Елизавета проснулась сегодня рано, без помощи будильника и, главное, с чувством радости в душе и легкости в теле, что было поразительно для ее совиной натуры. Обыкновенно будильник захлебывался от негодования, пытаясь поднять эту соню. К его тщетным стараниям присоединялись и родители, брызгая на свое чадо холодной водой и щекоча бока и пятки. К их стараниям присоединялся и кот Арамис, вальяжный перс, бесцеремонно запрыгивающий на кровать, дабы прогуляться по Веточке с ликующим мяуканьем. Совместными усилиями поднимали ее часам к двенадцати. И это была единственная слабость, которую Веточка себе позволяла. В остальном жесткий спортивный режим не предполагал поблажек. Диета, тренировки, соревнования, снова тренировки. Плюс к этому, как все нормальные дети, Веточка обязана была посещать школу и хотя бы иногда отвечать у доски и делать домашние задания. Слава богу, в этом году эта школьная клоунада должна была закончиться. После Веточка, конечно, поступит в институт, но учиться она будет на заочном, это решено Правда, с выбором учебного заведения она еще не определилась.

У меня еще несколько месяцев в запасе, отмахнулась Вета от раздумий и подпрыгнула в кровати. Неизвестно, с чем было связано ее прекрасное утреннее настроение — то ли хореограф Максим Сергеевич был вчера с ней необыкновенно вежлив и обходителен, то ли новая влюбленность подруги Киры почему-то взволновала ее, то ли самостоятельно придуманный элемент гимнастического упражнения легко и красиво вошел в композицию. Так или иначе, Веточка, напевая, проскакала в ванную. Там, в большом зеркале, она увидела тоненькую, растрепанную девчушку, у которой были четко очерченные губы, веснушчатый нос и зеленые, кошачьи глаза с голубыми белками. И все это обрамляли спутанные смоляные волосы. Девушка повертелась на одной ноге, изогнулась, разглядывая свою прямую спину, удовлетворенно окинула взглядом длинные стройные ноги, осиную талию… Что ни говори, восемь лет занятий художественной гимнастикой приносили свои плоды. Хотя иногда Веточка сомневалась: а потерянное детство? Не слишком ли дорогая цена за эти победы. Пока остальные ребята лепили снеговиков и катались с ледяной горки, она потела на спортивной площадке, правильно выстраивая комбинацию. Пока солнце выкрашивало загаром чужие спины, она гоняла по всему телу мяч или обруч, становясь единым и целым со своим «орудием труда». Когда девчата выводили в дневниках вензеля с инициалами возлюбленных, она ревела над любимой «змеей», которую изгрыз Арамис. И даже когда Паша Комолов, такой симпатичный, шустрый остряк, любимчик всех девочек в школе, положил на нее глаз, Веточке не хватило времени и сил, чтобы ответить ему взаимностью. Как говорила умная подруга Кира, невозможно в этом мире прожить без потерь. А Веточка, пожалуй, еще не знала, что считать потерей, а что — находкой.

Продолжая мурлыкать какую-то незамысловатую мелодию, она выскочила из ванной и закружилась по кухне. Энергия жизни, молодости, солнечного утра лилась и клокотала в ней, требуя выхода.

— Кашка моя, кашка. Кашка-малашка, — приговаривала она, вдруг почувствовав волчий аппетит. Пританцовывая, наложила полную тарелку гречки, отхлебнула молока из отцовского стакана и чмокнула на ходу румяную щеку мамы, тоже суетившуюся у плиты, пока глава семьи чинно восседал за столом в ожидании завтрака.

— Никак, влюбилась, — обрадовалась Ираида Петровна, — наконец-то.

— Сотрясение мозгов, — вынес свое резюме Александр Ильич: он всегда был настроен критически. — Ты случайно не падала вчера?

— Падала, и не раз, — подхватила шутку дочь, уплетая кашу.

— Ох, Ветка, может, ты все-таки пойдешь в торговый? — перешел на серьезное отец. Возможные травмы дочери были постоянным предметом его волнений.

— Шурик, ну о чем ты? У нас сейчас такие перспективы! Правда, доча? Все-таки чемпионат мира… — Ираида Петровна мечтательно закатила глаза. В отличие от мужа она склонна была видеть лишь парадную сторону медали.

— Мам, я же только запасная, — отмахнулась Вета.

— Вот и я говорю, пускай идет на бухгалтера, — снова вклинился отец, — там все схвачено, и есть гарантии, что…

Ираида Петровна, как обычно, перебила мужа:

— Ты, Шурик, помолчи. Ты ее всегда отговаривал, а лучше вспомни, как в прошлом году Веточка золотой приз из Москвы привезла. То-то. Я уж не говорю про заграницу. В феврале — Прага. В мае — Копенгаген. Знаю, знаю, сейчас ты скажешь, что она и заграницы не видела, неважно, что не видела, зато себя показала. А то — бухгалтер! Какая скука!

— Да я ничего и не говорю, — пробормотал Александр Ильич, уткнувшись в чашку. Он всегда стушевывался перед женой.

— Пап, мам, не ругайтесь. Я побежала, ага?

Тренировки были в десять, в час и в шесть вечера. Бодренькая Веточка Титова, явившаяся к первым занятиям, всех невероятно удивила и порадовала. Обычно засоню сопровождала Кира, но теперь верная подруга уже вторую неделю валялась в больнице с переломом лодыжки, которая все никак не желала правильно срастаться. Вета чуть не каждый день навещала ее, убеждая, что к турниру та обязательно поднимется и придет в норму. Кира была в главном составе сборной и ужасно переживала, что не успеет как следует подготовиться.

— О, я вижу, у нас сегодня боевой задор, — заметил хореограф, обращаясь к Веточке, которая уже вовсю прыгала на ковре.

— Здравствуйте, Максим Сергеевич, — улыбнулась девушка.

— Доброе утро. — Он подошел к ней ближе и, понижая голос, сказал: — Мне кажется, наша совместная работа будет результативнее, если мы подружимся.

— Конечно, Максим Сергеевич, — кивнула Вета и почему-то покраснела.

— Тогда перестань, пожалуйста, выкать, — все так же тихо попросил он, — я ведь не такой уж старый, верно?

— Ну что вы! То есть я хотела сказать… — Веточка сбилась и замолчала, стараясь не глядеть на хореографа.

Конечно, он не казался ей старым, этот темноволосый подтянутый мужчина. Возможно, ему тридцать или около того, так что по сравнению с нею, шестнадцатилетней… Но Веточку это нисколько не смущало. Она глубоко уважала Максима Сергеевича, ах нет, теперь просто Макса, и редко задумывалась, сколько на самом деле ему лет. Совсем недавно он начал работать в их дружной команде, заменив вздорную Марину. Девочки много сплетничали о красивом, холостом мужчине, каждая старалась понравиться ему, но Максим был достаточно опытен, чтобы разглядеть за этим обыкновенное подростковое желание самоутвердиться. Что же касается ученицы с тонким именем Вета, удивляло собственное тяготение к ней. Занимался он с ней не чаще других и лишь изредка перебрасывался ничего не значащими фразами. С чего, когда это началось, он и себе бы не смог ответить, но вот уже несколько дней он все настойчивее заговаривает со своей зеленоглазой ученицей, пытаясь узнать ее лучше.

— Девочки, кто-нибудь видел мои мячи? Вечно здесь все теряется!

— Чья очередь маты раскладывать?

— Вета, как там Кира Машкова? Ей апельсины можно передать?

— А? А, можно, конечно. — Веточка с трудом включилась в привычные разговоры.

— Твои змейки, Веточка? Давай держи.

— Все, разошлись, разошлись, быстренько, — скомандовала поседевшая, но все еще энергичная тренер Вера Александровна (девочки между собой называли ее «мама Вера»).

К обеду Вета, как обычно, выдохлась. Казалось, она больше не двинет ни рукой, ни ногой. То и дело роняя на ходу «змею», девушка поплелась в раздевалку.

— Елизавета, — строго окликнула ее Вера Александровна, — ты слишком много внимания уделяешь лентам. Помню, я сама тебе говорила, что эти упражнения тебе удаются лучше, и золото ты завоевала именно с любимыми «кобрами». Но ты не должна забывать о многоборье, понимаешь? На тебе сейчас большая ответственность…

— Но, Вер Санна, я ведь только запасная.

Тренер посмотрела на свою ученицу с упреком:

— С такой позицией ты никогда не попадешь в основную сборную!

Жестом Вера Александровна отпустила подопечную и подошла к Максиму.

— Что ты думаешь о Титовой, Макс?

Секунду-другую он молчал, задумчиво поскребывая гладко выбритый подбородок. Наконец заговорил серьезно и обстоятельно, понимая, что тренер интересуется не из праздного любопытства.

— Веточка, безусловно, хороша с лентами. Здесь она инициативна, здесь она великолепный импровизатор. Если брать в целом, техника у нее сырая, но именно со змейками этого не заметно. Она просто еще не полностью раскрыта.

— Вот-вот. Вся беда в том, что Вета не хочет раскрываться!

— А может быть, наоборот, это плюс? В ней есть какая-то загадка, какая-то незавершенность движений, недосказанность. По-моему, у Веточки большое будущее, только надо дать ей побольше простора. У девочки, безусловно, богатая фантазия, так пусть она фантазирует на ковре.

— Ох, Максим, а я только что велела ей отрабатывать плановые, обязательные композиции. Она ведь совсем не тренируется с обручем и булавы забросила.

— Версанна, а может, дадим Веточке свободу? Пускай придумает собственную комбинацию. Хоть с булавами, хоть с лентами, хоть… с автоматом Калашникова!

— А если ей все-таки придется участвовать в турнире?

— Вот и хорошо. Посмотрим, хватит ли у нее смелости воплотить свои фантазии в жизнь.

Веточка в это время страдала в раздевалке среди полураздетых подруг. Девчонки, как всегда, сплетничали и хихикали, подначивая друг друга. Сестры Панашкевич, Ася и Тася, утешали Катюшку-толстушку, которой опять досталось за лишний вес. «Жрешь что попало перед соревнованиями! Корова в тапочках! Бегемотиха в трусах! — передразнивала Ася тренера, стараясь рассмешить бедную Катьку. У той, наконец, высохли слезы. А вот Вета продолжала грустить. И злиться одновременно. Ей всем хотелось доказать, что она способна одинаково хорошо обращаться с любым снарядом, как это умеет Кира, например. Но с другой стороны, почему Веточка должна добиваться совершенства в упражнениях с мячиком или булавами, если ей намного интереснее работать с лентой?! Эх, мама Вера, мама Вера, как и родной матери, не понять тебе всего в сложной натуре Елизаветы Титовой.

— Веточка, — подошла к ней мама Вера, — разговор есть.

Девушка перестала разминать ступни, быстро натянула балетки и шмыгнула за Верой Александровной в тренерскую.

Вечером гимнастка взахлеб рассказывала Кире об этом разговоре. Подруга удовлетворенно кивала, понимая, как много значит для «художницы» разрешение тренера самостоятельно продумывать всю композицию выступления.

— Жаль, что я в запасных, — грустнея, закончила Вета.

— А ты забудь об этом, — как всегда, мудро посоветовала Кира, — просто отключись от этой части реальности.

— Ой, Кирюшка, как ты заумно выражаешься, прямо смех берет!

— Какой же ты еще ребенок, — вздохнула Кира, сама только два года назад окончившая школу.

— Да ну тебя! Смотри, тут девчонки тебе апельсинов передали и свежие детективы. А вообще, я считаю, хватит тебе уже симулировать. Максим вот тоже говорит…

— Максим?! — лукаво улыбнулась Кира.

— Ну, Максим Сергеевич… Это неважно.

Кира рассмеялась, откидывая назад тяжелую копну волос.

— Наоборот, это очень даже важно…

— Погоди, ты лучше скажи, приходил к тебе мсье Лаверзье, — зачастила Веточка, — а то мама Вера извелась совсем, что ты от нас уйдешь.

Вета ловко увела разговор в сторону. Предложение мсье Лаверзье стать личным тренером госпожи Машковой было на сегодняшний день самой больной темой. И не потому, что Кира всерьез думала над этим предложением, а потому, что богач Лаверзье бессовестно подкупал персонал больницы, чтобы лишний раз навестить больную и поговорить о перспективах взаимовыгодного сотрудничества. Год назад в Страсбурге впервые Лаверзье увидел Кирино выступление, и с тех пор он следовал повсюду за этой русской девочкой, уверенный, что только в его натренированных руках этот неотшлифованный алмаз превратится в настоящую драгоценность. Кира сопротивлялась изо всех сил, искренне считая Веру Александровну Пономареву лучшим тренером художественной гимнастики. Однако француз продолжал уговоры, а мама Вера начинала сомневаться, что ее ученица выдержит весь этот натиск комплиментов, убедительных доводов и зеленых купюр.

— Был, а как же! — всплеснула руками Кира: — Я скоро начну понимать его французский, хотя по-нашему он тоже говорит неплохо. Но иногда срывается на родной язык, видно, ругается, когда я его сильно довожу. А если честно, Ветка, он не такой уж противный, как мы думали. Просто у человека цель и он ее добивается.

— Разве может быть целью живое существо? — засмеялась Веточка.

— Не знаю, — тихо ответила Кира, задумавшись.

— Ладно, я пойду. Завтра тяжелый день, начну тренироваться под собственную музыку.

— Прямо-таки под собственную? — усмехнулась Кира, выплывая из своих размышлений. — Просто выберешь сама мелодию, и все.

— Нет, не все. Я хочу придумать историю, понимаешь. Не просто композицию, не танец даже. Целую историю. И все подобрать — музыку, движения, костюм.

— Дерзай, — устало сказала Кира, энтузиазм подруги разбередил ей душу. Больничный режим и ободряющие прогнозы врачей надоели хуже горькой редьки. Не говоря уже о боли в лодыжке. Кире снился мяч, скользящий по ее рукам. Прохладная ткань купальника, плотно обнимающая тело. Булавы, послушно падающие прямо в ладони. Девушка закрыла глаза, чтобы младшая подруга не увидела в них горечи и обиды на судьбу.

— Ты скоро поправишься, — пообещала Веточка, выходя из палаты.

Уже в лифте она спохватилась, что забыла сделать одну вещь. Вернулась пешком, перепрыгивая ступени.

— Это опять я, Кирюшка. Мы же не попрощались.

Кира с готовностью подставила ладони и счастливо улыбнулась. Это был ритуал прощания, придуманный ими и принадлежащий только им.

И Веточке отчетливо вспомнился тот день, когда они познакомились.

— Девочки, кто следующий?

— Кажется, Титова. Где мой купальник?

— Елизавета, на выход!

Веточка, как с легкой руки бабушки ее называли все близкие, ступила на ковер. И в тот же миг забыла все-все, чему ее учили. Тело, такое податливое и гибкое на тренировках, теперь отказывалось слушаться. Веточка почувствовала, как отяжелели от слез ресницы, и разозлилась на себя за такую непростительную слабость — расплакаться на выступлении. Злость и помогла ей сделать первый шаг. Лента закружилась вокруг маленькой гимнастки, то взмывая вверх, то стремительно падая. Девочка выступала под песенку «Чунга-Чанга»; черный купальник и лосины были подобраны так, что «художница» стала похожа на озорного негритенка. Веточка старательно выполняла разученные па, пытаясь попадать в такт музыки. Но, видимо, пианистка Татьяна Васильевна сегодня играла быстрее, чем обычно, или Веточка двигалась слишком медленно, заторможенная необычными впечатлениями и приступом страха перед строгими судьями. Это было первое соревнование для Елизаветы Титовой, ученицы второго класса «Б», который в полном составе пришел во Дворец спорта поболеть за нее. Среди зрителей были и родители Веточки, хотя они не одобряли занятий дочери художественной гимнастикой, считая, что любой вид спорта связан с огромным риском. Но пока Вета не получила ни единой травмы, даже пустячного вывиха, который считается профессиональной болячкой гимнасток разного возраста и мастерства. Родители, особенно малоподвижный папа-бухгалтер, продолжали нудить, что спорт — это опасно и не престижно, однако на выступление пришли. Теперь Веточка успела сто раз пожалеть об этом. Она чувствовала, что все делает не так. Перестроиться ей уже не удавалось, поэтому приходилось двигаться в заданном темпе. Прыжки и пируэты, которые были до совершенства отработаны на бесконечных тренировках, теперь получались вялыми, неинтересными. В какой-то момент лента выскользнула из потных ладошек. Потянувшись за своей любимой «змеей», как называли ленту гимнастки, Веточка неудачно прогнулась. Поднималась в исходное положение неуклюже, будто слоненок. Музыкальное сопровождение уже закончилось, Татьяна Васильевна играла какую-то импровизацию, чтобы Титова не покидала ковер в полной тишине. Но усилия пианистки не спасли положения. Объявляя результаты, судьи назвали Елизавету последней по баллам. Заплаканная девочка спряталась в подсобке уборщицы тети Наташи. Там, среди ведер и грязных тряпок, отыскала ее, трясущуюся от рыданий, мама Вера.

— Веточка, милая моя, не стоит так убиваться.

— Не надо меня утешать, Версанна, я сама виновата!

— Вот и хорошо, что ты это понимаешь. Значит, будешь тренироваться упорнее…

— Я вообще не буду тренироваться! — срываясь на истерику, выкрикнула Вета и выбежала из подсобки. Она бежала быстро, как никогда в жизни, и вскоре уже оказалась на улице. Худенькая, дрожащая, она стояла под летним дождем в одном купальнике и лосинах. Хорошо, что не босиком, хоть тапочки не забыла после выступления. Хотя какое это выступление, позор, да и только! Веточка снова заревела, ей захотелось исчезнуть, чтобы никогда не видеть сочувствующих глаз подруг, не выслушивать родительских комментариев, не краснеть перед классом. Захлебываясь от слез, она поплелась в направлении к дому. Она шагала прямо по лужам, нарочно шлепая сильнее пятками. Простужусь, хлюпала носом Несостоявшаяся гимнастка, и умру. И пусть. Никакого от меня толка.

— Титова! — окликнул ее тоненький голосок. Веточка опять перешла на бег.

— Да остановись ты, сумасшедшая!

Рядом появилась чья-то маленькая, закутанная в полотенце фигурка.

— Я за тобой от самого Дворца прыгаю! — пожаловался голос.

— Ну и зачем? — Вета резко остановилась.

— Сказать хочу. Многое.

Проезжающая машина осветила две странные фигурки. Одна — дрожащая, обтянутая мокрыми лосинами и ярким спортивным купальником, в покрасневших от слез глазах боль и напряжение. Другая — закутанная в полотенце, которое она придерживала у горла двумя руками.

— Холодно, однако, — сказала преследовательница: закутанная в полотенце, она походила на чукчу. И выглядело это весьма забавно, так что прохожие невольно фыркали от смеха.

Но Вете было не до веселья, она молча отвернулась.

— Титова, ты ужасная зануда! — пожурила девочка.

И тут только Веточка вспомнила: это была Кира Машкова, гимнастка из старшей группы. Та самая, что за свои двенадцать лет уже не раз побывала в золотых медалистках на областных соревнованиях, а на прошлогоднем европейском турнире получила Гран-при. И это были не единственные ее победы. Энергичная, обаятельная, хохотушка, она умела быстро находить общий язык и с педагогами, и с ребятами. И было непонятно, зачем эта жизнерадостная особа мокла под дождем рядом с малознакомой да к тому же не слишком удачливой Веточкой.

— Знаешь, у меня никогда не получалось так плавно запускать «змею», — доверительно сообщила Кира.

— Тебя мама Вера послала, что ли? — хмуро догадалась Веточка.

— Да какая разница! Ты понимаешь, что мы сейчас обе промокнем до нитки? Побежали!

И Кира, схватив ее мокрую ладошку сильными натренированными пальцами, уже запрыгала по лужам. И Веточке только и оставалось, что мчаться за ней.

— Вот. Смотри.

И только возле памятника основателю города Кира остановилась.

— Что я, туристка, что ли? — рассердилась Веточка. — Я же здешняя. Я его видела сто миллионов раз.

— А ты представь, что его бы не было. Нет, не памятника, а этого сильного целеустремленного человека. Я вот читала про таких, как он, ну, которые никогда не отступают. Если поставят перед собой цель, то уж идут до конца. А есть другие — их большинство, они просто никуда не идут. Или сворачивают с полпути, едва встретятся с препятствиями.

— Зачем ты мне все это говоришь? — нахмурилась Вета.

— Знаешь, мне мама Вера в открытке новогодней все это написала. Правда, более точными словами. «Только тому, кто остановился, не суждено ничего найти», — процитировала Кира. — И вообще в сильном человеке заложено стремление побеждать, быть первым.

— А я не хочу. У меня руки не из того места растут и ноги деревянные.

— А голова на что?! «Голова — всему делу глава», — слыхала, небось? Ты же хомо сапиенс.

— Чего-чего?

— Человек разумный.

— В спорте, в том числе в художественной гимнастике, главное не ум, — вспомнила Веточка слова хореографа Марины.

— А что? — хитро щурясь, поинтересовалась Кира.

— Ну, может, гибкость? Или прыгучесть?

— Ха! Может быть? Но ты ведь на тренировках гибкая и прыгаешь хорошо, я видела, а вот на соревновании оплошала. Почему?

— По кочану, — огрызнулась Вета.

— Ты не злись. — Кира примирительно положила ей ладонь на плечо. — Ты подумай, тебе же легче будет выступать.

— Да меня больше не возьмут никуда.

— А вот и возьмут! — жарко возразила Кира. — Еще как возьмут!

Споря, девочки отошли от памятника и двинулись дальше. Неизвестно, сколько времени они бродили под дождем, прежде чем осознали, что снова стоят перед Дворцом спорта, взявшись за руки, — продрогшие, осипшие, но поразительно задорные.

— Где вас носит? — зашипела на них Марина, первая, кого они встретили у дверей, — тут все с ума сходят, а они как голубки прогуливаются!

— Девочки, ну разве так можно! Раздетые, после соревнований! — выскочила из тренерской мама Вера. — Тебя там родители заждались, — кивнула она Веточке.

— Ну, пока, — подмигнула Кира.

— Пока. — Вета подставила ладони, как ее научила новая подруга. Кира легонько дунула на них и коснулась своими. Вера Александровна не скрывала улыбки, наблюдая за этим ритуалом.

— Она сегодня опять сама проснулась, — шепнул жене Александр Ильич. Супруги из своей комнаты прислушивались к шагам Веточки по квартире.

