь, ненавидит! Так забавно было наблюдать за ней, изрыгающей проклятия и изнывающей от зависти. Вот чего ты добилась, поставив выше всего спорт, свою проклятую гимнастику. А я ведь говорил…

Он неожиданно подскочил, уловив какое-то движение сзади.

— Ты чего здесь делаешь?

В палату протиснулась совершенно бледная Кира.

— Чего ты несешь, какого черта! Я думала, вас уже нет здесь, а ты, оказывается, решил признаться во всех грехах и распинаешься перед этой куклой…

— Заткнись, — Макс побагровел от гнева, — и проваливай.

— Дурак. Сюда собираются Титовы, кажется, вместе с доктором. Господи, на фига я с тобой связалась, придурочный!

Макс не слушал ее, лихорадочно обнимая бесчувственное тело Веточки.

— Дорогая моя, потерпи еще немножко, скоро я заберу тебя отсюда. Мы уедем далеко-далеко, — он обернулся на секунду к Кире, — а тебя посадят!

— Идиот! Нашел время угрожать, мы партнеры или нет? Давай забирай ее, пошли. Да быстрее же ты!

— Не ори! Я, пожалуй, на самом деле тебя засажу за решетку. Ты мне надоела до чертиков, ты ни хрена не можешь сделать нормально! Почему ты не остановила ее раньше, почему? Ты ни на что не способна…

Кира психанула окончательно и, не думая о последствиях, залепила ему пощечину. Макс недоуменно моргнул, а через секунду заорал:

— Ты чего, сбрендила?! Я же тебе ноги вырву, коза драная!

— Я сделаю это лучше, — раздался у них за спиной голос Алексея.

— Как ты здесь оказался? — растерянно произнесла Кира. — Ты ведь пошел провожать Титовых…

— Я быстро управился, — хмыкнул Алексей, — это твой дружок нетороплив в своих грязных делишках.

Макс одним движением оборвал провода, со всех сторон окружающие Веточку, и подхватил девушку на руки.

— Нетороплив, говоришь? С дороги, все с дороги!

— У него нож, Забродин! — взвизгнула Кира, кинувшись к выходу.

Алексей сбил ее с ног и угрожающе двинулся на Максима. В глазах хореографа плескалась безумная злоба.

— Я убью ее, если ты сделаешь еще шаг!

— Ты же ее любишь, — напомнил насмешливо Забродин, не принимая всерьез угрозы сумасшедшего.

Максим, не отрывая глаз от соперника, опустил Веточку на кровать. Она безжизненно раскинулась на простынях. Мужчины замерли друг против друга, в руках Максима опасно поблескивал нож.

— Макс, остановись! — очнулась Кира.

— Заткнись! Ну что же ты, герой? — Свободной рукой Макс, не глядя, коснулся груди гимнастки. — Не можешь мне помешать, да? Она только моя!

Забродин почувствовал, как кровь бросилась в голову.

— Ах ты, ублюдок! — Скрипнув зубами, он кинулся на Максима, и тут же в уши ему ворвался пронзительный, чудесный, вибрирующий от ужаса голос:

— Алеша!!!

Максима Полянского и Киру Машкову задержали за попытку похищения, неоднократные попытки отравления и нанесения увечий. Для дачи показаний и участия в суде Веточку на время отпустили из больницы. Она была еще очень слаба и передвигалась в том самом кресле-каталке, которую позаимствовал для нее Максим. В конце августа Алексей и Веточка обвенчались.

— Я не смогу больше заниматься гимнастикой никогда, — сообщила однажды она, покинув кабинет очередного светила медицины.

Он только обнял ее. Он знал, что значит для нее спорт. Теперь ее тело не подчинялось ей, и, растерянно наблюдая за своими неуверенными движениями, бывшая «художница» теряла самообладание. Депрессия загнала ее в постель, где она проводила большую часть времени.

— Надо бороться, малыш, — уговаривал Алексей.

— Я не могу. Я не могу нормально двигаться, я не могу заниматься любовью, я не могу иметь детей. Я просто кукла!

Иногда она брала себя в руки, но разочарование было столь велико, что вновь поверить в свои силы казалось невозможным.

Однажды Алексей принес ей толстую стопку машинописных листов.

— Почитай, хорошо? — Выходя из комнаты, он обернулся. — Я люблю тебя, малыш.

Она ему не верила. Она не верила уже ничему. Но любопытство победило, Веточка потянулась к листам. «Это его работа, и я просто должна оценить ее. Он ведь не виноват, что у него осталось его любимое дело, тогда как я лишилась всего. Ладно, не ври себе. Тебе ведь на самом деле интересно».

Она начала читать:

«Тонкая, одинокая фигурка кружилась на ковре, словно перышко, подхваченное легким порывом ветра. В пустом зале было холодно, непривычно тихо…»

…Вета вышла на кухню босиком. Алексей курил, высунувшись в окно, где снег, будто сахарная пудра, осыпал все вокруг и плавали в темной воде ночного неба звезды-кувшинки.

— А где же окончание? — Веточка стояла посреди кухни, раскрасневшаяся и возбужденная. — Ты не написал самого главного.

Он грустно улыбнулся и покачал головой:

— Это должна сделать ты. Сама.

«Многократная чемпионка мира, буквально воскресшая из мертвых после страшной аварии, случившейся несколько лет назад, и завоевавшая на всех последних соревнованиях первые места, Елизавета Титова-Забродина наконец-то дала свое согласие на участие в кинопроекте Ильи Платонникова. По слухам, известный режиссер заморозил постановку фильма на несколько лет, дожидаясь, пока «художница» будет готова работать с ним. Нам удалось поговорить с начинающей актрисой.

— Елизавета Александровна, извините за нескромность, но ведь вам уже двадцать два, а это, как известно, предельный возраст для гимнасток. Наверное, поэтому вы наконец согласились на предложение Платонникова?

— Я считаю, что предела не может быть ни в чем. А что касается моего внезапного согласия на съемки, так все объясняется просто. Мой муж поработал над сценарием, ему я доверяю и знаю, что теперь картина может получиться интересной и захватывающей. Предыдущий вариант меня не устраивал.

— Вы всегда работаете с мужем в паре, если так можно выразиться?

— Скорее всего, нельзя. Мы не пара, каждый из нас сам по себе много значит.

— Выходит, вы все еще держитесь за свою независимость и главным для вас остается свобода выбора? Выбора карьеры, например?

— Мне плевать на карьеру. Я люблю свое дело, но готова попробовать другое. Это не говорит о том, что я собираюсь забросить спорт. Но теперь я не только гимнастка, я — счастливая женщина».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.