Девушка торопливо позавтракала, накормила Арамиса и помчалась на тренировку. До чемпионата оставалась всего неделя, сегодня — последний день в родном городе, назавтра вся команда вылетала в Лондон. И хотя Веточка так и осталась в запасных, она готовилась к этим соревнованиям самозабвенно и упорно. Киру Машкову выписали из больницы, несмотря на то, что мама Вера настаивала на продолжении лечения. Но разве время разлеживаться на больничной койке, когда на носу чемпионат мира. Последние дни девочки тренировались вместе, справедливо критикуя друг друга, а по необходимости — поддерживая.

— Ну что, боишься? — как бы между делом поинтересовалась Веточка у подруги.

— Да нет, бояться буду потом, сейчас некогда, — отпарировала Кира. Она всегда была собранной и не позволяла себе расслабляться перед выступлением.

Девочки сидели на скамье в спортивном зале, отдыхая и лениво переговариваясь. В зале было уютно, совсем по-домашнему, Татьяна Васильевна играла вальс из «Ласкового и нежного зверя», остальные гимнастки уже закончили тренироваться и разошлись. Только в самом углу напротив зеркальной стойки шептался о чем-то с маленькой «художницей» Максим Сергеевич. Изредка Веточка бросала взгляд в их сторону и, вздыхая, отворачивалась. Максим последнее время почти не обращал на нее внимания, как бы нехотя помогая в постановке композиции. С одной стороны, это давало Веточке свободу действий, с другой — ужасно расстраивало такое безразличие. Вон с какой-то малолеткой он уже часа три возится! Все-таки Кира права насчет переменчивости мужчин — тут у нее огромный опыт. Это Веточке не хватало времени на свидания, а подруга все успевала. Сейчас она встречалась с парнишкой из физкультурного института, будущим тренером подводного плавания. Слава часто приходил к ней на тренировки, даже собирался лететь за девушкой в Лондон. Веточка только с завистью вздыхала, выслушивая подробности о Кириных романах.

— Мало мне моих мальчиков, — смеялась подруга, — еще и Жан никак не отцепится!

Мсье Лаверзье действительно продолжал преследовать гимнастку, несмотря на то, что Кира сейчас находилась не в лучшей форме. Ее травма постоянно давала о себе знать, отзываясь ужасной болью на тренировках.

— Ну что, девочки, уже выдохлись? — подошел к ним Максим Сергеевич.

— Да нет, скоро продолжим, — отозвалась Кира.

Веточка резко поднялась со скамейки.

— А мне на сегодня достаточно, — резко сказала она и направилась к раздевалке.

Ей почему-то казалось (и хотелось), что Максим непременно догонит ее и заставит еще потренироваться. Но хореограф с равнодушным видом позволил ей удалиться.

Утром Веточку разбудил телефонный звонок.

— Это Максим, — представился тренер как ни в чем не бывало, и Веточку окатила волна радости. Но, как оказалось, радость была преждевременной.

— Кира вчера так усиленно тренировалась, — сообщил он, — что снова попала в больницу. Перелом все той же многострадальной лодыжки плюс растяжение связок. Мы вчера до тебя дозвониться не смогли. Ты должна немедленно явиться к Вере Александровне. С вещами.

Не дожидаясь ответа, он повесил трубку.

Вета в растерянности грызла телефонный провод. Арамис потерся об ее ногу, требуя завтрака, и, не дождавшись, с требовательным мяуканьем удалился на кухню.

…И вот Вета в тренировочном зале.

— Версанна! Как же так? Кирюшка вчера нормально себя чувствовала…

— Погоди ты, стрекоза, успокойся. — Вера Александровна указала Веточке на кресло.

Девушка села напротив тренера, ожидая объяснений.

— Я же вам постоянно твержу: с не залеченными до конца травмами на ковре делать нечего! Не послушалась — вот результат!

— Но она же…

— Елизавета, ты меня не перебивай. Кира теперь нескоро поднимется, и только она одна в этом виновата. На турнире будешь выступать ты…

— Как?! — ахнула Веточка.

— Да не перебивай ты! Я же просила… — разозлилась обычно сдержанная Вера Александровна, — я говорю, что из запасных ты автоматически попала в основной состав сборной. И это должно тебя обрадовать, разве нет?

Совершенно искренне Веточка пожала плечами, не зная, радоваться ей или огорчаться. Ведь этой удаче она обязана была болезни Киры. Как же она может радоваться? И в то же время… Нет, невозможно все это вместить, переварить, пережить, наконец.

В тренерскую заглянул Максим Сергеевич:

— Вы в курсе, что через два часа самолет? Вета, ты взяла с собой чемодан?

Только тут девушка до конца осознала, что все это жесткая правда и что на самом деле она едет в Лондон в основном составе российской сборной по художественной гимнастике. И еще она поняла, что напрасно не обратила внимания на слова Максима о вещах, когда он звонил. Слишком неожиданным оказалось известие о повторной травме Киры. И вот теперь за два часа до вылета Вета сидела в кроссовках на босу ногу и потрепанной куртке, наброшенной на спортивный костюм.

— Быстрей, поехали, — скомандовал Максим растерявшейся «художнице».

Они выскочили на улицу, держась за руки. Весеннее солнце трудилось словно пчелка, превращая высокие сугробы в грязные лужицы вдоль дорог. Но бесконечный, сахарный снег все сыпал и сыпал, не обращая внимания на календарь. Веточка, краем глаза отмечая эту борьбу апрельских снежинок и жарких солнечных лучей, крепче сжала ладонь Максима. Ему пришлось сесть с ней рядом на заднее сиденье такси и всю дорогу успокаивающе поглаживать ее тонкие, прохладные пальцы.

Все так же не расцепляя рук, Максим и Веточка вылезли из машины. Снова защекотал щеки мелкий снегопад. И снова ударило по глазам солнце. В этот момент у Веточки было такое беззащитное выражение лица, что Максим еле сдержался, чтобы не обнять ее, утешая, убаюкивая, как ребенка. Ее подростковая неуверенность бередила ему душу, хотелось уберечь ее, заслонить собой. Просто схватить в охапку и унести куда-то (куда?), где ничто не вызовет ее слез. Да, Максим слишком хорошо понимал терзания гимнастки. Ей предстояло заменить любимую подругу на соревнованиях, к которым обе готовились без сна и отдыха. От того, насколько достойно выступит Вета, зависит не только ее спортивная карьера, но и авторитет мамы Веры, которая предложила ее кандидатуру вместо Машковой.

Но все эти чувства Максим подавил в себе: нельзя, чтобы девочка уловила в нем слабинку. Он, взрослый и опытный, должен быть для нее опорой. И потому, когда они вошли в квартиру Веты, он перешел на строго деловой тон:

— Поторопись со сборами. У нас совсем мало времени.

— Вета? — вплыла в коридор мама. — Что случилось?

— Это Максим Сергеевич, — махнула в его сторону Веточка, — мы летим в Лондон.

— Но почему надо так суетиться? Попейте чаю… Веточка, приглашай своего гостя.

— Самолет через полтора часа, мамочка. Я в основном составе. Кира в больнице. Пожалуйста, навести ее!

— Конечно, конечно. Постой, что ты сказала?

— Мама, я опаздываю! — кричала Веточка из своей комнаты, кидая в дорожную сумку первые попавшиеся вещи.

— Максим Сергеевич, — метнулась она к хореографу, — может, действительно чаю?

Господи! Что он подумает о ней, носится тут как угорелая, вещи собрать не может, его самого в дверях держит.

А Максим между тем пристально наблюдал за ней. То ли от вынужденной спешки, то ли оттого, что решение принято, в лице девушки, еще недавно столь трогательном, проступило что-то жесткое, яростное…

— Чай? Кофе? Бутерброды? — суетилась между тем мама.

— Что за шум? Что за суета? — На пороге появился отец.

А Вета галопом скакала по квартире, отчаянно пытаясь объяснить отцу, что к чему, и убеждая мать не наливать ей с собой супу в трехлитровую банку. Максим уже пришел в себя и теперь, попивая чай, наблюдал за происходящим. И только когда возбужденные родители раскричались не на шутку и к обшей сцене прибавилось нервное мяуканье Арамиса, Макс решил, что лучше будет, если он подождет Вету во дворе. Этот прием оказался эффективным, через пару минут Вета спустилась. И под любопытными взглядами «стражей подъезда» они прошествовали мимо.

— Что? Не выдержали моих родственников? Или моих сборов? — улыбнулась Вета.

— Всего понемножку. А ты опять забыла, что мы…

— …на «ты»? — смутилась девушка.

— И без отчества. Скажи: «Здравствуй, Макс!» — Он с удовольствием наблюдал, как румянец заливает ее щечки.

— Мы уже здоровались. Лучше поймай машину.

— Ладно. Прогресс уже намечается. В конце концов, может быть, тебе просто не нравится мое имя.

— Да нет, — легко купилась Вета, — у вас, то есть у тебя, чудесное имя.

— Какое же? — Он приостановился и заглянул ей в глаза, любуясь ее смущением.

— Максим!

— То-то же!

Подъехавший таксист щедро окатил их снежной жижей. Но это не испортило их настроения. Хохоча и возмущаясь одновременно, они залезли в машину — и двинулись в аэропорт.

…Это была сказка. Сказка об экзотической девушке из Испании. В зале звучала музыка Бизе «Кармен», и зрители, затаив дыхание, внимали прекрасным звукам, которые сливались в единое целое с движениями тонкой фигурки на ковре. Гимнастка из Болгарии каждым взмахом руки, каждым поворотом головы рассказывала о жизни, о любви, зажигала зрителей своим темпераментом. То мягко-пластичные, то дерзновенно-задорные, лиричные или полные драматизма позы и жесты, сливаясь с музыкой, создавали поистине феерическую картину.

«Я так не смогу никогда», — переживала Веточка, наблюдая выступление соперницы.

Ее собственные прыжки и пируэты со скакалкой были далеки от совершенства, упражнения с булавами тоже оставляли желать лучшего. Правда, на сегодняшний день Веточка набрала неплохое количество баллов, но это в основном за счет своей непосредственности, которая умиляла судей, да ярких вспышек импровизации. Вета не участвовала в групповых состязаниях, мама Вера настояла на этом, надеясь, что в сольных выступлениях огромный потенциал, заложенный в юной гимнастке, раскроется самым лучшим образом. Но результат пока не оправдывал ее ожиданий.

— Волнуешься? — шепотом спросил у Веточки Максим.

— Ты меня напутал, — вздрогнула она и кивнула в сторону мамы Веры, — мне кажется, Версанна здорово прокололась, заменив Киру на такую бездарность, как я. Осталось только два вида, у меня нет никаких шансов пробиться хотя бы в первую пятерку.

— Брось. А как же твоя композиция с лентами? Ты так самозабвенно готовила ее, что просто обязана победить.

Максим дружески потрепал Вету по плечу. Она снова вздрогнула, но теперь не от страха. Мимолетное прикосновение его ладони мало напоминало ласку, но у Веточки в последнее время почему-то разыгралось воображение. Каждому жесту, каждому слову Максима Сергеевича она находила такие невероятные объяснения, что самой становилось смешно. Вот он улыбнулся, глядя на нее, — быть может, думает о том, как к лицу ей небесного цвета купальник? Сказал, что она непременно должна победить, — значит, верит, что Веточка сильная и талантливая спортсменка.

Максим действительно в это верил, хотя иногда спрашивал себя, не слишком ли он идеализирует Елизавету Титову. Все в ней казалось ему незавершенным, непредсказуемым. Как профессионал он эти качества ценил, как мужчина — опасался. Слишком уж часто его посещали тревожные и сладкие размышления о темпераменте, стремительности, грации, женственности Веточки. Черт возьми! Что за мысли у хореографа перед важным турниром!

— Венера Заринова! — объявил тем временем комментатор.

Соревнования шли своим ходом, а в раздевалке русских гимнасток сидели друг против друга Максим и Елизавета. Молчали.

— Хочешь сока? — спросил хореограф, только чтобы нарушить тягостное молчание.

— Нет, чего мне действительно хочется, так это огромную, жирную куриную ножку. Или гамбургер из Макдоналдса, я однажды его пробовала в Москве.

— Не знаю, есть ли Макдоналдс в Лондоне.

— Это не важно. Я просто хочу есть. За восемь лет знаешь, как надоела диета!

Макс понимал, что это истерика. Многие гимнастки срывались перед самым выступлением. Многие упрекали тренеров в жесткости, с которой они настаивали на определенных весовых рамках. Многие плакали над сладкими булочками и жареной картошкой с кетчупом. Но обычно это был только внешний повод пожалеть себя и пострадать вслух. Он никак не ожидал подобного от Веточки. И тем больше умилился, поражаясь нежности, разлившейся по всему его телу. Разозлившись на свою внезапную слабость, он резко вышел из раздевалки.

Вета, оставшись одна, разревелась. Ей не хотелось возвращаться в зал, чтобы снова любоваться на чужие пируэты и сальто. Неизвестно, сколько она просидела в одиночестве, пока в раздевалку не заглянула мама Вера.

— Сидишь? Плачешь? А там, между прочим, медали завоевывают!

— Ну и пусть. Мне все равно ничего не светит. — Вета всхлипнула.

— Давно я тебя не видела такой, стрекоза, — качнула седой головой тренер, усаживаясь рядом с девушкой, — что случилось? Перегорела? Потерпи, осталось совсем немного.

— Я не могу больше ждать. У меня все дрожит от напряжения, — пожаловалась Веточка.

— Надеюсь, что один гамбургер не повредит твоей фигуре, — сообщил Макс, появляясь в дверях раздевалки.

Вера Александровна изумленно смотрела, как слезы высыхают на ресницах Веты. Молодые люди обменялись улыбками, и Веточка с урчанием впилась в бутерброд.

— Ведь ничего страшного, если она немного поест, Версанна, — весело проговорил Макс.

— Ничего, — протянула тренер, — только проследи, чтобы Вета не слишком увлеклась и не прозевала свой выход.

Макс кивнул, с удовольствием наблюдая, как Веточка работает челюстями.

На ковер она вышла в замечательном настроении. Перед глазами все еще стоял улыбающийся Максим, красавец Максим в своем элегантном костюме, нежный, все понимающий и такой желанный.

Тихо, но настойчиво заиграла музыка. Обруч в руках Веточки стал живым существом, отзывчивым и послушным едва уловимым движениям ее руки. Шпагат, поворот, еще поворот, вертушка, произвольная комбинация. Так вдохновенно она еще не выступала. Шквал аплодисментов обрушился на нее. А впереди были еще упражнения с любимой змейкой. Для этой композиции она переоделась, полностью изменив образ. Теперь на ковре кружилась не легкая голубая снежинка, а взвивался неудержимый вихрь.

Яркий спортивный костюм подчеркивает смуглую кожу и блестящие глаза гимнастки. В тонких руках — красная, сверкающая лента. Веточка рисует в воздухе молнии, вдохновенно подчиняя их ритму музыки. Она — Зевс-громовержец, перед которым трепещут смертные. Она — сама огонь, быстрая, ловкая, ослепительная. Но вот что-то неуловимо меняется в мелодии и что-то странное происходит на ковре. Там, где недавно метались молнии, теперь проходит коррида. Веточка-тореадор взмахивает лентой, вызывая невидимое животное на бой. На раздражающую мулету мчится воображаемый бык. Но тореадор опытен и смел, грациозный прыжок, высокое сальто — и он уходит в сторону. Борьба продолжается, движения становятся частыми и напряженными, кажется, что слышно, как гулко бьется сердце тореадора, но вот точным и решительным жестом он пресекает атаку животного и на последнем аккорде сам бездыханно падает на ковер. Откуда через секунду поднимается Елизавета Титова, обессиленная и счастливая.

— Это победа! — первым подбежал к ней Максим и заботливо приобнял.

Веточка включилась в привычную суету, выслушивая комментарии тренера и подруг. Но слова хореографа все еще звучали у нее в ушах. И они оказались пророческими.

— Елизавета Титова, Россия!

Она не сразу осознала, что это ее имя, и некоторое время сидела оглушенная громом аплодисментов и сумбурных поздравлений. Кто-то легонько подтолкнул ее к выходу, и Веточка на несгибаемых ногах направилась к пьедесталу почета. Она стала абсолютной чемпионкой мира в упражнениях с лентой, получила золотую медаль, кубок, кучу поздравлений, поцелуев и объятий. Но в маленькой аккуратной головке Веточки все еще не укладывалось случившееся, и от напряжения она снова расплакалась, как и перед началом турнира.

— Плакса ты наша, там тебя уже журналисты ищут, — вернул ее к действительности голос мамы Веры, которая не переставала улыбаться, радуясь за свою воспитанницу.

— Меня? Ой, Версанна, я не соображаю ничего, это мне снится или на самом деле?

Подошедший Максим рассмеялся, откровенно любуясь девушкой. Она смотрела вокруг безумными, счастливыми глазами.

— Максим, неужели все это правда?!

— Вот глупенькая! Я же тебе говорил. Пойдем быстрее, а то сюда бежит толпа зрителей и журналистов. Версанна, мы скоро вернемся. — И он увлек Веточку за собой. Через минуту они оказались в комнате, где был накрыт великолепный стол на двоих.

— Я решил, что на официальный банкет мы всегда успеем, правда?

Изможденная, совершенно растерянная, она только кивнула в ответ.

И тотчас же ее губы были захвачены в плен. Как и ее сердце, которым уже давно завладел этот взрослый красивый мужчина. Нетерпеливые, сумасшедшие ласки Максима открывали для Веточки новый, неизведанный мир. Мир страсти и нежности. Мир, в который она шагнула робко, но решительно, с безрассудством своих шестнадцати лет.

— Не здесь, — вдруг оторвался от нее Макс, — не сейчас.

Покачнувшись, она вцепилась в рукав его пиджака. И раньше ее целовали мальчики и поцелуи обрывались, иногда оставляя горечь табака на губах, иногда — приятное тепло во всем теле. Но сейчас Веточке показалось, будто ее окатили холодной водой. И стоит она, потерянная, одинокая, а Несостоявшаяся любовь каплями слез стекает по лицу.

— Ну что ты, что ты, милая, — засуетился Максим, усаживая ее к себе на колени, — маленькая моя, не плачь, пожалуйста, не плачь.

Он чувствовал себя идиотом, но ему так хотелось, чтобы с этой девочкой у него все было красиво, нежно и трепетно. Ему хотелось обнимать ее на скользящих белоснежных простынях, под ненавязчивую, грустную мелодию, перекатываться на огромной кровати, сливаясь воедино снова и снова. От этих фантазий у него запершило в горле, но он нашел в себе силы и отстранил девушку.

И был великолепный ужин со свечами и тихим смехом. И было неожиданное, беспокойное счастье.

— Дай тебе Бог, Елизавета, жениха достойного! — всхлипывала подвыпившая Вера Александровна.

Веточка и Максим лукаво переглянулись. Они только час назад появились здесь, в огромном банкетном зале, где организаторы соревнований устроили чествование победителей. Основная масса народа уже разошлась, и теперь за столами сидели самые стойкие. Оставалась еще парочка назойливых журналистов, атаку которых Максим успешно отбил, ссылаясь на слабую нервную систему Веточки. Та благодарно улыбнулась в ответ. Правда, последние несколько часов улыбка вообще не покидала ее лица.

— Ну, теперь давайте выпьем за родителей, воспитавших таких детей!

— Ой, а бабушка-то, — вспомнила Веточка.

У ее любимой старушки, маминой мамы, не было телевизора — Тамара Ивановна принципиально отказывалась смотреть этот ящик. Стало быть, о том, что внучка получила золото на мировом турнире, ей неизвестно.

— Найди мне телефон, — попросила гимнастка Максима.

— Все, что угодно, мадам. — Жестом фокусника он извлек из кармана мобильный и пояснил: — Я отключил его, пока был с тобой.

— Спасибо. — Веточка быстро набрала знакомый наизусть номер: — Бабуль? Это я…

— Дорогая моя, я все знаю! По радио час назад передавали, — перебила ее своим обычным громоподобным басом Тамара Ивановна, — я тебя поздравлять не буду, потому что с этим наверняка уже тебя достали. Значит, так, когда ты приедешь навестить свою дряхлую немощную бабульку?

Веточка рассмеялась. Уж кто-кто, а ее бабушка никак не могла считаться дряхлой старухой. Тамара Ивановна в свои пятьдесят семь лет вовсю крутила романы, играла по-крупному в казино и любила эпатировать публику откровенными нарядами. Веточка вдруг поняла, как не хватало ей последнее время бабушкиных советов и поддержки.

— Бабуленька Томуленька, я обязательно к тебе скоро приеду, — пообещала Веточка и добавила шепотом: — Я, кажется, влюбилась, представляешь?

— И каков он в постели? — невозмутимо полюбопытствовала Тамара Ивановна.

— Бабушка! Мы еще не…

— Все понятно. Веточка, я жду вас вдвоем на день рождения. Ты помнишь, когда у твоей старушки день рождения?

— Конечно, бабуль.

— Ну, привет твоей зануде-мамочке А также твоему новому приятелю.

— Бабулечка, я тебя люблю очень-очень, — уже не стесняясь, кричала Веточка.

Раскрасневшаяся и возбужденная, она села за стол, с удовольствием поймав на себе влюбленный взгляд Максима. Этот взгляд обещал так много…

Утренний вид из окна гостиничного номера — бесконечный туман над Лондоном. Как обычно, она смотрела на город сквозь стекла. Сквозь стекла в самолете, автобусах, такси, спортивных залах, иногда — телефонов-автоматов, откуда по карточке звонила родителям, потому что из гостиницы было слишком дорого. Вчера, правда, она еще раз воспользовалась мобильником Максима, чтобы выслушать поздравления матери и отца. И — все, связь с внешним миром оборвалась на несколько прекрасных, удивительных, сладостных часов.

— Хочешь сигаретку? — неожиданно предложил Макс.

Она чуть приподняла брови, демонстрируя недоумение.

— У меня режим, ты ведь знаешь.

— Расслабься. — Он протянул ей бокал вина и тоненькую сигару. — Мне хочется, чтобы сейчас ты не думала ни о чем. Просто живи.

Веточка послушно сделала глоток и затянулась.

— Как ты думаешь, нас будут искать?

— Обязательно. Только не нас, а тебя, ты ведь теперь звезда. — Максим залюбовался, как грациозно она поднялась с кровати, подошла к окну.

— Я серьезно, — она обернулась к нему, — представляю, что подумает мама Вера, не найдя меня в номере у девочек.

— Да-да. А как преподнесут этот вопиющий факт журналисты!

— Тебе смешно? Я просто не знаю, что делать…

Макс двумя шагами пересек комнату и обнял Веточку.

— Знаешь. Прежде всего, вот это, — он поцеловал ее еще сонные губы, — и вот это, — он поцеловал одну розовую щечку, следом — другую. — А потом это, — его губы коснулись ее груди.

— Максим…

— Маленькая моя, не волнуйся, все будет хорошо. Все будет просто прекрасно. — Он уже не мог остановиться.

День прошел в скомканных простынях и скомканных разговорах. Они допили вино, выкурили бешеное количество сигарет, несколько раз заказывали пиццу, куриные ножки, запеченные в сыре, и другую вкуснятину. Потом отправили записку в номер тренера, в которой Веточка написала, что гуляет по Лондону, обещала приехать сразу в аэропорт и просила не беспокоиться.

К вечеру Макс спустился вниз разузнать обстановку. Он принес кучу газет и какие-то неизвестные бирюзовые, почти зеленые цветы.

— Смотри, они похожи на твои глаза.

— Скорее на перезревший кактус, — хихикнула Веточка.

— Разве кактусы перезревают? Ты такая смешная. Вот здесь, на фотографиях, тебе вполне можно дать двадцать пять. — Он протянул ей газету. — Мало кто знает, какой ты еще ребенок.

— Вот еще! — фыркнула она. — Ты знаешь английский? То-то, будешь дразниться, я ни фига не переведу. Тебе интересно?

— Безумно, — признался Макс.

— Так, так. Отлично. Здорово. Супер!

— Да? Это все, что о тебе пишут? Англоязычные журналисты, стало быть, обладают довольно скудной лексикой.

— Нет, это мои комментарии. Слушай. — Она почти дословно перевела несколько текстов, в которых нахваливали ее технику и нетрадиционный подход к созданию образа, выражали надежду на дальнейшие достижения в мире спорта, перечисляли более ранние, несущественные победы. — Макс, разве бывают несущественные победы?

— В Англии, наверное, бывают.

— Ты хорошо знаешь Англию? Расскажи мне об этой стране.

— Я бывал здесь пару раз и так же, как и ты, ни черта не успел посмотреть. Даже Биг-Бен. Но это не беда, мы с тобой обязательно выберемся в кругосветное путешествие. Когда я стану совсем старым и ты будешь возить меня в инвалидном кресле и укрывать мне ноги английским пледом.

— Хм, путешественник в инвалидном кресле, это что-то новенькое!

— Ладно, поедем раньше. Вот ты выступишь еще разочек на золото, бросишь гимнастику, мы купим огромный джип с биотуалетом, холодильником и диваном и станем вечными странниками.

— Ага. Только гимнастику я никогда не брошу, — серьезно сказала Веточка.

Максим склонился над ее лицом и хрипло попросил:

— Меня тоже никогда не бросай, обещаешь?

Затренькал его телефон.

— Привет. Она как раз здесь. Это Кира. — Он протянул трубку Веточке.

— Господи! — выдохнула та. — Какая я скотина, я совсем забыла о ней.

— Привет, звезда мирового спорта, — раздался веселый голос подруги.

— Здравствуй, Кирюшка, ты извини, пожалуйста…

— Да перестань, я все понимаю, я же знаю, как тяжело вырваться на свободу после выигрыша в чемпионате. Наверное, журналисты замучили? Да еще мама Вера с девочками, да?

— Ну да, — мучительно краснея, промямлила Вета.

— Вот я и решила позвонить Максиму Сергеевичу, вызнать, как да что, а он говорит, сейчас тебя саму позовет. Здорово, что ты рядом оказалась, а то бы еще сто лет не поговорили.

— Точно. — Веточка, соображала, как бы объяснить подруге, что она делает поздним вечером в номере у хореографа.

— Вы, наверное, еще отмечаете? Ты смотри, много не пей, — шутливо посоветовала Кира, — передавай маме Вере привет, ладно? Или, может быть, дашь ей трубочку, я сама?

— Э… А она сейчас вышла. Не бойся, я передам, что ты звонила.

— Мой Славик шлет тебе пламенный привет и поздравления. Он только что ушел, хорошо, что в больнице такой строгий режим, иначе этот ревнивец и ночевал бы здесь. Слушай, вы с Максимом все так же играете в гляделки? Или ты нашла кого-то поинтереснее? Говорят, среди англичан есть потрясающие красавцы.

— Не знаю, Кира, — пробормотала Веточка, сгорая от желания прекратить разговор, — лучше поболтаем об этом потом.

— Ладушки. Жан тебе тоже кланяется.

— Жан?!

— Ну да, мсье Лаверзье. Ему-то нипочем режимы, подкинул пару сотен дежурной и сидит сейчас у меня в ногах. То есть конкретно сейчас он вышел покурить, а я решила воспользоваться его телефоном. А вообще он уже четвертую ночь меня опекает. Все боится, что я покончу с собой из-за того, что пропустила турнир.

— А ты? — осторожно спросила Вета.

— Если ты имеешь в виду Жана, то я даже рада, что он меня развлекает. А что касается чемпионата, мне, конечно, ужасно жаль. Выступила вместо меня какая-то чувырла в красном купальнике и получила ни за что ни про что золотую медаль!

Обе понимали, что это шутка. Однако какая-то горечь прорывалась в Кирином голосе.

— На самом деле, ты была что надо!

— Спасибо, Кирюха. — Чувствуя, что сейчас расплачется, Вета быстренько попрощалась и уткнулась в подушку.

Макс развеселил ее, станцевав голышом канкан, и непонятные угрызения совести почти перестали терзать чемпионку.

…Вера Александровна задумчиво наблюдала, как Кира работает с обручем. Наконец не выдержала, окликнула ее и жестом пригласила в тренерскую.

— Я смотрю, ты почти пришла в норму, — издалека начала мама Вера.

Кира только кивнула. Она понимала, что ей еще многое предстоит сделать, прежде чем ее мастерство вернется на прежний уровень — слишком долго она не тренировалась.

— Как там Веточка? Она последнее время совсем не появляется на тренировках.

— Максим добыл для нее какой-то потрясающе выгодный контракт, они недавно уехали в Гавану, — внесла ясность Кира, хотя и она немногое знала о жизни подруги: обрывочные сведения она получала от Веточкиных родителей, с ней же только изредка перезванивалась. Почему-то обе при этом испытывали неловкость. К тому же Кира, как и многие, не одобряла роман подруги с хореографом и не могла долго выслушивать, какой Макс замечательный и прекрасный. Ей было неприятно представлять свою Веточку — порывистую, нежную, ребячливую — в объятиях взрослого мужчины. Наверное, Кира просто ревновала. Хотя родители Веты тоже разделяли Кирину неприязнь к Максиму, несмотря на его обаяние, опыт и многочисленные попытки понравиться им. Александр Ильич вообще иначе как Гумбертом его не называл. Хотя Веточка вышла из возраста нимфеток, все же между ней и Максом была почти двадцатилетняя разница. Она и сама была поражена, узнав об этом. Вета не предполагала, что красавцу Максиму, ее Максиму с такой трогательной ямочкой на подбородке, ее Максиму, который обожал детские развлечения вроде комнаты страха или русских горок, который самозабвенно танцевал по утрам голышом и мог запросто на центральной улице города полезть к ней целоваться, скоро стукнет тридцать шесть. Но удивление Веты очень быстро сменилось нежностью и уважением к этому взрослому человеку, оставившему в сердце место для детства. Она все сильнее и сильнее любила его, но иногда ныло сердце оттого, что близкие не хотели разделить ее счастье. Даже бабушка, свободная от предрассудков, почему-то настороженно отнеслась к Максиму. Когда они гостили у Тамары Ивановны, все время чувствовалась какая-то напряженность и скованность. И теперь Веточка уже совсем смирилась с тем, что, обретя любовь, она потеряла многое в отношениях с родными и друзьями.

Ничего этого не знала Кира, жалея только, что связь с подругой почти прервалась.

— Как твой француз? Все допекает? — почти игриво продолжила разговор тренер.

— Версанна, я же вижу, вы не об этом хотели поговорить, — поняла Кира и вздохнула: — Давайте начистоту.

— Ну что же, давай. Ты умная девочка и должна понять, что если бы я могла, — Вера Александровна сокрушенно покачала головой, — то никогда бы не предложила тебе того, что сейчас предложу. Меня вынуждают обстоятельства и кое-кто сверху.

— Хотите сказать, что мое время вышло? — стараясь говорить спокойно, спросила Кира.

— Что ты! — совсем по-стариковски всплеснула руками мама Вера, — наоборот, тебе предлагают перейти на тренерскую работу, в нашу сборную…

— Но я еще молодая! — Кира зло сжала кулаки. Хотя двадцать лет — для спорта уже не молодость. Тем более в ее случае, когда после травмы все приходилось начинать заново.

— Я понимаю, ты хочешь сама выступать и бороться. Но тренерская работа — это тоже спорт, это тоже борьба. Ведь не думаешь же ты, что, занимаясь с вами, я сама по себе ничего не значу? — задала провокационный вопрос Вера Александровна.

Кира только пожала плечами, не было сил возразить или объяснить что-либо. Она начала говорить лишь спустя некоторое время.

— Я не могу стать тренером, я еще не готова и вряд ли когда-нибудь буду готова к этому. Вы прекрасно понимаете, что не у каждого из нас такие способности — передавать свой опыт другим.

— Может, тебе согласиться на предложение француза? Это могло бы стать вторым рождением для тебя.

Кира покачала головой:

— Во-первых, мсье Лаверзье уже укатил на родину, отчаявшись уговорить меня. И потом, я все равно не смогу работать с ним.

— Попробуй, — убеждала Вера Александровна, уже понимая, что это безнадежно. Слишком горда и упорна была Машкова. Именно поэтому она так многого добилась, именно поэтому так горько было терять ее. Но спорт, большой спорт, был возможен только в условиях жесткой конкуренции. А Кирино время кончилось — пришли другие, молодые, смелые, сильные. Вряд ли Кира сможет хотя бы догнать их, не говоря уже о Том, чтобы перегнать. Даже на прежний уровень ей удастся подняться нескоро.

— Ладно. Пойду я, мам Вера, — впервые так назвала тренера Кира.

— Что ты решила, девочка? — остановила ее растроганная Вера Александровна.

— Там видно будет. В конце концов, пойду работать по специальности. Я ведь учусь в институте.

— Знаю. Ты молодец.

— Да уж, молодец, — хмуро повторила Кира и вышла из зала.

Учитель физики, молодой, прыщеватый парень, пристально смотрел в лицо Веточки. А она расплывалась в улыбке, потому как мечтала о чем-то важном и сокровенном, имеющем такое же отношение к электромагнитным волнам, как Пушкин к появлению радиоприемника.

— Титова, ты собираешься сдавать зачет или как?

— А? Наверное, — непонимающе уставилась на преподавателя Вета.

Прыщи на худом лице из красных сделались жутко-фиолетовыми. Одноклассники, воспользовавшись заминкой, зашуршали шпаргалками.

— Ну? Титова, я слушаю.

— Пожалуйста, пожалуйста, — снова невпопад ответила Веточка, все еще смакуя в памяти подробности последнего выступления.

— Да что же это такое, в самом деле! — яростно позеленели прыщи. — По-твоему, если ты звезда большого спорта, можно оскорблять учителя? Можно забыть, что в мире, кроме бревен и мячей, существуют зачеты и экзамены, да? А ведь я не поставлю тебе зачет, Титова! И живи как знаешь без аттестата! Действительно, зачем тебе образование, прыгай себе и прыгай!

— Прыгай?! — подскочила на стуле очнувшаяся девушка. — Да вы… как вы смеете!

Класс отвлекся от билетов и «шпор», радуясь возможности развлечься. Титова часто попадала в немилость учителей, прошло то время, когда к ней на выступления приходили школьные товарищи, а тем более преподаватели. Успеваемость Веточки всегда оставляла желать лучшего, но даже не это выводило из себя педсостав. Многим казалось, что девушка загордилась, что слава вскружила ей голову и теперь она смотрит свысока на благородные попытки учителей хоть что-то вбить в ее загордившуюся головку.

В самый неподходящий момент зазвонил Веточкин мобильник, который она конечно же забыла отключить.

Обалдевший от такой наглости, физик просто лишился дара речи.

— Нет, еще не закончился. Хорошо, спасибо, — скороговоркой прошептала в трубку нерадивая ученица и уставилась на потрясенного учителя. Конечно, это в столице или где-нибудь в Европе вполне лояльно относятся к тому, что из сумок учеников время от времени раздается характерное треньканье. Хотя и там считается дурным тоном пользоваться сотовыми при большом скоплении людей. Господи, ну почему именно сегодня она забыла его отключить! Теперь только и разговоров будет о том, какая Титова мобильная, продвинутая и, главное, наглая. Пришла в школу покрасоваться! А разве она виновата, что Максим, не желая ни на минуту терять ее из вида, подарил ей эту игрушку?! Разве виновата, что голос любимого ей дороже всего на свете?! Дороже зачетов, аттестата, школьных друзей, родительского благословения: между прочим, Веточка так и не дождалась его. Мать еще более-менее терпимо относилась к Максу, а вот отец — обычно мягкий и податливый — отказался поддерживать с хореографом даже видимость отношений. Перед турниром в Гаване Вета попыталась еще раз поговорить с отцом, но Александр Ильич стоял на своем, упрямо не желая видеть Макса в своем доме. Девушке ничего не оставалось, как вернуться с соревнований прямо в квартиру возлюбленного. Откровенно говоря, это даже порадовало ее: теперь не нужно было расставаться перед сном, теряя прекрасные июньские ночи. Жаркая темнота была для них одеялом, звезды в квадрате окон, которые всегда оставались бесстыдно распахнутыми, заменяли свечи. Обычно утро врывалось в квартиру гомоном воробьев и шумом автомобилей, но бывало, что Веточка поднималась раньше — еще солнечные кисточки едва касались полотна облаков, — и тогда день начинался с песни ее обожаемого Миронова. Она включала магнитофон на полную громкость, так что Максим подскакивал в постели, притворно ворчал и вскоре сам, приплясывая, подпевал: «Вжик, вжик, вжик, кто на новенького?» Он тащил Вету в ванную и отправлялся готовить завтрак, потому как с самого начала они выяснили, что ее стряпню можно использовать только в качестве украшения для мусорного ведра. Вообще-то Вета была хозяйственной, дома она частенько по собственной инициативе начищала паркет или выбивала ковры, но вот на кухне появлялась исключительно для вкушения пищи. Наверное, потому что всякие кулинарные изыски ей самой были противопоказаны, готовить она так и не научилась. Зато Макс делал это с удовольствием, умудряясь сочетать полезное и вкусное. Долгое время оставаясь холостяком, он приучился к самостоятельности и даже находил в этом свои прелести. Веточка так и не узнала, что такое грязные мужские носки и мятые рубашки. Ей не приходилось, как многим женщинам, собирать по всей квартире разбросанные инструменты, одежду или того хуже — пустые бутылки. Максим был чистюлей, иногда — занудным чистюлей, но все равно очень милым. Веточка любила его, и ей нравилось, что он ухаживает за ней.

Правда, иногда казалось, что он слишком уж ее опекает. Вот и сегодня, отменив частные занятия с талантливым мальчиком-гимнастом, он примчался в школу, взволнованный интонацией ее голоса, когда они разговаривали по телефону.

— Все-таки не надо было тебе приходить, — вздохнула в который раз Веточка, замечая любопытные взгляды, устремленные на них, — я ведь уже говорила об этом.

— Да-да, солнышко, я должен помнить о твоей репутации, — полушутя согласился Макс, — главное, не волнуйся. Зачет, в конце концов, сдан, и до следующего четверга ты свободна.

— Да, но чего мне это стоило! — состроила она уморительную гримаску.

Они вышли из школы и решили вместе вернуться в спортивный клуб, где Максим проводил занятия. Веточка чувствовала, что со всеми этими экзаменами она теряет форму. Просто необходимо было продолжать тренировки, иначе ей грозит участь Киры. Последний раз Вета общалась с ней в день приезда из Гаваны, и подруга обмолвилась, что ушла из большого спорта и сейчас подрабатывает методистом лечебной физкультуры. Это было так непохоже на Киру и так поразило Веточку, что она решила немедленно навестить подругу и выяснить все подробности. Однако хлопоты с переездом к Максиму и постоянные разборки с родителями совсем замучили Веточку, несколько раз она звонила Кире, но не заставала ее, а зайти все было недосуг. Сейчас Вета вдруг вспомнила об этом и поразилась, насколько они с Кирой отдалились друг от друга. Хороша подружка, упрекнула себя Веточка, твердо решив, что на этой неделе непременно навестит свою Кирюшу.

— Куда ты ступню повела? Где связка в композиции, где?! Выпорю! — надрывался Максим, бегая вокруг Веточки. — Ступай к станку! Живо!

Тренировки всегда нарушали идиллию их отношений. Оба становились непримиримыми спорщиками и готовы были разорвать друг друга, если тот или иной элемент композиции виделся им по-разному.

— Ладно, — чуть смягчился Макс, — то упражнение с лентой получилось неплохо. Но ты слишком скованна, зажата, понимаешь?

Вета быстро отошла от станка.

— Максим, я просто отрабатываю новый элемент до автоматизма. Мы сто раз говорили об этом.

Он хмуро наблюдал, как она повторяет упражнение — бросок ленты из-под ноги, кувырок — и «змея» поймана почти у самой земли. Еще раз то же самое, уже быстрее и четче. Но хореограф остался недоволен.

— Милая, иди сюда. Как бы ты ни отрабатывала новый элемент до автоматизма, ты не должна забывать, что это — не главное. Импровизация, индивидуальность — вот чем живет артист, а ты — артист! Поняла?

— Зануда, — весело определила она и продолжала заниматься.

Домой они возвращались пешком через весь город. Летний вечер баловал ласковой прохладой, остро пахло листвой. Вета умиротворенно шагала, прижавшись к Максиму и то и дело повторяя про себя: «Пусть так будет всегда». Пусть бы они шли и шли, а город все не кончался, и не кончалось бы лето, щедро осыпавшее улицы тополиным пухом, à еще не кончались бы никогда поцелуи, голубиные касания, невнятные нежные слова.

И вдруг:

— Макс, я, кажется, поняла, как надо делать это упражнение… Давай вернемся в клуб.

— Ты можешь думать о чем-то кроме гимнастики? — сердился Макс. — Расслабься. Все наверстаешь, вот в октябре поедем в Мадрид…

— Нет, подожди, я придумала кое-что! — Веточка была настойчива. — Давай вернемся.

— Ты что, с ума сошла? Завтра тренировка, все сделаешь.

— Ну, пожалуйста, любимый! Мне очень надо.

Чертыхаясь, Максим поплелся за ней к клубу. Он никак не мог привыкнуть, что с Веточкой надо быть готовым ко всему. Она могла бы, наверное, подняться среди ночи, направляясь к Тихому океану на огромном лайнере, и попросить капитана отвезти ее немедленно назад, чтобы проверить, на месте ли ее любимая лента. Бред, конечно, но вот Максим покорно идет с ней в спортзал и терпеливо ждет, пока она переоденется.

— Посмотри, посмотри, что я придумала, — легкая и радостная, выскочила она на ковер, — подыграй мне, пожалуйста. Лунную сонату.

Максим обреченно сел за пианино.

Кто же знал, что именно эта тренировка закончится трагично? Кто знал, что несколько неловких движений, несколько беспокойных, пугающих мгновений станут началом мучительных перемен.

Ее жизнь могла бы сложиться совсем по-другому, но все вышло так, как вышло, и теперь Веточка, несколько дней назад считавшая себя абсолютно счастливым человеком, беспомощно распласталась на больничной койке и всерьез подумывала о глотке цианистого калия. Совсем недавно ушел Максим, ушел рассерженным. Все его посещения заканчивались длинными монологами о безответственности, эгоизме и избалованности Веточки. Да и начинались не лучше. Дело двигалось к выписке, а Максим все еще не переменил своего мнения относительно будущего любимой девушки. Перепуганный ее травмой на тренировке, когда Вета просто неудачно приземлилась на ковер и слегка повредила шейные позвонки, он вбил себе в голову, что гимнастке пора уходить из спорта. Она же не представляла себе жизни без тренировок и выступлений, но и без Максима тоже. Познав любовь, она не хотела ее терять. Испытав сладкое чувство победы, она и впредь мечтала быть первой среди сильнейших. Максим же не соглашался на компромисс, заявив, что, если Вета продолжит тренировки, они расстанутся. Господи, совсем недавно она радовалась тому, как удачно складывается все в ее жизни! Какая-то доля секунды, нелепое, ненужное мгновение перечеркнуло самое важное, самое ценное для Веточки. И если раньше в критические моменты она могла поплакаться в жилетку Кире или посоветоваться с мудрой бабушкой, то теперь это было невозможно из-за Максима. Из-за Максима, который заменил ей всех друзей, который стал для нее и отцом, и матерью, и подругой, и наставником. А сейчас он не хотел ее понять, предпочитая, словно страус, прятать голову в песок. Сколько раз уже Вета об этом думала, когда прошел первый шок от травмы и неожиданной для нее реакции любимого. И эти размышления не были единственным, что мучило ее. Двухнедельное пребывание в больнице грозило переэкзаменовкой, если не еще одним годом в школе. Судьба, видимо решив не размениваться по мелочам, подкинула Веточке сразу несколько неразрешимых проблем. Спасительным ей виделся только гибельный прыжок с высотки либо пресловутый глоток яда. Похудевшая до неприличия, уставшая от бездействия и больничной тишины, Веточка с тревогой ждала выписки. Она решила просто сдаться на волю обстоятельств, хотя это не было свойственно ее деятельной натуре. Но сейчас судьба просто вышибла ее из седла.

— Ну и что ты теперь собираешься делать? — спросила Кира, отхлебывая кофе.

Вот уже часа три Вета безвылазно сидела за кухонным столом в маленькой квартирке подруги и говорила, говорила. Глотая окончания слов, захлебываясь слезами и крепким кофе, она спешила поделиться с Кирой всем, что произошло в ее жизни за последнее время. Как же, оказывается, ей этого не хватало — вот так просто, по-бабьи пожаловаться на судьбу-злодейку, выругаться со вкусом и сладко поплакать, шмыгая носом. Сегодняшний день для Веточки и начался со слез. Сначала она расстроилась, потому что врач перед выпиской строго-настрого запретил ей тренироваться, по крайней мере, еще месяц. Таково было его условие, иначе он грозился оставить гимнастку в больнице и на полном серьезе обещал приставить к ней охрану. Кроме того, доктор настаивал, чтобы Веточка дождалась Максима, а не покидала больницу в одиночестве. Она окончательно разозлилась, ей вовсе не хотелось именно сейчас выяснять отношения с любимым, и врачу она солгала, сказав, что за ней приедут родители. А те даже не знали о несчастье с Ветой, она взяла с Максима слово, что он ничего им не сообщит. Теперь же ей, видимо, придется связаться с ними и все рассказать начистоту. Как ни горько было это признать, но родители оказались правы, считая, что хореограф не пара их дочери. Веточка едва сдерживала слезы при этой мысли, но позже все-таки разревелась от отчаяния и одиночества, когда на ее звонок домой никто не откликнулся. Конечно, у нее были свои ключи, и, конечно, родителям так или иначе придется принять ее. Вета в который раз представила эту встречу, полную упреков и обвинений, и решительно отошла от телефона. Нет, раз родители не могут приехать за ней в больницу, сама она домой не вернется. Но и к Максу пойти невозможно. Почти машинально она собрала в палате свои вещи и, как была — в спортивном костюме, — потихоньку выскользнула из больницы. Оказавшись на улице, она отбросила все сомнения и быстро направилась по знакомому с детства маршруту, на тихую улочку, где вдвоем с престарелым отцом жила Кира.

— Так что же ты собираешься делать? — повторила свой вопрос подруга. — Неужели уйдешь от него?

— Конечно! — не раздумывая больше, кивнула Вета. — Что тебя удивляет? По-моему, ты, как и все остальные, была против нашей связи. Должна теперь радоваться…

— Чему? Ты же сама на себя не похожа, сидишь как мешком накрытая! А дальше что будет? Он ведь просто так не отцепится, настоящие мужики своей добычи не упускают.

— Настоящие мужики?! — подскочила Веточка. — Да какой он мужик? Узурпатор! Зануда! Эгоист паршивый!

Эти характеристики Кира выслушивала уже в течение нескольких часов, и потому страшное выражение на лице Веточки и ее грозный голос на нее впечатления уже не производили. Она вполне искренне сочувствовала подруге, но во многом ее не понимала.

— Знаешь, Веточка, а мне кажется, что твой Максим прав. По-твоему выходит, что без спорта никакой радости в жизни нет. Посмотри хотя бы на меня, ну выгнали с ковра, как старую лошадь, что же теперь, умирать?

Вета сощурилась, мимоходом отмечая в голосе подруги наигранное добродушие.

— Неужели ты смирилась? — напрямую спросила она.

Кира усмехнулась, зло и тоскливо. Не рассказывать же этой наивной девочке обо всех прелестях жизни бывшей гимнастки. О том, как противны ей тучные, дурно пахнущие пациенты, которым приходится по десять раз показывать одно и то же упражнение. О том, что склочные бабы в больнице при ее появлении начинают шептаться, дескать, вон, знаменитость местная, а теперь не пойми — то ли врач, то ли сбоку припеку. Методист лечебной физкультуры — так будет написано у нее в дипломе, а пока она проходит практику в поликлинике и готова уже на стенку лезть от сплетен и домыслов. Ведь не расскажешь даже Веточке, а быть может, именно Веточке, юной и удачливой, о том, что уже и настойчивый мсье Лаверзье махнул рукой на Киру, сомневаясь в ее спортивном будущем. Конечно, Кирочка могла устроиться на тренерскую работу, но ей почему-то это казалось еще более унизительным, чем преподавание физкультуры в больнице. Кто поймет гордую и трепетную душу девушки, которая мечтала о всемирном признании, почти получила его, а теперь вынуждена довольствоваться жалкой пародией на спорт.

— Смирилась? — Кира хмыкнула. — Да мне еще повезло, подружка! Представь, времени свободного полно, работа — не бей лежачего, а деньги платят приличные…

Она продолжала с фальшивым энтузиазмом перечислять все блага и радости своего нынешнего существования, на минуту поверив в них сама.

— И Максим прав, нечего терять время на ковре, ведь заранее известно, чем это кончится, — как бы подвела итог Кира.

— Это твоя новая философия? — Голос Веточки прозвучал жестче, чем ей хотелось.

— Это жизнь, моя дорогая. Я бы советовала тебе расстаться с розовыми очками и взглянуть правде в глаза. Через пару лет ты станешь неинтересна как спортсменка, а Максим к тому времени вообще о тебе забудет.

— И черт с ним! — ругнулась Веточка.

— Лучше мужик под боком, чем зыбкое будущее чемпионки, — вдалбливала Кира, — тебе ведь уже довелось испытать, насколько скоротечна бывает слава, всего месяц назад о твоей победе в Гаване писали все газеты, а как быстро они забыли о твоем существовании.

— Это Максим отвадил всех журналистов, — устало перебила Веточка, немного успокаиваясь после долгих причитаний и слез, — перед чемпионатом в Мадриде мне совсем не хотелось светиться со своей травмой.

— Ну вот, — быстро переключилась подруга, — Макс понимает, что к чему. Заботливый. Ты за ним как за каменной стеной, ну зачем тебе лишняя головная боль в виде бесконечных тренировок, ноющих рук и ног, потного тела?

Кира поежилась будто брезгливо, сама не сознавая отчетливо, почему так упорно поддерживает позицию Макса и доказывает Веточке преимущества «неспортивной» жизни. Может, оттого, что у нее самой другая, спортивная жизнь уже закончилась? Может, она все еще завидует подруге? Ну да, завидует, как завидовала совсем недавно, валяясь на больничной койке и наблюдая по телевизору выступление Веточки, занявшей ее место, завидовала и даже себе в этом не признавалась. Или в настоящий момент это другое — просто женская слабость; извечный страх остаться одной: он и диктует Кире этот совет — бросить спорт ради мужчины.

Вета не стала выяснять, почему подруга так упрямо настаивает на правоте Макса. Она помнила телефонный разговор, в котором Кира призналась, что недавно рассталась со Славой, несмотря на то, что влюбленные уже готовились к свадьбе и присматривали квартиру. И сейчас Веточка вполне понимала Кирино стремление отговорить подругу от разрыва с любимым. Но девушка уже приняла решение: она не станет жертвовать собственными принципами даже ради Максима. И пусть она будет ночами просыпаться от непривычной пустоты, пусть каждый раз будет вздрагивать, завидев похожую фигуру, пусть никогда, никогда больше не почувствует его губ, его щедрых объятий, его заботливой ладони. Веточки в неволе не распускаются, им нужен воздух, солнце, небо, грустно пошутила про себя девушка, уже лежа в постели, которую заботливо застелила подруга. Было решено, что пока Вета поживет у нее, благо отец Киры сейчас отдыхает в пансионате и места в квартире предостаточно. А потом они что-нибудь придумают. Как и ожидала Веточка, подруга поддержала ее, хотя и не одобряла. Все-таки славно, что, несмотря на долгую разлуку и непонимание, они остались близкими людьми. На этой оптимистичной мысли Веточка и заснула.

Ее разбудил голос Максима, и она потянулась, чтобы обнять любимого, но тут же отдернула руку, словно обожглась. Она вспомнила, где находится, и слезы готовы были с новой силой хлынуть из ее глаз.

Нет, одернула себя Веточка, хватит сырости. Но голос, густой, сладкий голос Макса, продолжал звучать у нее в ушах. Окончательно просыпаясь, Вета поняла, что это наяву. Она вскочила, прислушиваясь, в коридоре Макс спорил о чем-то с Кирой, причем шепотом. Веточка быстро натянула спортивные штаны и майку и распахнула дверь.

— Что ты здесь делаешь? — без предисловий накинулась она на Макса.

Он невольно попятился, но быстро пришел в себя и заорал:

— Ты с ума меня хочешь свести? Как ты себя ведешь? Обманула врача, сбежала из больницы, дома не показываешься…

— Ты был у меня дома? — перебила она. — Напугал родителей, идиот?

— Веточка, — укоризненно качнула головой Кира и поспешила удалиться на кухню, чтобы не выслушивать обоюдные оскорбления, готовые сорваться с уст вчерашних возлюбленных.

— Мне никто не открыл, — устало объяснил Макс.

Веточка заметила, что он осунулся, даже постарел.

В полумраке прихожей ему вполне можно было дать лет сорок, но она не почувствовала жалости, наоборот, стало противно при виде взрослого мужчины, который, по ее мнению, вел себя как ребенок.

— Уходи, Максим.

— Я не могу без тебя, — тихо сказал он.

— А я не могу с тобой. Слишком много мы потеряли.

Она понимала, что это действительно так, и даже если бы сейчас он согласился на компромисс, ей никогда бы не удалось забыть, перед каким жестоким выбором он ее ставил.

— Милая, — Максим сжал ее запястья, — послушай меня, давай уедем, начнем все сначала. Только ты и я. Мы будем путешествовать, я покажу тебе весь мир, хочешь…

— Не хочу.

— Но ты ведь любишь меня!

— Люблю, — призналась она, — но это пройдет.

— Перестань. — Макс легонько тряхнул ее. — Пойми, я думаю только о твоем счастье.

— Ты делаешь мне больно!

— А ты мне! — сорвался он на крик. — Неблагодарная дрянь, ты должна слушать меня! Ты просто обязана!

Из кухни прибежала обеспокоенная Кира:

— Ну, все, Макс, даже если ты сто раз прав, это еще не повод орать у меня в доме на мою подругу. — Она щелкнула дверным замком. — Успокойся, а поговорите потом.

— Я не уйду без нее, — совершенно по-детски уперся Макс.

Та молчала, приходя в себя от его оскорблений и стараясь не замечать его взгляда.

— Я провожу тебя, — решила вдруг Кира, — пойдем.

— Нет. Веточка пойдет со мной. Слышишь, собирайся.

Максим прекрасно сознавал, что может скандалить сколько угодно. Было смешно представить, как это две хрупкие женщины смогут выставить его за порог. Соседей или милицию они звать не станут, Ветке не нужна огласка. Наглая усмешка, появившаяся на его лице, напугала Веточку больше, чем крик. Господи, как она могла полюбить этого настырного, эгоистичного типа?! И почему даже сейчас, все тщательно взвесив, она не в состоянии настоять на своем и избавиться от него?!

— Пожалуйста, Макс, уходи. Я устала.

На мгновение, на сотую долю секунды в его глазах мелькнуло выражение какой-то болезненной нежности, и он стал похож на того прежнего Макса, каким она его знала и любила. Или каким придумала? Но ласковый взгляд сменился насмешливым, губы сложились в тонкую, жесткую линию, и перед Веточкой вновь стоял незнакомец — настойчивый и опасный.

— Я не уйду без тебя.

— Так, ну хватит, — снова вмешалась Кира, — в конце концов, это мой дом, а в гости я тебя не приглашала. Выходи. Если хочешь, я провожу тебя и кое-что объясню, вам обоим надо остыть.

Макс вдруг подумал, что в лице Киры он мог бы найти союзницу. Это из пресловутой женской солидарности она защищает подругу, а на самом деле понимает, что та не права, поставив на первое место спортивную карьеру. Что ж, можно и уступить сейчас, вернуться сюда он всегда успеет, ведь в любом случае больше Веточке идти некуда. Как он понял, к родителям она не явилась и не явится в ближайшее время, слишком горда и своевольна для этого.

— Пока, любимая, — спокойно попрощался он.

Веточка с изумлением смотрела, как Кира выходит за ним следом.

— Зачем ты с ним идешь? — зашипела она ей в спину. — Он же сумасшедший, ты посмотри, сам на себя не похож.

— А ты похожа? — усмехнулась подруга. — Вы сейчас оба не в себе, так что лучше мне поговорить с ним. Думаю, у меня получится настоять на том, чтобы он больше не докучал тебе. Ты ведь этого хочешь?

— Конечно.

— Ну, тогда все правильно. — И Кира захлопнула за собой дверь.

Если бы понадобилось в двух словах описать нового тренера Веточки, то лучше всего подошло бы сочетание «большой» и «громогласный». Борис Аркадьевич Руденко на всех окружающих производил пугающее впечатление, хотя при более близком знакомстве выяснялось, что это добрейшей души человек, просто имеющий своеобразную манеру общения.

— Куда же вы полезли, милочка? — шумел он на тренировках. — Это, по-вашему, шпагат? Одна сплошная макаронина! К тому же кривая! Кошмар! А разве это руки? Это же дохлые ужи какие-то! Фу, милочка, фу, как стыдно!

Первое время Веточка вздрагивала, едва заслышав его громоподобный бас, потом привыкла. Она теперь научилась со многим примиряться и ко многому приноравливаться. Это в первые недели после крушения всех ее надежд девушке казалось, будто мир перевернулся с ног на голову, но вскоре даже поведение Максима она не так уж и осуждала. Она простила его, хотя вернуться к нему не согласилась бы никогда. Тем временем он продолжал преследовать ее, устраивая якобы случайные встречи, названивая Кире, у которой до сих пор обитала его бывшая возлюбленная. Подруга прикрывала ее как могла, но, видно, в чем-то допустила слабинку, и Макс уже не воспринимал ее слова всерьез.

— Привет. А я вот решила посмотреть как ты здесь. — Перед Веточкой стояла Кира.

Они столкнулись у входа в спортивный зал, и Веточка от изумления не могла вымолвить ни слова. Еще недавно Кира рассказывала ей, что всячески избегает даже напоминания о гимнастике, перестала слушать спортивные новости и читать комментарии, оборвала все связи с подругами-»художницами».

— У меня пациент не явился, — объяснила Кира, заметив удивленный взгляд подруги, — в больнице скукотища невообразимая, я и рванула к тебе. А вы уже все?

— Почти, — приходя в себя, ответила Веточка, — а что это ты вдруг решила…

Кира не дала ей договорить.

— А просто так, просто так, — защебетала она, схватив подругу в объятия, — соскучилась, понимаешь? Да и глупо это — избегать любимого места, любимого дела, пусть даже недоступного. Давай-ка лучше побыстрее сворачивайся, и прошвырнемся по магазинам. Ты говорила, тебе надо купальник новый найти?

— Ага, надо. Сейчас, только Борис Аркадьевич закончит меня ругать, это я на передышку в туалет выскочила.

— A-а, тот страшный тип, о котором нам мама Вера рассказывала? Неужели ты отважилась с ним работать?

— Он отличный тренер, и хореограф, и музыкант в одном лице…

— Осторожно, — рассмеялась Кира, — однажды ты уже совместила несколько качеств в одном человеке.

Веточка тихо улыбнулась:

— Ему около пятидесяти, так что не бойся.

— А ты сама-то не боишься? Говорят, он ужасно себя ведет на тренировках, просто измывается.

Веточка вспомнила, как реагировала первое время на вопли Бориса Аркадьевича, и снова улыбка проплыла по ее лицу. Надо отдать должное, тренер, накричавшись, всегда потом извинялся, но человеку неподготовленному с ним было ужасно трудно. Даже завлекая к себе новых спортсменов, выискивая таланты где-нибудь в глубинке, он действовал, мягко говоря, необычно. Так и Веточке, которую заприметил, когда та уже стала чемпионкой, он говорил на одном из турниров:

— Вы, милочка, ничего в гимнастике не смыслите! А ваш, с позволения сказать, хореограф тем более. Давайте так, вы его бросаете и занимаетесь у меня, а? Я из вас конфетку сделаю, а то смотреть же стыдно — ни кожи ни рожи, руки плетьми, ноги будто к ковру пришиты. Вы же двигаться не умеете вовсе, куда только судьи смотрели?

Максим однажды чуть не стал выяснять с ним отношения прилюдно, но вспыльчивый тренер, вылив на Веточку ушат грязи и не дав заступнику слово вставить, быстренько ретировался. Никто не знает, как ей было трудно, подальше запрятав свою гордость, после его грубостей все-таки самой прийти к нему. К тому времени девушка уже знала, насколько внешнее поведение и внешний вид человека могут не соответствовать его внутреннему содержанию. Да и сведениям о Руденко как о профессионале она доверяла: одно только перечисление всех его наград чего стоило? К тому же, когда Веточка окончательно решила искать нового тренера, иного варианта, кроме Бориса Аркадьевича, у нее не было. Пересилила себя, пошла. И надо сказать, правильно сделала, всего за пару недель они сумели найти общий язык и многого добились на тренировках. И это учитывая, что Веточка занималась урывками, сначала готовясь к экзаменам, а в конце августа пропадая в школе, чтобы получить-таки аттестат. Ей это удалось, невзирая на озлобленность учителей, которым приходилось ради нее одной являться в школу в каникулярное время. Но после получения аттестата зрелости Веточка твердо решила пока не продолжать обучения. Ни за какие коврижки не затащить ее в ближайшее время в институт, даже на заочное отделение. По этому поводу у нее состоялся серьезный разговор с родителями, отношения с которыми все еще оставались натянутыми. Правда, узнав о разрыве с Максом, они так обрадовались, что готовы были простить Веточке ее неразумное поведение в недавнем прошлом, но дочь не пожелала вернуться домой, чем снова их безмерно обидела. Отец, тот вообще разговаривал с ней сквозь зубы, будто сам вид своевольной девчонки был ему противен. Мама держалась теплее, все уговаривала переехать обратно, но с готовностью закатила истерику, когда Вета отказалась поступать в институт.

— Сейчас без «корочки» никуда! — надрывалась родительница, запивая кофе валерьянкой. — Ты же совсем со своей гимнастикой жизни не знаешь, где ты окажешься через пару лет? В лучшем случае, будешь с детишками цацкаться или вон, как Кирюшка, пациентов на ноги поднимать. Я для этого тебя рожала, мучилась, кормила, одевала?!

Веточка даже не пыталась вставить хоть слово в свое оправдание, знала по опыту, буря скоро уляжется, и отходчивая мать примется жалеть непокорное дитя и вместе с ней искать выход из положения. Для Веточки выход был один-единственный — никогда не стареть. Даже не взрослеть, как Питер Пен, такая у нее была дикая, глупая мечта. Не рассказывать же об этом матери, она и так во весь голос воет, доказывая, что без образования у Веточки никакого будущего.

— Мам, ну что значит год-другой? Пойду я учиться попозже, никуда эти институты не денутся.

— А ты знаешь, сколько будет стоить поступление? — возмущенно поинтересовался отец, заходя на кухню. — Через год-другой мы едва потянем на один курс. Или ты хочешь учиться в каком-нибудь кульке или ПТУ?

— Пап, я прилично зарабатываю…

— Ага, как же, знаем мы эти зарабатывания! Пфык, пфык, и ни копейки не осталось. Лучше скажи, почему ты у подруги ошиваешься, как сирота казанская?

— Пап, ну ведь говорили тыщу раз!

Отец пристально посмотрел на нее, уже жалея, что решил поговорить по-хорошему, разобраться, но, как человек въедливый, остановиться не мог.

— Нет, ты скажи!

— Ой, Шурик, не приставай ты к ней! Ладно, дома не живет, вот что с учебой делать?

— Мам, пап, хватит, а? Я сама разберусь.

— Поглядите-ка! Разберется она! — вышел из себя Александр Ильич. — Я гляжу, ты уже наразбиралась, запудрил тебе мозги этот танцор, ох запудрил. Учиться она, видите ли, не желает. Устала она, видите ли. На нового хахаля, что ли, времени не хватает?

— Шурик!

— Да! На хахаля! Вы же всегда считали, что я тунеядка и потаскушка, так? — неожиданно взбеленилась Вета. — Ноги задирать, мол, не кирпичи ворочать, да и головой думать не надо. То ли дело в конторе бумажки перебирать, — она метнула злой взгляд в сторону побелевшего от гнева отца, — а после работы перемалывать косточки шефу да прикидывать, как налоговую обмануть!

— Я тебя… Я же… Все в дом, все для тебя же, дрянь ты неблагодарная!

— Веточка, как ты можешь так об отце?!

Вета тяжело поднялась из-за стола:

— Спасибо за хлеб-соль, я пойду. А то хахаль очередной не дождется!

— Вот поганка! — со вкусом выругался отец, пропуская ее в прихожую.

Мать зашипела на него, но одновременно успокаивающе оглаживала по плечам. Никто из них даже не пытался удержать строптивую дочь, и никто не вышел ее проводить. Она остановилась в родном дворе, достала из сумочки сигареты. Не так давно пристрастившись к табаку, Веточка выкуривала по две-три штучки за день. Дым защипал глаза, которые и так были на мокром месте. Нет, она не будет плакать и курить не будет. Довольно! Девушка решительно выбросила почти целую сигарету, и, цокая каблучками, вышла со двора. Никто никогда не заставит меня больше страдать, как заклинание твердила она по дороге. И ничто не помешает мне соблюдать режим! И я стану тренироваться упорнее? И я буду чемпионкой, буду! В такт горячим словам стучали каблуки, а вокруг догорал бесконечными огнями реклам и фонарей душный августовский вечер. Уже пахло осенью, и город казался неприветливым и надменным под густой пеленой облаков, готовых каждую минуту расплакаться. Взглянув напоследок в глубину беззвездного неба, Веточка скорчила рожицу какой-то неведомой, темной силе и исчезла в Кирином подъезде.

— Так, значит, слушай сюда! О травме можешь рассказать, а вот про свои шуры-муры ни слова, нам ни к чему это обмусоливание, поняла? О планах только про Мадрид, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! Про то, как мы с тобой начали работать, говори, что я сам тебя нашел, умолял и так далее, тебе на пользу пойдет. Что еще?

— Да не волнуйтесь вы так, Борис Аркадьевич!

Вот уже больше часа Веточка сидела с тренером в кафе, выслушивая, о чем нужно беседовать с журналистом, а каких тем следует избегать. Корреспондент, приглашенный самим Руденко в целях рекламы для Веточки, должен был явиться сюда же чуть позже. А пока тренер невероятно нервничал и все поучал ученицу, надеясь вытрясти из этого интервью максимум пользы. Перед соревнованием в Мадриде это было бы весьма кстати, интерес к «художнице» со стороны прессы в последнее время очень ослаб.

— Если спросит о возрасте, играй дурочку!

— В каком смысле?

— Ну, пококетничай, дубина ты стоеросовая! Всем ведь известно, что через пару лет ты станешь стара для гимнастики. Так что сделай милость, сыграй наивную идиотку. Хотя тебе и стараться особо не надо. Шучу, шучу, извини.

— Я понимаю, вы слишком волнуетесь.

— Да, конечно. Прости, пожалуйста, старого дурака.

— Погодите-ка, Борис Аркадьевич, вы так спокойно говорите о том, что я скоро выйду на «пенсию». Зачем вы тогда согласились работать со мной, это же бесперспективно.

— Скажите пожалуйста, — фыркнул тренер, — какие она словечки выговаривает. О каких перспективах ты говоришь, дуреха? У нас с тобой не перспективы впереди, а реальные победы, и только победы! Просекла? И не иначе, смотри у меня! А насчет возраста ты не беспокойся, я к тебе в паспорт заглядывать не буду и другим не дам. К тому времени, как ты начнешь по-настоящему стареть, Питер Пен пришлет нам чудесное средство вечной молодости!

Руденко, посмеиваясь в усы, смотрел, как у Веточки вытягивается лицо.

— Как вы догадались, Борис Аркадьевич?

— О чем? — откровенно наслаждаясь ее замешательством, поинтересовался тот.

— О Питере, — глупо ляпнула Веточка, — то есть о вечной молодости. Я только о ней и мечтаю.

Она залилась помидорным соком, чувствуя себя на самом деле последней дурочкой.

— Нечего мечтать, надо дело делать, — хитренько сощурился тренер. — Питер — парень что надо, знает, кому помочь. Ты думаешь, сколько мне лет?

Веточка пожала плечами, боясь попасть впросак. — Сто шестнадцать! А все как мальчик.

Девушка прыснула в кулачок.

— Цыц! Что еще за улыбочки! Не веришь, что ли?

— Верю, Борис Аркадьевич, верю, — стараясь не глядеть в его сторону, подтвердила Веточка.

— То-то, — успокоился Руденко и неожиданно расхохотался.

Веточка недоуменно разглядывала его, а потом и сама во весь голос начала смеяться. Они дрыгали коленками, хлопали себя по бокам и со стороны были похожи на двух веселившихся алкоголиков. Наконец, отдышавшись, Веточка заметила, что посетителей в кафе убавилось. Хозяин заведения, должно быть, рвет и мечет и скоро принесет им счет за распугивание клиентов. Высказав вслух свое предположение, девушка снова поддалась заразительному хохоту тренера. Однако быстро осеклась, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. К их столику направлялся молодой человек, щегольски разодетый и распространяющий вокруг себя бешеный запах парфюма.

— Приятно видеть столь веселых собеседников! — Он чуть наклонил аккуратную белокурую голову и так же напыщенно продолжил, обращаясь к Веточке: — Позвольте представиться, Михаил Ребров, обозреватель журнала «Зеркало».

— Присаживайтесь, Миша, — предложил разом преобразившийся Руденко.

— Здесь довольно мило, — озираясь, похвалил журналист, — хорошо, что вы выбрали для интервью неофициальную, так сказать, обстановку.

Развернулась неторопливая, обстоятельная беседа. Михаил с трудом продирался сквозь туманные намеки Руденко и дурашливые замечания Веточки. Было ясно, что эти двое пригласили его для рекламы, но откровенным самолюбованием не занимались, умело направляя разговор в нужное русло. Михаил расслабился и решил все оставить, как есть, не пускаясь в расследования и копания в чужом белье. Веточка производила впечатление взбалмошной кокетки, очень артистичной и женственной, выяснять у нее подробности личной жизни или наличия подводных камней в спорте не хотелось. Пусть хотя бы одна статья получится девственно чистой в этом отношении.

— А что касается новых трюков, есть у вас достижения в этой области? — задал журналист очередной вопрос.

— Вообще-то мы не любим слово «трюк», — произнесла Веточка, — трюки проделывают на арене цирка, а гимнасты, согласитесь, несколько отличаются от жонглеров и акробатов.

— Конечно, конечно, — немного смутился журналист, — но все-таки…

— Будет лучше, если я расскажу об этом, — вмешался Борис Аркадьевич. — Веточка упорно трудится и, естественно, много фантазирует на ковре. Это видно по всем ее выступлениям. Что касается самой технологии элемента, именно элемента, а не трюка, Миша, могу описать несколько новых вариаций. Это, например, обыкновенный шпагат, который Елизавета виртуозно исполняет в прыжке, дотягивая носки ног почти до уровня плеч.

— По-моему, это старый прием. То есть элемент, я хотел сказать.

— Да, но смотря чем его завершить, — перехватила инициативу Веточка, — я после шпагата делаю прыжок «кольцом» и при этом касаюсь головы не пяткой, как остальные, а подколенной чашечкой. Это упражнение еще не фигурировало ни в одном выступлении так, что не раскрывайте мою профессиональную тайну.

Она преданно уставилась журналисту в глаза, так что тот снова засмущался. Переведя взгляд на тренера, Веточка поняла, что Борис Аркадьевич забавляется, наблюдая, как талантливо его питомица изображает самовлюбленную дуру. Так и надо, вовремя сменила тактику, заинтриговала и одновременно представилась балдой. Значит, статья, непохожая на остальные, запоминающаяся, у них в кармане. Должен ведь этот Мишенька как-то отреагировать на необычное для заторможенных, дисциплинированных «художниц» поведение. Во всяком случае, Руденко очень на это рассчитывал, полагая, что все в жизни надо решать и делать по-своему, неповторимо, даже экстравагантно.

Когда журналист удалился с выражением смятения на лице, тренер заказал шампанского.

— Нам есть что отметить, думаю, статья получится превосходная. Мы подогреем интерес публики, и когда ты в Мадриде возьмешь первое место, а ты его возьмешь, черт побери, тебя будут просто на руках носить.

Веточка усмехнулась недоверчиво, но тут же себя одернула. Конечно же она победит! С таким-то тренером! С такой-то силой воли, что она воспитала в себе за последнее время.

Они кутили до поздней ночи, пока разбушевавшаяся жена Бориса Аркадьевича не заявила ему по мобильнику, что так нельзя, и это полнейшее свинство, и внучка не желает засыпать без дедовой сказки, и ужин остыл сто лет назад, и вообще она с ним разводится, хотя на старости лет и стыдно. Голос у супружницы тренера был такой, что все посетители кафе оказались в курсе его личной жизни, а Веточка снова вдоволь насмеялась, с удивлением наблюдая, как Руденко не может перекричать свою вторую половину.

В середине сентября Веточка попала на внеочередные международные соревнования, проходившие в Москве. Борис Аркадьевич был недоволен, он считал, что силы надо беречь для чемпионата в Мадриде, а не размениваться по мелочам. Но все же Веточке удалось его убедить поехать в столицу. Заявку на участие в турнире они подали самыми последними. Но эта поспешность никак не отразилась на выступлении девушки, в очередной раз Веточка доказала свое право считаться одной из лучших гимнасток мира. А заодно и пополнила свой бюджет. Налюбовавшись с Воробьиных гор панорамой великолепного города, покрытого золотом листвы, Веточка вернулась домой. Казалось, все напряжение последнего месяца смыла с нее столица, шумная, суетная, деловитая. С еще большим упорством гимнастка взялась за тренировки. Статья в журнале и последующая победа в Москве, где она завоевала сразу две серебряные медали, сделали Веточку почти знаменитой. Но в ее родном провинциальном городке это воспринималось иначе, чем в центре, здесь не любили шумных чествований и поздравлений, здесь знали Веточку и год, и десять назад, и никто не показывал на нее пальцем, как это не раз случалось в Москве после турнира. Девушка могла сколько угодно наслаждаться спокойствием и отдавать все время тренировкам, не задумываясь, что надо спешить на очередное интервью или банкет. Она так и не помирилась с родителями, лишь изредка звонила, осведомляясь об их здоровье. Ей так и не удалось вычеркнуть из жизни Максима, который по-прежнему домогался встреч с нею, что вызывало в ней целую бурю эмоций. На нее так и не подействовали ни его, ни Кирины уговоры уйти из спорта. И все-таки жизнь продолжалась. Более того, она приобретала совсем иные очертания и цвета, Веточка взрослела. Одиночество, а по большему счету она была одинока, подталкивало к удивительным открытиям и находкам, к поиску самого важного, самого сложного — к поиску себя. Внутренняя самостоятельность требовала и внешней независимости. И по возвращении из Москвы Веточка стала подыскивать квартиру. Она могла и раньше позволить себе купить маленькую однокомнатную где-нибудь на окраине, но что-то останавливало ее. Теперь Вета была готова к окончательным переменам.

Вонь здесь стояла невообразимая. Видимо, прежние хозяева были заядлыми собачниками, Веточка не знакомилась с ними, предоставив все хлопоты агентству. И даже теперь не пожалела об этом. Тошнотворный запах и ободранные обои были единственным, что не вызывало ее восторга. Но зато — высоченные потолки, огромная ванная комната, уютный балкончик, выходящий во двор, где аккуратными кучками золотилась листва, а прямо с подоконника можно было дотянуться рукой до дикой райки, пошебуршать мокрой листвой, нащупывая маленькие яблочки, и весело захрустеть, забывая обо всем на свете.

Азартное желание поскорее здесь поселиться овладело Веточкой сразу же, как только были оформлены документы. Не желая слушать подругу, которая уговаривала Веточку сначала сделать ремонт, гимнастка уже на следующий день оказалась на новом месте.

Итак, сначала стены. Опыт по части ремонтных работ у нее ограничивался перестановкой тумбочек и табуреток с места на место, но это ее не пугало. К двум часам ночи она содрала старые обои, выскоблила до идеального блеска полы и тщательно отмыла туалет и ванну. Вполне удовлетворенная своим подвигом, Веточка уселась с книжкой у распахнутого окна. Из магнитофона тихо лился голос Миронова, осень шуршала листвой. Продрогнув, новоявленная домовладелица отправилась спать на приготовленный надувной матрас. Но сон не шел, сначала пробились воспоминания, потом дико захотелось курить. Она решила позволить себе одну сигарету и, рисуя в воздухе крошечным угольком замысловатые фигуры, мечтала, всхлипывала и улыбалась одновременно. Было немного жутковато в совершенно пустой квартире и было все-таки немного страшно одной начинать новую жизнь. Новую жизнь, где не будет Максима, родителей, Киры. Где даже нет пока нормальной человеческой кровати, стола или хотя бы стула. Нет люстры, нет тарелок. Да и прежней Веточки тоже нет. И это главное.

— Дед Мороз, мокрый нос, — пропела Веточка, разглядывая себя в зеркало. Заснула с открытым окном, вот вам и, пожалуйста, насморк. Ну да не беда, подумала она, главное, что окончательно проветрила квартиру и теперь здесь поселилась осенняя прохлада и свежесть. Это радует. Веточка поставила кассету со своим любимым Мироновым и под его бодрое «А бабочка крылышками…» весело позавтракала творогом с изюмом и даже съела внушительных размеров бутерброд. Благо холодильник бывшие хозяева оставили, но, так или иначе, Веточка со временем купит новый. Вообще, у нее обширные планы в отношении квартиры. Девушка была согласна с англичанами в этом вопросе и мечтала возвращаться после тренировок и изматывающих поездок по стране в уютный дом — свою крепость. Она снова с воодушевлением взялась за ремонт. Раскатав рулоны новых обоев по полу, она в течение получаса передвигалась ползком, отмеряя нужные куски. Потом притащила из кухни стол, намереваясь использовать его в качестве стремянки, и вовремя вспомнила, что не приготовила клейстер. Конечно, Веточка не вполне сознавала, на что идет, отказываясь от помощи друзей и услуг специалистов. Но теперь отступать было поздно, она ни за что не призналась бы, что спасовала. Однако насущной проблемой оставался клейстер, вернее, отсутствие такового. Рецепт его приготовления Веточка знала настолько же приблизительно, насколько папуас имеет представление о русских пирогах. Поэтому она помчалась по магазинам, чего в принципе терпеть не могла. Но неожиданно это занятие ее увлекло, домой она вернулась под вечер, нагруженная пакетами с посудой, светильниками, постельным бельем и даже жалюзи. Среди всего прочего, Веточка чуть не забыла о злосчастном клейстере. Позднее время ее не пугало, разложив покупки, она принялась клеить обои. Комната была внушительных размеров, управилась хозяйка только к полуночи, наставив себе синяков, перемазавшись с ног до головы и заляпав все кругом клейкой массой. Утомленная до предела, но с глупой счастливой улыбкой на лице, Веточка плюхнулась в ванную и блаженствовала долго-долго в пышной, воздушной, искрящейся пузырьками пене. Она бы там и заснула, если бы не телефонный звонок.

— Ты еще не спишь? Давай-ка завтра с утречка на тренировку! — безапелляционным тоном заявил Борис Аркадьевич.

— Как так? — разочарованно протянула Веточка. — Завтра воскресенье, у меня ремонт.

— Ты с этой квартирой совсем свихнулась, а до Мадрида осталось меньше месяца. Ты собираешься в форму приходить?

— Да я в форме. — Разговаривая, Веточка вылезла из ванной и с удовольствием разглядывала свое порозовевшее тело.

— Знаю я твою форму, опять небось куришь да пончики трескаешь!

— Вы меня с кем-то путаете, Борис Аркадьевич, — хихикнула девушка.

— Боренька, ну дай же девочке поспать! — просочился в трубке недовольный голос его супруги.

— Ладно, извини, до завтра, — тут же попрощался тренер, а Веточка еще раз подивилась, что нашлась на свете женщина, сумевшая укротить такого взрывного и непредсказуемого «зверя», как Руденко.

— С новосельем! Поздравляем, Веточка!!!

В первую секунду она решила, что ошиблась дверью, и буквально остолбенела на пороге собственной новой квартиры, узнавая знакомые лица. В прихожей толпились человек десять, и каждый выражал желание обнять хозяйку. А Веточка все еще не могла прийти в себя. Ее втащили в комнату, где первым бросился в глаза огромный стол, уставленный под завязку и умопомрачительно благоухающий. Веточка слабо охнула и присела, ноги ее не держали. Еще четыре часа назад она ускакала на тренировку, оставив в квартире совершенный бедлам в виде разбросанной повсюду одежды, книжек, кассет, недоеденного завтрака… Нет-нет, она не была неряхой, но катастрофически опаздывала на тренировку. Но оказалось, что тренер сам не явился на занятия, передав через вахтера записку, что вынужден уладить кое-какие дела. Веточка самостоятельно отработала несколько упражнений, с удовольствием ощущая привычную усталость во всех мышцах. Потом она решила сходить в бассейн, который находился здесь же, в спортивном комплексе. Вдоволь наплававшись, она рискнула прыгнуть с вышки, чем вызвала одобрительный гул со стороны небольшой группы студентов, нерешительно топтавшихся неподалеку. Тотчас к ней прицепился какой-то парень в забавных плавках с изображением доллара, и несколько минут Веточка выдумывала разные предлоги, чтобы не продолжать знакомство. Флиртовать ей нравилось, но, как заметил однажды Максим, у Веты была слишком буйная, неуемная фантазия. Вот и сейчас, вместо того чтобы просто наслаждаться обществом молодого пловца, Веточка представляла, что будет, если она разрешит ему проводить ее до дома, поцеловать на прощание. А что будет, если она разрешит себе снова влюбиться? Нет, нет и еще раз нет! По крайней мере, не сейчас. Слишком надорвалась она от непосильного груза своей первой ранней любви, стерла сердце до мозолей, которые все еще кровоточат.

Парень, как положено, некоторое время развлекал Веточку незамысловатыми анекдотами, потом понял, что ему ничего не светит, и удалился в раздевалку, нимало не разочарованный. Глядя ему вслед, Веточка решительно пресекла свои размышления на тему «истинная любовь и ее последствия». Отныне она присоединяется к поколению пепси, бесшабашному и незакомплексованному, да здравствует свобода! Веточка, напевая, сполоснулась под душем, быстренько высушила волосы и помчалась домой. Ей не терпелось продолжить ремонт.

Но оказалось, что продолжать особо-то и нечего. Борис Аркадьевич, этот хитрюга, поднял на уши всех знакомых и друзей Веточки, убеждая, что бедная девушка приведет квартиру в порядок только к своему пятидесятилетию. Он подключил Киру, у которой был запасной ключ от нового дома подруги, и организовал внеплановый субботник под девизом «Все на помощь чемпионке!». Весело и дружно вся компания, включая профессиональных электриков и сантехников, за пару часов отгрохала в новой старой квартире самый настоящий евроремонт. Даже подвесные потолки нацепили, не говоря уже о многом другом. А окна и двери сияли, как зеркала. Руденко все и всегда привык делать с размахом.

Веточка еще пребывала в ступоре, когда ей вручили бокал с шампанским и велели произнести тост. Она поднялась, ошалело разглядывая присутствующих. Вон Кира с новым ухажером, здоровенным детиной в тренировочном костюме. У стола суетится жена Руденко, маленькая, полноватая женщина. Борис Аркадьевич о чем-то шушукается с Мишей Ребровым и его товарищем. Здесь даже Валерик, студент, с которым она познакомилась в бассейне, — парень оказался племянником тренера — и еще другие, незнакомые, но тоже приятные лица.

— Спасибо, ребята, — выдохнула Веточка, окончательно расчувствовавшись.

— Маловато будет, — пожурил тренер с другого конца стола.

— А вам отдельное спасибо, Борис Аркадьевич, — кивнула ему девушка, приходя в себя, — особенно за то, что вы вчера так талантливо сыграли строгого учителя.

— Ну а как иначе, балда ты наша несговорчивая! Надо же было поймать тебя врасплох, надавить, чтобы из дома выманить. А то засела как медведь в берлоге, — привычно зашумел Руденко.

Стол гудел, гости, перебивая друг друга, с новыми подробностями и шуточками, рассказывали Веточке, как осторожно пробирались в квартиру, боясь, вдруг хозяйка все-таки не пошла на тренировку, как потом подослали Валерика, чтобы задержал ее в бассейне. Валерик только смущенно улыбался.

— Я бы к тебе и так подошел, — сообщил он, поймав Веточку на кухне, — без всяких поручений.

— Здорово, — стараясь не качаться от выпитого, изрекла она.

— Ой, да ты на ногах не стоишь! — Он бережно приобнял ее и вывел на балкон. — Лучше?

— На-на. Ha-много. Ик-ик-ик — и как меня уго-раз…

— Помолчи. Выпей, это вода. Ты постоишь пару секунд одна? Хотя нет, пожалуй, я не оставлю тебя на балконе. Давай руку, пойдем выпроваживать гостей.

— Это не…

— Знаю, невоспитанно, но ты так назюзюкалась! А завтра понедельник, тренировка…

Кажется, он неподдельно ласково и заботливо смотрел на нее. Но Веточка никак не могла рассмотреть его лицо подробнее. Валера был у нее в тройном экземпляре, и каждый из экземпляров расплывался до амебообразного состояния.

— Я вообще-то не пью, — выдала Веточка на одном дыхании, чтоб не сбиться.

— Да знаю. С такой дозы после тренировки кого хочешь развезет. А может, прогуляемся?

Не рискуя больше испытывать свои разговорные способности, Веточка просто кивнула.

На воздухе у нее еще больше закружилась голова, и она была вынуждена повиснуть на услужливо подставленном локте Валерика. Потом отчего-то захотелось смеяться, но не было сил даже на улыбку, Веточка просто молчаливо корчилась в темноте от непонятного приступа хохота. Все-таки ее бедный организм не привык к алкоголю и теперь вел себя просто по-хамски, мстя хозяйке за легкомысленное обращение с собой. Валерик делал вид, что не замечает ничего особенного, будто ему всю жизнь приходилось общаться с пьяными вдрабадан девушками, которых сотрясает то беззвучный смех, то мощные рыдания, то ненормативный словесный поток. Изредка Веточка останавливалась, вглядывалась в лицо своего спутника, словно пытаясь в чем-то его уличить, но только безнадежно махала рукой и ненадолго замолкала. Или вдруг неожиданно лезла к нему целоваться, чрезвычайно соблазнительно, по ее мнению, облизывая губы и вихляя бедрами. Валера пытался сгладить ситуацию, на ходу выдумывая байки и вспоминая анекдоты, но девушка не реагировала, все глубже погружаясь в омут опьянения. Так они и передвигались по городу: один — смущенный и трогательный в своем желании облегчить жизнь неумехе-пьянице, другая — икающая, несчастная, с мокрыми от слез щеками и невнятными обвинениями в адрес судьбы. Этот эпизод своей биографии Веточка потом будет вспоминать с нестерпимым стыдом. Жаль, что опьянение не превратилось в краткую амнезию, и все подробности того вечера в хронологической последовательности и ярких красках отпечатались в ее памяти.

Она все-таки постепенно трезвела, Валера уже виделся ей отчетливо, и в его словах даже улавливался какой-то смысл, но реагировать должным образом Веточка еще была не в состоянии. Гораздо легче ей удавалось пение русских народных песен отрывками и невпопад. Валера же решил попросту замучить ее до отупения, наматывая по городу километр за километром. И только когда Веточка уже вполне трезвым голосом взмолилась о пощаде, он повернул к ее дому, чуть сбавив шаг. На очередном повороте он неожиданно подхватил ее на руки, но она вряд ли почувствовала что-то, отключившись окончательно за секунду до этого.

— Доброе утро, малыш, — услышала Веточка чей-то ласковый голос и с трудом разлепила ресницы. Над ней с выражением крайней озабоченности на лице склонился Валера.

— Ты? Мы… — Вета смущенно огляделась. Господи, что она вчера вытворяла! Неужели Валера воспользовался ее состоянием? Или просто переночевал? Непохоже, вон как смотрит, чуть не облизывается.

Он улыбнулся, проследив за ее взглядом. Укоризненно покачал головой.

— Если ты думаешь, что пьяные девушки — это моя слабость, то ошибаешься. Я просто решил, что в таком состоянии тебе нельзя оставаться одной.

— Э… Спасибо. Отвернись, а?

Веточка вылезла из постели и быстренько завернулась в халат. Спрашивать о том, кто и как ее раздевал перед путешествием по царству Морфея, почему-то не хотелось. Неловкость, которую она испытала при виде Валеры у своей постели, почти полностью затмила болезненное похмелье. И это было, пожалуй, единственным плюсом сегодняшнего утра. Валера, наоборот, вел себя как ни в чем не бывало, словно он последние лет двадцать просыпался на матрасе рядом с кроватью известной гимнастки, варил ей кофе и готовил завтрак.

— Добро пожаловать к столу! — заявил этот невозмутимый тип и потащил Веточку на кухню.

Она покорно уселась и принялась жевать что-то, по внешнему виду напоминающее коровью лепешку, по запаху схожее с прокисшим молоком, а на вкус оказавшееся обыкновенным, вполне удобоваримым омлетом.

— Извини, я старался, но, как всегда, получилась гадость. — Валера смущенно улыбнулся. — У меня мама классно готовит, а все мои попытки обычно кончаются весьма печально.

— Правда? — неожиданно обрадовалась молодая хозяйка. — Я тоже у плиты становлюсь абсолютной идиоткой, ничегошеньки у меня не получается.

Они рассмеялись и, кое-как расправившись с омлетом, принялись за кофе. Несколько минут прошло в молчании, не тягостном, но все-таки напряженном. Чувствуя на себе тяжелый, мужской взгляд, Веточка уткнулась в чашку, судорожно размышляя, чем вызвано ее учащенное сердцебиение, почему Валерина ладонь лежит на ее бедре и зачем ее пальцы эту самую ладонь настойчиво поглаживают.

— Ты очень красивая, малышка, — неожиданно заявил Валера, придвинувшись ближе.

Вета испуганно отшатнулась. Что, собственно, происходит? Разве она готова к тому, чтобы их скоропостижное знакомство превратилось в нечто большее? Конечно, Валера очень милый, но это еще не повод. И вообще…

— Что ты делаешь?! — возмутилась она, останавливая его руки, ловко расправляющиеся с пуговицами ее халата.

— Иди ко мне. — Валера встал из-за стола, потянув Веточку за собой.

— Нет, я… — Она запахнула халат, но оказалась прижатой к Валериной груди и несколько секунд слушала его бешеный пульс, боясь пошевельнуться.

— Что? Что, милая моя? — шепнул он, захватывая губами мочку ее уха и обнимая Веточку все крепче.

Девушка вырвалась. Возбужденная и растерянная, она плюхнулась на стул, стараясь придать лицу непринужденное выражение.

— Я… просто… я еще не наелась, — пролепетала она: ничего умнее не пришло в голову. — Я с утра лопаю как кашалот, а потом еще три чашки кофе выпиваю. В общем, извини, я совершенно невменяемая, наверное, до сих пор не проснулась. Ну и вчерашнее наложило свой отпечаток. Ну, ты понимаешь?…

Валера с серьезным видом кивнул, сдерживая улыбку. Слушая, как Веточка тараторит, можно было подумать, что ее собирались предать огню или четвертовать и только чистая случайность помогла ей выжить. Валера сам себе удивлялся, он абсолютно спокойно провел ночь рядом с этой девушкой, его не мучили сладострастные сны, не томили запретные желания. Но сейчас Веточка показалась ему такой нежной, такой трогательной и желанной. Ей необыкновенно к лицу была сонная припухлость и утренняя рассеянность, а смущенно-испуганные взгляды, которые она исподтишка бросала на Валерика, просто сводили его с ума. Он взял себя в руки, стараясь не выглядеть в ее глазах сексуальным маньяком.

— Может быть, тебе чаю? — заботливо спросил он. — Или хочешь еще кофейку?

— Да, да, конечно, — невпопад ответила она.

— Еще бутерброд?

— Разумеется!

— С ветчиной? сыром? шнурками от ботинок?

Он глядел на нее, откровенно потешаясь. Куда делась вчерашняя кокетка? Перед ним сидел маленький дрожащий цыпленок. А может, она девственница? Это было бы странно, подумал Валера, но не стал задерживаться на этой мысли. Гораздо интереснее было наблюдать за Веточкой, которая нервно намазывала варенье на… огурец. Он осторожно отобрал у нее и то, и другое, подхватил на руки ее саму и понес в комнату.

— Но… Я еще не поела… — с набитым ртом отбивалась Вета.

— Дожуешь в постели, я не брезгливый.

Постель, кстати, представляла собой маленький аэродром: даже в этом проявилась широкая натура Бориса Аркадьевича, который два часа кряду выбирал в магазине вместительное ложе, пока со склада ему не притащили этот шедевр. Валерик усадил девушку на краешек и как ни в чем не бывало стал раздеваться, получая необыкновенное наслаждение от ее смущенного, бегающего взгляда. Мускулистый, поджарый, он великолепно смотрелся в утренних лучах солнца, проникающих сквозь жалюзи.

— Дожевала? — насмешливо поинтересовался он, присаживаясь перед ней на корточки.

Вета завороженно кивнула, продолжая работать челюстями. На несколько секунд в комнате установилась тишина, нарушаемая лишь деликатным чавканьем. Вета представила себя со стороны и неожиданно расхохоталась, да так, что опрокинулась на кровать. Валера поддался заразительному смеху, и вскоре оба покатывались до коликов в животе.

— Ну, ты чудная! — выдохнул он, наконец.

И, не медля больше, приник к ее губам, пустился в путешествие по ее телу, приглашая одновременно на прогулку и Веточку. Ах, какая это была прогулка! Ничего подобного не испытывала девушка никогда, ничего подобного не позволяла ни себе, ни Максу — своему первооткрывателю. Он был слишком быстр в своей любви, напорист и консервативен. И что могла узнать о настоящем наслаждении юная нимфа, которую сковывали стыд и неуверенность? Единственными мыслями в постели были неоформленные страхи, как бы Макс не увидел, что эта складка на животе просто ужасна, как бы не порвался презерватив, как бы все побыстрее закончилось. Веточка любила Максима, но не секс с ним. Сейчас происходило обратное.

Когда усталость сковывала их тела, мокрые от наслаждения и здорового пота, они лежали и молча гладили друг друга, все еще узнавая, открывая, убаюкивая. Каждая складочка, каждая выпуклость или углубление кидали в новую волну поисков. И снова он был путешественником, бродягой, она — глубокой, узкой шахтой, озером, чащей, высокой горой, всем миром. Для Веточки это утро стало настоящим откровением, в чем она, уже нимало не смущаясь, призналась Валере за их вторым завтраком. В свете осеннего, уже спелого солнца он показался ей ужасно милым, глаза у него были бесшабашно-веселые, круглые и темные, похожие на орешки, волосы торчком; все это придавало ему мальчишеский вид. Веточка не постеснялась забраться к нему на колени, проверить, так ли здорово он целуется за столом, как в постели. Не переставая удивляться самой себе — словно заново рожденной, свободной, воздушной, — Веточка щебетала какие-то глупые прелести, шлепала пальчиками по гладкой загорелой груди Валерика.

Он на ее признание о волшебных минутах ответил бодрым поцелуем, немного расцарапав кожу у губ отросшей щетиной. И когда Веточка осталась одна, махнув с балкона убегающему в институт Валерику, она долго рассматривала свое тело, находя немыслимое количество подобных отпечатков, тайных знаков и свидетелей чудесной, легкой любовной игры. Имя которой — наслаждение.

Все спорилось у нее в этот день и щенячье-восторженное выражение не сходило с ее лица. Борис Аркадьевич, вместо того чтобы муштровать воспитанницу, всю тренировку обалдело выслушивал, какой замечательный у него племянник. Кира, вечером навестившая подругу, изумленно замерла на входе, наблюдая романтически убранный стол и воркующих в прихожей Веточку и Валеру. Они вряд ли заметили ее присутствие, как и ее быстрый уход. Утром оба проспали, но, нимало этим не расстроенные, очень содержательно провели время в постели, потом долго где-то гуляли и, совершенно вымотанные, снова оказались у Веточки. И снова скрип кровати напоминал крики чаек, и снова казалось, что вот-вот разверзнется бездна, и снова мир лишался привычных очертаний, взирая удивленными звездными глазами на молодость, наивность и страсть.

У Киры был крайне взволнованный вид. Пока Веточка хлопотала на кухне, накрывая стол к приходу подруги, та успела опрокинуть на себя вазочку с вареньем, разбить чашку, да еще все время норовила стряхнуть пепел в цветочный горшок. Вета, беспечно напевая, вовремя останавливала шкодливую руку товарки и почти не прислушивалась к ее пламенной, сбивчивой речи.

— Наше фирменное блюдо, — торжественно объявила Веточка, выставив на стол огромное блюдо с варениками, — оценивай давай, мы с Леркой две недели учились.

— Мы с Леркой! — ехидно передразнила подруга. — Что у вас с этим Леркой? Ты понимаешь, что творишь? Разве обязательно всему городу знать, с кем ты спишь?

— А что, весь город знает? — беспечно поинтересовалась Веточка.

— Представь себе. Родители твои телефон мне оборвали, Макс вообще с ума сошел, чуть не поселился у меня. Знаешь, чего мне стоит его удержать от осады вашего гнездышка?

— Спасибо, Кирюшка, ты прелесть.

Кира окончательно разозлилась:

— Я-то прелесть, а ты просто дура! Ие успели сплетни о вас с Максимом утихнуть, а ты уже другого в постель запустила! Хоть с одним-то разберись!

Веточка пожала плечами, уминая вареники:

— Да я вроде разобралась…

— Вот-вот, вроде разобралась она: У тебя Мадрид на носу, а ты здесь гормональные истерики устраиваешь. Брось это дело, Ветка! И Мадрид заодно. — Кира снова потянулась за сигаретой, устало и зло продолжила: — Ведь не найдешь ты лучше Макса, это факт. Конечно, молодость — это хорошо, но за Максимом ты как за каменной стеной, это тебе не раз-два и в койку. Слышишь, ну, покошатничала и хватит!

— Поко… Чего?

— Завязывай, говорю, блядовать! — взорвалась Кира. — Как с цепи сорвалась, ей-богу!

— Сорвалась, Кирюшка, ох сорвалась! Что я с Максимом видела-то? Что я вообще видела? — Веточка грустно ухмыльнулась, машинально затеребила пачку сигарет, но не закурила — сдержалась. — Знаешь, как с Леркой легко? Ни нотаций, ни обещаний, ни клятв. Одна постель. Отдыхаю я, понимаешь? На дискотеки ходим, на тусовки разные, как люди. Иногда разговариваем, так, ни о чем, просто треплемся. Я свободной себя чувствую, понимаешь, Кирюша?

— Ой, дура! Независимости ей, видите ли, захотелось, свободы ей, видите ли, не хватало! Поговори ты с Максом по-человечески, все у вас наладится. Ну что тебе этот Лерка? Ты хоть знаешь, кто он?

— Конечно, — беспечно отозвалась Вета, — племянник Бориса Аркадьевича.

— Хорошая профессия, — хмыкнула Кира, — прибыльная очень. Ему ведь двадцать лет всего, на что вы жить собираетесь, пока он доучится? Ты его содержать станешь?

— Да не собираемся мы жить! То есть вместе не собираемся. Могу я просто развлечься? — И Веточка пошла в наступление: — Ты сама скольких парней сменила, а?

— Я была в творческом поиске, — невесело ухмыльнулась подруга, — и никто из моих парней так обо мне не заботился, как Макс о тебе.

— Ну, вот и забирай его себе! — предложила в сердцах Вета. — На самом деле, из вас отличная пара получится. А то ты достала меня совсем, Макс то, Макс се. Ешь лучше.

Но Кира решительно отодвинула от себя тарелку.

— Ты можешь серьезно со мной поговорить? Он меня подослал, понимаешь? Я не знаю, что делать, он не в себе совершенно, то грозится вас подпалить, то пытается себе вены резать. Веточка, ты подумай, ну зачем тебе этот студентик? Может, на самом деле, все еще у вас с Максом наладится?

— Нет, я не хочу.

— А ты трезво на вещи взгляни, — уговаривала Кира, — прикинь, что ты через пару лет будешь иметь? Макс ведь хорошо зарабатывает, любит тебя безумно. Что еще надо?

— Чтобы я его любила. А я не люблю. Я, правда, и Лерку не люблю, но с ним мне просто и легко. Он на меня не давит, не ревнует, он со мной рядом, и все. Разве этого мало, Кирюх?

— Смотря для чего.

— Ну, хватит уже! Все вы мне опротивели со своими вечными страхами за будущее. Я сегодня жить хочу, сейчас. Мне только семнадцать, а ты твердишь о предпенсионной нищете! Все, не будем об этом, ладно? Извини, что я сорвалась, ты действительно достала. Я не хочу ничего планировать и загадывать, не хочу рассчитывать, прикидывать, взвешивать…

— А чего же ты хочешь? — тихо спросила Кира.

Веточка подмигнула и совершенно по-детски, беззащитно и застенчиво улыбнулась:

— Я хочу учиться!

— Чего?! — обалдела подруга.

— Учиться. Ты вот Валеру студентиком обзываешь, а зря. Сама ведь институт заканчиваешь, должна понимать, как это важно. Права мама была, да и отец тоже. Я сейчас знаешь, как тянусь…

— Куда? К знаниям, что ли? Мало тебе тренировок?

— Мало, вернее, не то это. Я знать хочу.

— Да что ты хочешь знать-то?! — растерянно глядела на нее Кира.

И тогда Веточка решилась рассказать подруге о своей мечте, не о той, про Питера, о другой. Гимнастка страстно желала изучить историю своего дела, сопоставить факты, сравнить старые и новые приемы и на этой основе разработать собственный метод. Она еще не знала, с какой стороны подступиться к этому, но копать ей хотелось глубоко. Связь балета, хореографии с гимнастикой, подбор музыки, спортивных снарядов — ко всему этому она стремилась подойти профессионально. Сейчас «художница» взахлеб рассказывала Кире о многих часах, проведенных в библиотеке, за специальной литературой, о беседах со старейшими тренерами, в том числе и с мамой Верой.

— Помнишь, Кирюш, мы ведь и не слушали ее, когда она ударялась в воспоминания. Тем более если историю гимнастики начинала рассказывать. Ну кому интересны даты и перечисление городов? Я по-другому буду… понимаешь?

— Может, не надо? — почти жалобно спросила Кира. — У тебя же крыша скоро поедет от «змей» и пируэтов.

— Не понимаешь, — сокрушенно покачала головой Веточка, — ведь это здорово — знать о своем деле все-все, досконально изучить ошибки и промахи других, учитывать всякие мелочи…

— От своих ошибок ты, таким образом, не застрахуешься, — хмуро перебила подруга.

— Да я и не стремлюсь! Просто не хочу повторять чужие.

И Вета снова с энтузиазмом принялась расписывать подруге перспективы своего обучения, попутно сетуя на минимум информации, которая содержалась в спортивных журналах и газетах. Подруга обреченно выслушивала ее претензии к кинопрокату и издательствам, которые так мало внимания уделяют животрепещущей теме художественной гимнастики. Оказывается, снято всего несколько короткометражных фильмов о жизни «художниц», и Веточка собирается каким-то образом заполнить этот вакуум.

— А что? Стану продюсером, тебя на главную роль позову, сама сыграю юную профурсетку, еще не знающую, почем фунт лиха в большом спорте.

Остановить Веточкины излияния было невозможно, но, когда она все-таки выдохлась, Кире пришлось еще оценивать ее новые упражнения, которые подруга продемонстрировала ей в комнате. Специально для этого Веточка установила здесь хореографический станок, постелила коврик и повесила шведскую стенку для тренировок. Благо площадь была огромная, места хватило даже для велосипедного тренажера, на который Вета разорилась несколько дней назад. Вырвавшись из импровизированного спортивного зала, Кира окончательно уверовала в то, что влюбленное сердце не знает преград и границ. Ее подруга была влюблена в спорт, Максим рядом с таким соперником обречен на поражение. Но Кирочка все равно не отступала, решительно вознамерившись помирить влюбленных.

Максим угрюмо слонялся вокруг спортивного комплекса, высматривая сбежавшую от него любимую и в который уже раз раздумывая, подойти ли к этой строптивой девчонке или просто тайком проводить ее до дома. Сегодня она была одна, выскочила на улицу, на ходу застегивая пальтишко, и помчалась к остановке. Макс двинулся следом. В автобус набилось много народа, со своего места он разглядел только знакомый локон, как обычно выбившийся из пучка волос, и кусочек бархатной щечки. Вета стояла к нему вполоборота, вид у нее был довольно усталый. Максим не стал пробираться к ней, но вышел следом, когда они подъехали к ее дому. Он шел, стараясь не торопиться и не слишком шуршать листвой, ему не хотелось быть замеченным. Впереди маячила тонкая фигурка в коротком пальто, изредка свет от фонаря падал на нее, и Максиму бросалось в глаза темное пятно волос, тонкая, беззащитная шея, не прикрытая шарфом. Ему казалось, что он сходит с ума, вспоминая, как эти волосы рассыпались по его подушке, а эта шейка изгибалась под его поцелуями. Боже, как же хотелось догнать, развернуть к себе легкое, гибкое тело, наткнуться на знакомую тяжесть груди, тронуть губами детский пушок на подбородке, зацеловать гордый, высокий лоб. А еще лучше — пройтись тяжелыми, мокрыми сапогами по каждой косточке, затоптать все следы чужих объятий, обливаясь слезами, захлебываясь в любви. Что же происходит с ним?! Почему? Зачем он идет за этой девочкой, которая в его руках стала взрослой, но превратилась в женщину только теперь, когда они расстались. Даже походка ее изменилась. Но что-то осталось, многое осталось от той прежней Веточки, которую так любил он качать на коленях, баловать и тискать, как ребенка. Он не может уже без этого ребенка, не может. А послезавтра, Макс знал, она уезжает в Москву, оттуда в Мадрид. Чертовы соревнования, будьте вы прокляты! Будь проклята гимнастика! Будь проклят весь мир, раз он так несправедлив и безжалостен!

Макс прислонился к влажному стволу какого-то дерева и почувствовал, как злые бессильные слезы скатываются с его щек, смешиваясь с каплями недавнего дождя. Не было сил идти дальше. Веточка тем временем скрылась за очередным поворотом. Макс с трудом оторвался от дерева, и, покачиваясь, вернулся к автобусной остановке. Нет, он никогда не простит этих слез. Ни себе, ни ей! Он не станет ждать, пока она вернется из Мадрида, он начнет действовать прямо сейчас.

У Лерки был сегодня какой-то нудный, долгий семинар, и Веточка решила провести этот вечер дома. Правда, с некоторых пор она полюбила шумные тусовки и дискотеки, с удовольствием знакомилась с ребятами или девушками, находя особую прелесть в разговорах, далеких от гимнастики. Ей не хотелось теперь постоянно говорить о деле, она предпочитала только думать о нем, строя невероятные, грандиозные планы. Кроме Киры, никто не знал о них, даже тренер, Веточка боялась спугнуть удачу. Но сегодня она так устала, что даже на мечты не было сил, не говоря уже о прогулке или танцах. Последним усилием воли она заставила себя не раскисать по дороге к дому, торопясь быстрее оказаться в постели.

Из зеркала в прихожей на нее взглянула взрослая, уставшая девица с нервным румянцем на щеках и потрескавшимися губами.

— Все не так плохо, — прокомментировала вслух Веточка, — по крайней мере, выгляжу я намного лучше, чем себя чувствую.

Она прошла на кухню, не разуваясь, включила чайник, пошарила в холодильнике. Сыр, кефир, пачка творога. К черту диету, она голодна как сотня чертей и устала как ломовая лошадь! Судя по всему, днем забегал Лерик, Вета отдала ему Кирины ключи, и теперь в морозилке дожидались своего часа его любимые пельмени, на сковороде осталась пара рыбных брикетиков, а в комнате обнаружился маленький букет осенних листьев. Приятно. Веточка разделась, налила себе кофе и соорудила замысловатый бутерброд с холодной рыбой, сыром и кетчупом. Сверху укропчик и долька чеснока. Она полюбовалась секунду на дело рук своих и, облизнувшись, села за стол. Тут-то и зазвонил телефон.

— Привет. — Голос у Киры был совсем неприветливый.

— Ой, Кирюшка, давай я тебе перезвоню, а то от голода откину коньки.

— А они тебе ни к чему. Ты не фигуристка, ты — «художница», — все так же хмуро пошутила подруга, — мне перезванивать не надо, я тебя надолго не задержу.

— Ну, давай, — обреченно вздохнула Веточка, с вожделением косясь на бутерброд.

— У тебя с этим Валерой серьезно?

— Господи, да сколько же можно! — возмутилась девушка. — Ты мне из-за этого поесть не даешь? Я думала, что-то случилось…

— Случилось, — замогильным голосом сообщила Кира, — твой студент сейчас вовсе не в институте, он здесь поблизости, в баре напротив моего дома. С о-очень красивой девушкой!

Веточка, буквально захлебываясь голодной слюной и валясь с ног от усталости еще минуту назад, мгновенно ощутила в себе силы для крика.

— Ну и что?! Дай мне поужинать спокойно! Откуда ты вообще знаешь, что он сейчас должен быть в институте? А эта девушка, может, это просто знакомая. Сестра, в конце концов!

— Ну, тогда я бабушка папы римского! — рявкнула ей в тон Кира. — Ты глаза-то разуй, Валера твой обыкновенный и откровенный бабник, вы хоть предохраняетесь?

— Кира!

— Что — Кира?! Я помочь тебе хочу, ты же, дурочка малолетняя, побежишь за первым встречным на край света.

— Не побегу я никуда, — устало ответила Вета, — все, Кирюш, спасибо за заботу, я со своим парнем сама разберусь.

Девушка повесила трубку и вгрызлась в бутерброд. Она поверила Кире, но ничего, кроме неловкости за подругу, не почувствовала. На ее месте, она никогда бы не сообщила о таком. Ну, встречается Валерка с другой, что же теперь, не ужинать, что ли?

Веточка допила кофе, блаженно потянулась и прошлепала в ванную. Все, умыться и спать, спать, спать. Каким тяжелым казалось собственное тело! Но в зеркале отразилась, как всегда, стройная, подтянутая фигура. Разве что грудь стала чуть пышнее, сочнее. Других изменений Вета в себе не заметила. А между тем они были. Ее подростковая угловатость, такая очевидная на фоне взрослого, уверенного Максима, теперь исчезла, уступив место женственности, кошачьей мягкости. Разгладился, возгордился детский, озадаченный лоб, взгляд — раньше беззащитный, искательный — стал независим и прям, выровнялись губы, прежде кривившиеся в капризные складки. Перед Ветой стояла юная прелестная женщина, но она не видела ее, только ощущала, и это ощущение было приятным, хотя и пугающим своей новизной. Как живется женщинам? Мать всю жизнь тянет на себе отца, потому что он за ней не поспевает и поспевать не хочет. Бабушка одинока, как большинство независимых и сильных дам, предпочитающих свободу, а не сомнительной ценности приобретение в мужских брюках. Многие женщины пребывают в спячке, как мишки в берлоге, хотя внешне у них все как у людей: ходят на работу, делят с кем-то постель, завтрак, ванную, даже детей… Каково же быть женщиной? Да еще если тебе всего семнадцать, но у тебя огромные амбиции и неясное представление о будущем. Размышляя обо всем этом, девушка приняла душ, закуталась в простыню и заснула. А поздно ночью пришел Лерка, тихо пробрался к кровати, что-то шептал, о чем-то просил и в конце концов бессильно захрапел рядом. Пьяненький, почти умиляясь, поняла сквозь сон Веточка. Утром она у него ни о чем не спросила, не желая выяснять отношений накануне отъезда. Все у них было великолепно, но Вета сомневалась, что после возвращения из Мадрида она увидит у себя на кухне знакомую, ладную фигуру, привычно запустит пятерню в шикарную гриву волос и примется варить для них двоих пельмени или вареники. Пусть бы она ошибалась и Лерка еще какое-то время остался в ее жизни. Но в любом случае это будет очень недолго. Она видела это, глядя в зеркало, в отражении своих глаз, ожидающих, лучистых: там, в глубине зрачков, было уже другое измерение, пошел уже другой отсчет. И Лерка тоже чувствовал это и потому особенно нежно обнимал ее сегодня утром.

— Не надо, не буди ее.

— Да ты что! — возмутился Валера. — У нее поезд через пару часов, дядя уже звонил, беспокоится.

— А я тебе говорю, исчезни. Дайте человеку выспаться, ты что, не видишь, в каком она состоянии? Какие соревнования, ей не удастся и до туалета дойти.

Веточка беспокойно зашевелилась, Лера сразу подскочил к ней, легонько тряхнул за плечо. Но девушка не открывала глаза. Она и впрямь выглядела ужасно, кожа на лице пепельного оттенка, скулы обозначились резче, губы, распухшие, как будто зацелованные, потрескались, запеклись. Шум голосов не мог потревожить ее тяжелого, болезненного сна.

— Да что же с ней такое?! — беспомощно воскликнул Валерик, прислушиваясь к хриплому дыханию подруги. — Вчера она казалась усталой, не более того. А сегодня хоть «скорую» вызывай!

— Хорошая мысль, — неожиданно раздался бас Руденко, — у вас там открыто, что происходит?

— Да вот, Вета совсем плоха, — засуетилась вокруг него Кира.

— Это я вижу. Но вчера не было тренировки, с чего бы ей уставать, Валька? Замучил девчонку? — хохотнул Борис Аркадьевич, пытаясь разрядить обстановку, но тут увидел Веточку вблизи и осекся. — Да что же вы стоите, идиоты?! Быстро, ноль три!

Валерик ринулся к телефону. Карета «скорой помощи» появилась во дворе спустя минут сорок. За это время тренеру удалось растрясти девушку и даже поднять ее кое-как с постели. Кира помогла подруге умыться, и вскоре все восседали за кухонным столом, заглядывая Веточке в глаза.

— Может, ты отравилась? — предположил Лерка.

— Или беременна, — хмуро сказала Кира.

Вета обвела их непонимающим взглядом. Она чувствовала себя вполне нормально и выглядела уже по-человечески, несколько минут в ванной вернули ей румянец, что же касается выражения глаз, то спросонья оно у нее всегда такое растерянное. Так что никто сейчас уже не понимал, из-за чего, собственно, поднят весь переполох. Недоспала деточка, перетрудилась, с каждым бывает.

— Мне вещи еще надо собрать, — произнесла Вета, по старой привычке не уложив чемоданы заранее.

— Ты с ума сошла?! — завопил Руденко, так что на кухне подскочила вся посуда, а цветы задрожали в горшках. — Чучело гороховое, какие тебе вещи! Ты пять минут назад при смерти валялась.

— Может быть, правда отравилась? Я сейчас быстренько промывание желудка сделаю, и все будет о’кей.

— Стоять! — Тренер схватил ее за руку. — Тебе промывание мозгов надо сделать, а не желудка! Впереди почти сутки на поезде, а потом перелет, суета с гостиницей, не хуже меня знаешь! А через три дня соревнования! Ты не успеешь в себя прийти, даже если тебя мучают обыкновенные запоры.

Дядя!

— Всем молчать! Вон «скорая помощь» уже приехала, одевайся. Извини, что я ору.

— Извиняю. Но в больницу не поеду. Я поеду в Мадрид.

— Ветка, ты дура, что ли?! — вскочила из-за стола Кира. — Послушай Бориса Аркадьевича, ведь загнешься ты по дороге. А если не загнешься, то прямо на соревнованиях свалишься. Нужен тебе такой позор?

Веточка крепко выругалась, чем вызвала у окружающих легкий шок. Она редко позволяла себе упоминать непечатные выражения, но сейчас ей необходимо было разрядиться.

— Вы что, не слышите меня? Я отлично, отлично себя чувствую. Вот пульс! Вот язык! Вот градусник, сейчас температуру измерю, чтобы доказать вам, тупоголовым, что все в порядке. Лерик, выгони на фиг врачей.

— Девушка, не забывайтесь, — угрожающе произнес тренер, — я не собираюсь работать с инвалидами, да и подобную наглость терпеть не намерен!

Пока Веточка сбивчиво просила прощения и настаивала на своем, Валерик впустил санитаров. Те почему-то кинулись к Кире.

— Эй, это я больна, — тронула Веточка одного из них за рукав, — только непонятно чем.

Молодой мужчина в халате быстро переключился на нее, второй копошился в чемоданчике.

— Выкидыш? Отравление? Драка?

— Я думала, вы мне скажете, что со мной, — обалдело глядела она на парня.

— Быстро в комнату, на постель. Где можно помыть руки?

Через минуту Веточку ощупывали чужие, холодные пальцы. Взгляд санитара при этом не выражал ничего, кроме усталой озабоченности. Когда в комнату заглянул другой, тот спросил нервно:

— Она тебе никого не напоминает?

Словно Веточка была неодушевленным предметом. Ей сделалось противно и жарко, снова разболелась голова.

— Гришк, это же Титова. Транки, что ли?

Мужчины переглянулись понимающе и чуть брезгливо. Веточка почувствовала себя еще хуже. Они говорят о транквилизаторах, но при чем здесь она, черт возьми? Вета никогда не употребляла ничего подобного, вообще таблетки плохо на нее действовали, вызывая аллергию, кашель, а то и рвоту. Гимнастка давно приучила себя к народным средствам, типа травяных настоев. Вот и вчера, чувствуя непомерную усталость, взбодрилась чаем, заваренным из каких-то душистых, ароматных трав, принесенных Кирой. Подруга посоветовала насыпать в чашку ложки три-четыре; может Веточка переборщила?

— Ну что, «художница», давно на колесиках сидишь? — почти весело поинтересовался тот, которого звали Гришей.

— Да вы что! Никогда этой гадости в рот не брала!

— Колешься, что ли? — усмехнулся второй.

Веточка отчаянно выставила вперед руки, демонстрируя чистые вены. Глупышка, она и не предполагала, какие потайные места могут использоваться опытными наркоманами для укола. Врачи знали, поэтому дружно заржали, сразу поверив ей.

— Значит, все-таки глотаешь, — поставил точку Григорий, — ты завязывай давай, через месяц-другой коньки отбросишь. То есть эти, ленточки свои.

Он снова расхохотался, довольный своей шуткой. Вета бессильно опустилась на подушки, не доказывать же этим мужланам в белых халатах, что никакого отношения к транкам она не имеет. Они вышли и долго шептались о чем-то в коридоре с Борисом Аркадьевичем. Видимо, он просил не распространяться по поводу их догадок насчет физического состояния известной спортсменки. Да уж, сейчас Веточке только сплетен и не хватало!

— Ты что, правда? — залетела в комнату Кира.

Веточка беспомощно всхлипнула и отвернулась к стене. Что говорить о врачах, если собственная подруга ей не доверяет?

— Кира, выйди, пожалуйста!

Ну вот, теперь тренер начнет ее допрашивать. Неужели и он мог предположить, что Веточка пользуется таблетками для поддержания «тонуса», а проще говоря, просто наркотиками?

— Елизавета, посмотри на меня, — почти ласково произнес Руденко, но от звука его голоса Веточка все-таки непроизвольно вздрогнула. Ему бы в хор, в певчие при церкви. Вета представила себе Бориса Аркадьевича в рясе — или как это у них называется? — и чуть не расхохоталась. Что за мысли? Она поспешила встать и решительно замерла напротив Руденко.

— Что ты ела вчера?

— Какие-то печенья, чай, яблоки, еще суп, — с готовностью ответила гимнастка, — а что?

— Ничего, — нахмурился Борис Аркадьевич, — я не верю, что ты принимаешь таблетки, но врачи настаивают, что все симптомы налицо. Или они ошибаются, или тебя кто-то хочет подставить.

— Они ошибаются, — отмахнулась Веточка, — это бывает. Борис Аркадьевич, мы еще можем успеть на поезд.

Ей некстати вспомнилась спешка, с которой она уезжала на соревнования в Лондон. Может быть, наоборот, это хороший признак? У Веточки иногда получалось впопыхах совершать невероятные подвиги.

Итак, она все-таки уломала Руденко. Валера провожал их на вокзал, а вот Кирочка, расстроенная и обиженная непонятно чем, быстренько ретировалась домой.

— Папа вот тебе передал, — сунула она перед уходом какой-то сверток, — ты ведь всухомятку там питаешься, мой предок переживает.

Вета нашла в себе силы для улыбки, но в душе оставался неприятный осадок после Кириного вопроса и ее изумленных, недоверчивых глаз.

— Спасибо передай. Яков Петрович прям как моя мать.

В свертке оказался термос с борщом, что Веточку умилило беспредельно, но не удивило. Кирин отец всю жизнь проработал поваром в ресторане, готовил отлично и с удовольствием и ни за что не упустил бы возможности похвастаться русским супчиком перед иностранцами. Яков Петрович, наверное, надеялся, что Веточка угостит испанцев его фирменным блюдом. Обо всем этом она думала по дороге на вокзал, сидя в такси между тренером и Леркой. Они снисходительно посматривали, как она обнимает термос. Пока Борис Аркадьевич высматривал на перроне знакомых, а Веточка нервно ждала отправления, Валерик накупил им в дорогу всякой-всячины, не забыв про талисман для подруги. Вета давно мечтала о таком, он знал. Бережно повесив ей на шею цепочку с подковкой — «Лерка, где достал? Когда успел? Спасибо тебе громадное!» — он поцеловал подругу в висок и замер, вдыхая аромат ее волос.

— Дети, хватит, по вагонам! — привычно рявкнул Руденко. — Так, нет, всем стоять. Мороженое! Забыл, старый пень!

У Бориса Аркадьевича была одна странная слабость. Он обожал мороженое, любое и в любых количествах. В поездах, проезжающих мимо их городка, это лакомство продавалось не всегда, а отказать себе в удовольствии Руденко просто не мог. Капризен стал на старости лет.

— Дядя, уже объявили отправление. Залезайте. Да не будь же ты ребенком!

Веточка обхохоталась, наблюдая, как Лерик оттаскивает Бориса Аркадьевича от мороженщицы, проезжающей мимо. Тетке явно не повезло, тележка ее была пуста, иначе она бы неплохо заработала на слабости старого сладкоежки.

— Что же делать? — отчаянно выкрикивал тренер, собираясь уже вылить свой гнев на проводницу, которая убеждала его пройти в вагон-ресторан.

— Нет там мороженого, нет, я знаю.

— Ваш дедушка что, того? — рассердилась не на шутку проводница. А Веточка только руками развела, не в состоянии и слова вымолвить от смеха. Наконец примчался распаренный Валерка с двумя порциями эскимо.

— С рук купил, — задыхаясь, всучил он дяде вожделенное лакомство, — окажется, что дерьмо, не обессудь.

— Валерий, как ты выражаешься! — сразу пришел в себя Руденко. — Елизавета, ты почему до сих пор в тамбуре, марш в купе! Нечего друг на дружку пялиться. Или вы, может, жениться надумали?!

Веточка быстро скрылась от ответа в глубине вагона, краем глаза замечая, что и Валера удирает от дотошного дядьки бегом по перрону. А Борис Аркадьевич все горлопанил, переключившись теперь на проводницу.

— Нет, вы мне скажите, что за нравы? Поцелуйчики, кофе в постель, термос в дорогу, обжимания. А где же колечко-то? Роспись где, я вас спрашиваю? — грозно надвигался он на бедняжку.

— Я замужем, я замужем, — лепетала та, оправдываясь за все молодое поколение.

— То-то, смотри! — подвел итог тренер и удалился наконец в купе. Он любил, когда последнее слово оставалось за ним.

— Как насчет эскимо? — хитровато щурясь, предложил он Веточке, распахнув двери в купе.

Она оценила его порыв и не смогла отказаться. Счастливо мурлыча, оба принялись шуршать оберткой, время от времени переглядываясь и хихикая.

Проснулась она в холодном поту. Что-то страшное происходило с ней. Или это был просто ночной кошмар? Рука мелко задрожала, когда Веточка потянулась к графину с водой, заботливо оставленному горничной. Выпила, но при этом половина пролилась на простыни. Как нехорошо, как мерзко. Противная сухость во рту, глаза плохо различают предметы. Да ведь еще ночь, догадалась Веточка.

Да, в Мадриде была ночь. Влажная, густая, черная ночь, которая так напугала Веточку, что уснуть она больше не смогла. Без сил пролежала девушка в постели до утра, дыхание ее было сбивчиво, как и мысли. Она пыталась понять, что с ней происходит, но, кроме обыкновенного перенапряжения, ничего придумать не могла. Что ж, после этих соревнований она основательно отдохнет, поедет куда-нибудь, развеется. Может быть, будет бродить в одиночестве по извилистым улочкам Парижа. Может быть, заведет жаркий роман где-нибудь на берегу Черного моря. Или просто дома завалится на свою огромную кровать, обложится книжками, включит любимого Миронова и попробует стать прежней, беззаботной Веточкой.

— …Ну что же ты сидишь, как клуша?! Скоро выход, а она ни ухом, ни рылом!

Вета подняла на Бориса Аркадьевича изможденный взгляд. Тренер, конечно, и так видел, что с гимнасткой творится неладное, но все еще надеялся на удачу. Какая тут удача с такими-то глазами? Огромные, беспомощные и безумно уставшие, они сияли болезненным светом и, казалось, ничего вокруг не видели.

— Что, ставить Кукурузку? — обреченно спросил Руденко, имея в виду другую свою ученицу, Машу Кукурузову, способную и стремительную девочку, не имеющую, однако, такой потенциальной силы, которая была заложена в Веточке. Именно эта сила заставила девушку вымученно улыбнуться и подняться со скамьи.

— Вы что, Борис Аркадьевич?! Я этого чемпионата полгода ждала!

— Сляжешь, ей-богу, сляжешь. Что мы тогда делать будем? — Руденко вдруг стал похож на обыкновенного старичка-пенсионера, переживающего за бесшабашную внучку. Веточка почувствовала такую жалость и благодарность к этому большому, умному человеку, что не смогла сдержаться и крепко обняла его. Борис Аркадьевич растроганно прижал ее к себе, но уже через секунду привычно и невпопад заорал: — Давай, все, хватит! Иди! Соберись и иди! Ты победишь! Ты уже победила!

На крик заглянула та самая Кукурузка, худощавая длинная девица с напряженным лицом. Она все ждала, когда Веточка окончательно сляжет, чтобы тренер выпустил на ковер ее, Машку Кукурузову. Среди «художниц» уже ходили сплетни о том, что Титова неспроста выглядит так ужасно, — поэтому Мария надеялась, что первые дни соревнований доконают ее. Этого не случилось, Веточка вполне сносно выполнила упражнения с обручем и булавами, нетерпеливо ожидая сегодняшнего дня, чтобы показать класс со своими любимыми «змеями». Эту композицию она готовила самостоятельно, учитывая свой новый интерес к теоретическим знаниям и стараясь гармонично подобрать мелодию, костюм, движения, а главное — запомнить, чтобы потом описать.

Сейчас ей казалось, что все идет насмарку. Нетерпение сменилось вялой апатией, любопытство к чужим номерам — равнодушием и усталостью. А вот за ней, наоборот, наблюдали со все нарастающим интересом. Кукурузка быстренько разнесла сплетню про объятия тренера и Титовой, не забыв упомянуть кислый вид последней и в красках описать ее измученное лицо. Предположения были разные. Кто-то говорил о наркотиках, кто-то намекал на беременность, причем упоминались имена как Максима с Валерой, так и самого Руденко. Когда Веточка вышла из раздевалки, все взгляды русских гимнасток были устремлены на нее. Среди тренеров тоже нашлись любопытствующие, однако они ни о чем не расспрашивали Бориса Аркадьевича, соблюдали все-таки элементарную этику.

Тем временем Веточка невидящими, бессмысленными глазами уставилась на ковер, где виртуозно работала с мячом ее соперница — молодая гимнастка из Канады. Аплодисменты, которыми зрители наградили эту спортсменку по окончании номера, слегка привели в чувство Титову. Девушка взглянула на себя со стороны и ужаснулась: растерянная, жалкая, она стояла, прижавшись к стене, и таращилась в одну точку. От слабости наворачивались на глаза слезы. Звонок мобильного показался ей громовым раскатом, дрожащей рукой она достала телефон из кармашка и еле отыскала нужную клавишу.

— Привет, это Кира. Ты как там?

— Ужасно, — призналась она подруге, двигаясь в сторону раздевалки, чтобы спокойно поговорить.

— Я ведь предупреждала, — почти удовлетворенно сказала та, — сматывайся, пока не поздно. Ты же себя в могилу загонишь!

— Отстань, я нормально выступила.

— А сейчас как себя чувствуешь? Тут Макс рядом, беспокоится.

Веточка устало вздохнула, только Макса с его причитаниями ей сейчас не хватало. Они уже давненько не виделись, и девушка вовсе не стремилась к контакту.

— Так что? Дать ему трубочку?

— Ни в коем случае! Мне скоро на ковер, и я…

Все вдруг поплыло у нее перед глазами, в горле пересохло, и голова, казалось, сейчас треснет от напряжения, как перезревший арбуз. Чувствуя, как бешено, колотится сердце, Веточка сползла по стене на холодный пол.

— Алло? Алло! — напрасно взывала Кира.

А со всех сторон бежали уже к Титовой люди, беспорядочно суетясь и перекликаясь.

…Опять белые стены и потолок, казенная чистота больницы. Откуда-то доносится чужая гортанная речь. В палате прохладно и почти пусто, на тумбочке только стакан с водой. Но пить не хочется, хочется плакать, прижимаясь мокрой щекой к чьему-нибудь надежному плечу, всхлипывать от жалости к себе, причитать и капризничать. Только рядом никого нет, да и не позволила бы себе Веточка ничего подобного. Единственный раз такое случилось после разрыва с Максом, но тогда она немного преувеличивала, жалуясь Кире на свою судьбу. Сейчас было намного больнее, и разочарование в самой себе угнетало больше, чем расставание с возлюбленным.

— Привет, Ветка, — распахнул дверь в палату Борис Аркадьевич, — ну и напугала ты нас!

Она обрадовалась тренеру неимоверно, он казался таким родным, смешным и неуклюжим в голубом докторском халате, накинутом на широкие плечи. Отросшая щетина и настороженный взгляд из-под густых бровей выдавали его беспокойство.

— Ну как ты?

Руденко присел осторожно на краешек кровати.

— Просто отлично. Только обидно очень.

— Не беда, эти соревнования не последние. Кстати, у тебя ужасающе низкие баллы за первые дни выступлений. Я бы тебя выпорол, если бы не твое теперешнее состояние.

— Можете начинать, я на самом деле в порядке.

— Неудивительно. Тебя наизнанку здесь вывернули. Не помнишь, как врачи суетились?

Веточка виновато улыбнулась, в памяти не осталось ничего, кроме тошноты и головокружения. А потом — долгая темнота.

— Ты же головой при падении ударилась. Так что ко всему прочему еще и небольшое сотрясение мозга.

— Ко всему прочему? — Веточка недоуменно приподняла брови.

Тренер нахмурился, встал и зашагал по палате, словно тигр в клетке. Вид у него был одновременно угрожающий и растерянный.

— Понимаешь, девочка, я тебе верю, но происходят странные вещи. Тебе сделали промывание желудка и взяли кровь на анализ. По всему выходит, что ты уже долгое время принимаешь допинг.

Она смотрела на него, приоткрыв рот от изумления. Значит, врачи там, в России, были правы, определив это только по внешним признакам? Но сама-то она знает, что никогда не употребляла ничего подобного. Так что же происходит?!

— Так что происходит, Елизавета? — сурово вторил ее мыслям тренер.

— Я не знаю, — едва шевеля пересохшими губами, ответила Веточка. Она смотрела на Руденко так беспомощно, что он сразу поверил ей, хотя и до того, сомневался, что его лучшая ученица может взбадривать себя таким образом. Конечно, гимнастки часто повышали свою активность и выносливость, принимая анаболические стероиды и психотропные средства. Но, во-первых, в их тихой провинции подобные препараты были слишком дороги и не так популярны, как в столичных городах. А во-вторых, и это самое главное, тренер уже хорошо изучил Веточку и знал ее принципиальность и твердость в этих вопросах. Нет, по доброй воле она не пошла бы на такое. Вот оно — по доброй воле!

— Вета, может быть, тебе их подсыпали? Подумай, детка, кто-то из соперниц вполне мог это сделать. — Руденко воодушевился, отчаянно жестикулируя, снова присел у нее в ногах.

— Я ничего перед соревнованиями не ела. Да и не верится мне, что девочки на такое способны.

— Не знаю, не знаю. Другого объяснения просто нет. А то, что не ела, ни о чем не говорит. Поэтому-то на контроле ничего в крови у тебя и не обнаружили, иначе за допинг тебя живо сняли бы с дистанции. Помнишь ведь Кудрявцеву?

Веточка отлично помнила эту нашумевшую года два назад историю с Ниной Кудрявцевой, опытной и известной гимнасткой. Однажды перед важными соревнованиями в крови у девушки обнаружили безумное количество наркотиков, журналисты раздули из этого события настоящий скандал, а спортсменке, даже после курса реабилитации, не удалось больше попасть ни на один престижный турнир. На самом деле, такие истории не были редкостью в мире спорта, где каждый стремился стать первым, сильнейшим и боролся за это право всеми приемлемыми для себя способами. Спортсмены ухитрялись проходить контроль, — обязательный анализ крови перед соревнованиями, — употребляя необходимое количество допинга на тренировках, а перед выступлением очищая организм. Веточка краем уха не раз слышала, как обсуждают некоторые «художницы» проблемы, связанные с этим самым контролем, с поиском более сильных препаратов или с бдительностью тренера, заподозрившего неладное в чрезмерной активности подопечных.

— Ведь какая гадость! — воскликнул Борис Аркадьевич, не в силах больше сдерживать гнева. Но, заметив испуганное выражение на лице воспитанницы, все же поспешил взять себя в руки. — Ты вспомни, пожалуйста, может быть, тебе таблетки какие-нибудь приносили? Может, кто-то незнакомый предлагал что-нибудь.

— Да нет, что вы, — улыбнулась она, — я даже обыкновенный анальгин редко принимаю. У меня аллергия почти на все лекарства.

— Так и на эту мерзость тоже. Ты бы себя сейчас в зеркало видела, вся пятнами пошла, глаза опухшие, щеки будто расцарапаны. Красотка! Извини, конечно, что такое говорю, но твой вид мне покоя не дает. Как будто вот-вот коньки отбросишь.

— А чувствую себя вполне прилично, — поспешила успокоить его Веточка.

— Тогда, наверное, просто шок. Да и вымотали тебя все эти промывания. Прости старого идиота, больно уж на тебя смотреть противно, сразу думаю о тех гадах, которые такое учинили.

Веточка улыбнулась, не обижаясь на резкий тон Руденко. Она чувствовала, что тренер искренне переживает за нее, и была благодарна, что он не ставит под сомнение ее честность. Она сказала ему об этом, и Борис Аркадьевич, засмущавшись, стал притворно ворчать на нее. Мол, и сама виновата, лопаешь все подряд, не глядя, и хватит симулировать, раз чувствуешь себя нормально, поднимайся. Он все говорил и говорил, пытаясь скрыть свое волнение и радость от признания ученицы. Веточка почувствовала, что засыпает, и не стала противиться настойчивому зову Морфея. Под мерное бурчание Бориса Аркадьевича ее унесло в сладкую, легкую дремоту.

Она очнулась, услышав в палате громкие голоса.

Руденко пытался выставить журналистов и одновременно звал медперсонал. Каким образом газетчикам удалось пробиться в клинику, оставалось загадкой. В трескотне чужих языков Веточка услышала и родные выражения, русские акулы пера тоже жаждали пообщаться с ней.

— Все нормально, — успокоил ее тренер, избавившись от журналистов и объяснившись с помощью жестов с лечащим врачом, — кажется, эти проныры мне поверили.

— Вряд ли, — стряхивая остатки сна, засомневалась Вета.

— Почему же? Они не видели результатов анализов, да и вообще некоторые предполагают банальный аборт. Это не такой скандальный вариант, как употребление допинга, но тоже не пойдет тебе на пользу. В любом случае газеты могут довольствоваться только сплетнями, фактов у них нет.

Веточка не поверила его оптимистическому тону. Она приподнялась на подушках, жарко заговорив о том, что даже сплетни в газетах могут сильно повредить ей теперь, и Руденко должен это понимать. Он понимал и ушел от нее еще более огорченный, чем появился. А девушка, наоборот, вдруг почувствовала прилив сил и оптимизма. Ну, подумаешь, выльют журналисты на нее ушат грязи! Ну, подумаешь, лежит она в больнице одна-одинешенька! Ну, подумаешь, наркотики, непонятным образом оказавшиеся в крови. У нее есть цель, и она никому не отдаст свое право ее достичь. Пусть даже ее репутация пошатнется, в безжалостном мире спорта нужно самим быть безжалостным. В первую очередь, по отношению к себе. Веточка решила больше не кукситься. В конце концов, жалеть ее некому, а саму себя жалеть не так уж интересно. Она вызвала медсестру, показала, что проголодалась, и за считанные секунды смолотила весь ужин. Молоденькая испанка только хихикала, наблюдая, как жадно Веточка набросилась на еду. Потом гимнастка объяснила, что ей нужна бумага и ручка. Когда все это оказалось на тумбочке, Веточка принялась писать письмо бабушке, по телефону всего не расскажешь, да и денег на счету оставалось не так уж много.

Денежный вопрос встал ребром по возвращении на родину. Веточка очень рассчитывала на соревнования в Мадриде не только из-за кубка и мирового признания. Она привыкла зарабатывать, занимаясь только гимнастикой, и эта история с допингом испортила ей жизнь во многих отношениях, не говоря уже о подорванном здоровье. В газетах все-таки появились разгромные статьи, слух докатился даже до ее родного городка, где пара журналов напечатала комментарии к ее несостоявшемуся выступлению. Самое обидное было то, что журналисты упоминали при этом Кукурузову, намекая на то, что тренер промахнулся, выставив на ковер не ее, а Веточку. Между тем девушке в последнее время стал особенно понятен смысл народной пословицы «Пришла беда — отворяй ворота». Мало ей было проблем с измученным организмом, деньгами и газетными издевками и домыслами, снова активизировался по-прежнему влюбленный Макс. Он пришел в день ее приезда, с цветами в руках и виноватой улыбкой на губах.

— Ну заходи, — снисходительно предложила Beточка, хотя не ждала от этой встречи ничего хорошего. Ей было так одиноко в доме, где еще недавно звучал веселый Валеркин голос и звуки бесконечных поцелуев. Как она и предполагала, Лерка не встретил ее, в ванной не оказалось его зубной щетки, бритвы, каких-то еще безделушек, зато на письменном столе обнаружилась записка. Лера писал, что он любит ее, что она замечательная, что у него сейчас трудный период и полная запарка с учебой и что на несколько дней он вынужден уехать в Москву. Про Москву он говорил и раньше, это точно. А остальное… Конечно, он по-своему любит Веточку, но продолжительное чувство не для него, да и сама она испытала облегчение, что не пришлось выяснять отношения. Расставание по бумажке вполне ее устраивало. И все же тишина в доме была непривычной и пугающей. Поэтому Веточка, поколебавшись, впустила хореографа в квартиру.

— А где твой студент? — озираясь, спросил Макс, хотя прекрасно знал, что Валера отчалил в столицу.

— Ты пришел, чтобы узнать об этом? — Веточка насмешливо приподняла брови, показывая бывшему возлюбленному, что впустила его в свой дом, но не в свою жизнь.

— Да нет. — Он пожал плечами, сдерживая желание придушить ее за этот язвительный тон и одновременно ощущая стремление поцеловать эти прекрасные губы.

Они молча прошли на кухню, Вета включила чайник и, наконец, забрала у Макса цветы. Наливая в вазу холодной воды, она почувствовала на бедрах его тяжелые ладони.

— Убью, — процедила решительно, не оборачиваясь.

Максим поверил и сел за стол, чинно сложив руки на коленях.

— Мы можем поговорить как цивилизованные люди? — спросил он обиженно.

— Вполне. Это ведь ты ведешь себя, как дикарь. — Веточка разливала чай и выглядела совершенно спокойно, однако в душе у нее разгорался пожар. Пожар сомнений и недоверия. Она не верила, что Макс пришел просто поговорить, и сомневалась, что поступила правильно, впустив его. Пожалуй, она даже его боялась.

— Я пришел поддержать тебя, поверь, мне очень жаль, что все так вышло в Мадриде.

— Господи, откуда ты уже знаешь?

Макс протянул ей газету, и вспомнилось, как тогда, в другой жизни, он принес журналы с первыми статьями о ее выступлении. Веточка тихо перевела дыхание: воспоминания были из области ирреального и она была благодарна Максу за то, что они вообще были. В прошедшем времени тоже есть своя прелесть.

Веточка пробежала глазами статью. Ну, начинается, подумала она, ожидая чего-то подобного еще в Испании. В пух и прах раскритиковав ее выступления в первые дни соревнований, корреспондент подробнее останавливался на факте ее пребывания в больнице. Причины называл разные, сам себе противореча, однако статья из-за этого не лишалась обличительного пафоса и сумела вывести Веточку из равновесия. Максим с удовлетворенным видом наблюдал за ней.

— Может, ты все-таки признаешь, что я был прав? — спросил он, когда девушка отложила газету. — Спорт — это не только труд, аплодисменты и медали. Там полно грязи!

— Как и в любом деле, — парировала Веточка, — все зависит от самого человека.

Максим попытался поймать ее руку, но, наткнувшись на суровый взгляд гимнастки, только вздохнул.

— Ты же умная девочка, зачем тебе все это? Сейчас ты становишься популярной, а значит, тебя будут преследовать. Поклонники, журналисты, соперницы. Все, кому не лень. В конце концов, тебя элементарно подставят. Не лучше ли уйти самой?

Веточка почти брезгливо сморщилась. Он предлагает ей сдаться?

Нет, все же зря она согласилась поговорить с Максимом, между ними пролегла целая бездна непонимания. А ведь они вполне могли бы остаться друзьями, если бы не его упрямое, эгоистичное желание устроить ее жизнь по своим принципам.

— Мне надоело говорить на эту тему с Кирой, теперь еще ты. Или, наоборот, сначала ты. Ведь благодаря тебе моя подруга так ополчилась на меня, да?

— Ну что ты! Просто она, в отличие от тебя, здравомыслящая женщина.

— Макс, зачем тогда ты сидишь на моей кухне, пьешь мой чай и в чем-то убеждаешь, считая меня избалованной, самовлюбленной идиоткой?

— Я тебя люблю! — простонал он с видом раненого зверя. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Рядом со мной, только со мной. А у тебя в голове одни ленточки и булавы. Хотя нет, последнее время появилось еще кое-что!

Максим резко встал, надвигаясь на девушку, тяжело дыша и ревниво поблескивая глазами.

— Этот твой студент, он что, лучше в постели? Или умнее меня? Может быть, богаче? Покладистее? Красивее?

— Тормозни, Макс, — холодно оборвала Веточка, — у тебя истерика.

Он мгновенно пришел в себя, огорошенный ее ледяным спокойствием. Такую Веточку Максим не знал. Перед ним стояла сильная, уверенная в себе женщина. А он-то надеялся, действуя нахрапом, испугать доверчивую и наивную девочку, которая осталась в его памяти. Сейчас Веточка была смелее, откровеннее и — он уже не сомневался в этом — желаннее.

— Тебе пора уходить.

— Да-да, конечно, — зачастил Максим, его болезненное воображение рисовало уже картины будущего. Он полностью вышел из реальности, представляя, как Вета все-таки покорится ему, и они навсегда останутся вместе. В голове у Макса уже созревал план, как воплотить в жизнь свои безумные мечты. И вдруг такой отпор! Ему ничего не оставалось, как уйти. Девушка еще некоторое время просидела в задумчивости у окна, а потом стала разбирать вещи. Все-таки приятно возвратиться домой, думала она, раскладывая одежду по полочкам под обожаемый голос Миронова.

Телефон все трезвонил, безжалостно вытягивая Вету из сладкой дремоты. Она не сразу нашарила аппарат, натыкаясь поочередно то на будильник, то на книги, раскиданные повсюду. Ее сонный голос почему-то напугал Киру.

— Что с тобой? Ты в порядке? Я сейчас приеду.

— Не надо, — слабо сопротивлялась Веточка, — я устала.

— Да? А что ты делала?

— Ну, знаешь, я только что с поезда, а тут еще Максим. Один разговор с ним выматывает хуже тренировок. Потом вещи разбирала, умаялась.

Веточка ожидала расспросов о Максе, но подруга не коснулась этой темы, продолжая настаивать на своем визите.

— Хорошо, — сдалась девушка, — только захвати чего-нибудь поесть, у меня холодильник пустой.

Кира появилась через полчаса, волоча за собой хозяйственную сумку, набитую продуктами. Чего здесь только не было! Мясо трех сортов, рыба, пицца, двухлитровая бутылка пива, какие-то сласти, орешки, чипсы.

— Ты решила уморить меня? — Веточка выкладывала еду на стол, комментируя каждый новый пакет жалобным вздохом. — Мне ведь практически ничего из этого нельзя.

— Брось, расслабься, — посоветовала Кира, опускаясь на стул и закуривая, — будешь?

Она протянула пачку сигарет подруге, но та решительно отказалась. Кира, щурясь от дыма, пристально наблюдала за гимнасткой.

— Давай хоть раз в жизни поешь по-человечески, ведь на тебя смотреть больно! Где твой студент? Сбежал?

Веточка только кивнула, ей почему-то не хотелось обсуждать это с Кирой. И признаваться в том, что уход Валерки не явился неожиданностью, она тоже не собиралась.

— И правильно сделал, кому охота с оглоблей жить? Ты глянь на себя, кожа да кости. Ешь, ешь, это рыбка. — Она протягивала Веточке аппетитный кусочек соленого леща.

— Я вижу, — хихикнула та, немного ошарашенная напором подруги.

Тем временем Кира разлила по бокалам пиво и предложила тост за настоящую любовь.

— Она у тебя была, настоящая? — осторожно уточнила Веточка.

— Была. Мои все были настоящими. Настоящими мудаками!

— Ну, перестань, а? Что случилось? — Вета уже не на шутку встревожилась. Подруга редко выходила из себя настолько, чтобы ругаться вслух. Должно быть, произошло что-то из ряда вон, если Кира рычит не своим голосом.

— Так что случилось, Кирюха?

— Давай выпьем. — И Кира снова подняла бокал.

В полной тишине они потягивали пиво, хрустели чипсами. Кира аккуратно выкладывала на пепельнице бычок за бычком.

— Ну, все, хватит! — не выдержала Веточка вселенской тоски в глазах подруги. — Выкладывай, чего ты такая?

— Да потому что я не могу! — завопила та, подскакивая на стуле. — Не могу больше! Не могу видеть, как вы портите себе жизнь! Макс сам не свой, ты — вообще дохлятина…

— Подожди, подожди. — Веточка пыталась сдержать рвущийся с губ истерический смех. Надо же, недавно выпроводила Макса, и вот, пожалуйста, тот же разговор. Даже интонации у них с Кирой похожи — оскорбленные и все же полные надежды.

— Кирюшка. Неужели ты из-за нас так расстраиваешься? Как же тебе объяснить, что все давно в прошлом? Я его не люблю, я не хочу ничего возвращать, не хочу снова доказывать кому-то свою самостоятельность.

— Дура! Ты из-за этой самостоятельности стала весить не больше котенка. Дистрофичка натуральная!

— Кирюш, давай лучше выпьем!

Кое-как успокоив подругу, Веточка задумалась все же над ее словами. Конечно, надо было объяснить Кире истинное положение вещей, рассказать про транки, больницу в Мадриде. Но наверняка она уже читала газеты, а раз молчит об этом, значит, боится снова выдать свое недоверие. Ведь тогда, при врачах, она не поверила Веточке. Лучше уж говорить о Максе, здесь все просто и ясно для Киры. Помириться, бросить спорт — и дело с концом. То есть с венцом.

Веточка представила себя женой этого человека, вернее, попыталась сделать это, но ничего не вышло. Не рисовалась картинка. А если на место Макса поставить Лерку? Та же пустота в воображении. Наверное, в семнадцать лет просто рано думать о замужестве.

— Нет, не рано, — возразила Кира, когда Веточка поделилась с ней своими соображениями, — за Макса чем раньше, тем лучше. Пойми, дуреха, такого мужика мигом уведут. Еще удивительно, что он так долго тебя окучивает, малолетку глупую. Ну что, трудно тебе пойти ему навстречу?

— Не трудно. Невозможно.

Веточка поняла, что любую тему подруга будет развивать только в одном направлении, и ей стало грустно. Она мечтала поделиться с Кирой своими планами, посоветоваться, как решить финансовые проблемы, как реагировать на злобные статьи. Но Кирюшка, по всей видимости, зациклилась на бедном Максиме. Ей так хотелось помирить бывших влюбленных, что ни о чем другом она думать не могла. И говорить тоже. При этом она искренне полагала, что делает благородное дело.

Разговор все-таки склеился кое-как. Вспомнили разные соревнования, посплетничали влегкую, помечтали совершенно по-женски о бесконечных гардеробах, машинах, праздной поездке за границу. Но уходила Кира недовольная, бурча, чтобы Веточка непременно съела ее гостинцы и не изводила себя дурацкой диетой. А еще посоветовала почаще встречаться с Максом, хотя бы просто по-дружески.

— Уж если ты готова кинуть такого кадра, то хоть друга в его лице не теряй. Макс ведь очень влиятельный тип, он может тебе и в спорте помочь.

— Ага, станет он помогать! — засомневалась «художница».

— Если правильно себя поведешь, станет. А если дурочку будешь валять, так еще и навредит! Как известно, от любви до ненависти один шаг.

— Ты меня успокоила!

Весь оставшийся вечер Веточка размышляла о словах подруги. Она понимала, что Кира от души стремится ей помочь устроить личную жизнь, считая, что Валера не пара хрупкой, наивной девочке. А вот Максим, по мнению подруги, вполне подходит на роль воспитателя и опекуна. Что-то подозрительно быстро эти двое нашли общий язык, думала Веточка. И было обидно, что давняя дружба не смогла удержать Киру от скоропалительных выводов и действий. Подруга не видела, не замечала, как изменилась Веточка, и все еще считала ее ребенком, не имеющим понятия о суровой правде жизни. Неприятно, когда тебя держат за слабоумную, особенно если это делают близкие люди. С другой стороны (и Веточка себе в этом призналась с некоторым неудовольствием), своеобразная забота Киры все-таки была приятна. Вета почти семнадцать лет прожила с ощущением полной защищенности: родители хоть и не слишком понимали свое чадо, но обеспечивали его домашним уютом и теплом. Утратив связи с семьей, Веточка только первое время наслаждалась независимостью. К тому же, надо отдать должное матери с отцом, они не слишком давили на нее, не очень уж категорично диктовали свои условия. Поэтому особенной радости от своей самостоятельности Веточка не почувствовала, вскоре обнаружив, что тоскует по отцовскому брюзжанию и громкоголосой маминой суетливости, по их безобидным перебранкам, по тихим семейным завтракам. Она любила раньше тихонько закрасться к отцу в кабинет, где он подолгу шуршал своими бумагами, притаиться за его сутулой спиной и внезапно, улучив подходящий момент, издать звериный рык и кинуться к нему на плечи. Отец вскакивал из-за стола, растерянность в его глазах быстро сменялась радостным пониманием, и он позволял Веточке повисеть у него на шее, подрыгать ногами и повизжать. При этом у обоих на лицах было написано истинное блаженство. Ираида Петровна в такие моменты даже немного ревновала, правда, непонятно кого к кому. С мамой Beточка редко решалась устраивать подобные игрища, зная ее слабую психику и почти нетерпимое отношение к разным «телячьим нежностям». Вета редко видела родителей целующимися или хотя бы держащимися за руки. Что ж, зато в доме царили покой и благополучие. Только лишив себя этого, — а девушка вполне отдавала себе отчет, в том, что сама в немалой степени спровоцировала последнюю ссору, — Веточка почувствовала, какой теплотой и заботой одаривали ее родители все эти годы. Все же ей было только семнадцать, многие в этом возрасте рвутся из дома, спеша повзрослеть, но она уже понимала, что слишком несправедливо поступила с родными. Признаться в этом самой себе было трудно, намного труднее, чем повиниться перед родителями, но сделать первого шага она почему-то не могла. Возможно, по большому счету она все еще была ребенком, и где-то глубоко таилась ее неуверенность, страх оказаться отвергнутой и непонятой. Проще было принять опеку Киры, заменить родительское тепло на дружеское. Проще даже выдерживать посещения Максима, солгав самой себе, что это льстит ей как женщине. И все-таки Веточка по временам остро ощущала, что в ее жизни что-то не так. Одна в семнадцать лет, в собственной большой квартире, где уже несколько часов звучит только голос Миронова, пахнет жареной рыбой, которую на ночь глядя все-таки решила приготовить хозяйка. А в темные окна укоризненно косится на нее большая яркая луна.

Неделю Вета старательно занималась, гася в душе навязчивое желание бросить все дела, забиться в угол и просидеть вот так, без движения, всю оставшуюся жизнь. Зеркало стало ее первым врагом и предателем, безжалостно отражая действительность — худющее, ломкое существо с сердитым выражением липа и запавшими глазницами. Откуда-то взялись бесконечные прыщики, чего не наблюдалось даже в период переходного возраста. Запоздалые признаки гормонального созревания, со злостью думала Веточка, разглядывая свою потускневшую кожу. Еще один минус в ее убогом существовании. И ни одного плюса. Она путалась в своих пессимистических размышлениях, пытаясь разложить по полочкам — ни больше, ни меньше — всю жизнь. Юношеский максимализм делал свое дело — Веточка стремилась разобраться во всем сразу. Ей необходимо было понять, почему именно сейчас у нее отняли возможность участвовать в соревнованиях, почему Валера все-таки покинул ее, почему Макс с Кирой продолжают настаивать на своем. И так далее. Возможно, у нее действительно начинался, несколько запоздало, пресловутый подростковый период, славившийся непоследовательностью, капризами и непонятными приступами хандры. Во всяком случае, все признаки были налицо. Любимое дело не радовало, Веточка буквально впихивала себя в спортивный костюм и дубленку, чтобы отправиться на очередную тренировку. Никакой радости при виде Бориса Аркадьевича и ленточек с булавами она не испытывала. Быть может, оттого, что знала — очередные соревнования еще не скоро, а пока ей приходится жить со славой «нечистоплотной спортсменки, употребляющий допинг». Цитата была из одной столичной газеты. Веточка в последнее время вообще перестала читать прессу, ей все казалось, что на следующей странице она снова наткнется на нелестные отзывы о самой себе. Ее бесила собственная трусость, но ничего поделать с этим она не могла. Или не хотела? Скорее всего, не было сил. Даже на привычную утреннюю разминку. Правда, тренировки Веточка посещала исправно, по нескольку часов в день она крутила сальто, работала с мячом, лентами, кувыркалась, делала шпагат. И видела себя со стороны — нелепые, тяжелые движения, в которых нет ни жизни, ни вдохновения, ни порыва. Борис Аркадьевич недовольно хмурился, но от комментариев воздерживался, только изредка давал советы. Несколько раз он пытался затащить Веточку в гости, надеясь, что веселая атмосфера его шумной семейки немного развеет девушку. Веточка не поддавалась уговорам, спеша домой, чтобы зарыться в постель, как мишка в берлогу, и забыться тяжелым сном. Руденко подозревал, что виноват в ее настроении Валерка, этот несносный сердцеед, легко порхающий по жизни, но вскоре понял, что причина глубже и серьезнее. О его племяннике Веточка вспоминала с искренней нежностью и беззаботностью, интересовалась его успехами в столице. Выражение ее лица при этом оставалось спокойным, голос — ровным. Нет, это не любовная лихорадка, думал тренер, снова и снова размышляя о состоянии девушки. Ей просто необходима встряска, обыкновенная эмоциональная подпитка. И вскоре она появилась.

Веточку разбудил не привычно-назойливый звон будильника, а переливчатая трель дверного звонка. Она выскочила в коридор в одних трусиках, но остановилась на полпути, вспомнив многочисленные и всегда внезапные появления Максима, и вернулась в комнату. Накинула халат, зевнула, выругалась. Если этот зануда решился разбудить ее в семь часов утра, она не раздумывая придушит его. Полная негодования и решимости разделаться с назойливым поклонником, Веточка распахнула дверь.

На пороге стояла симпатичная женщина средних лет. На ней было дорогое пальто, под которым угадывались очертания стройной не по летам фигуры, кокетливая шляпка, у ног женщины стоял огромный, пузатый чемодан. Несмотря на раннее утро, лицо гостьи украшал умелый, хоть и немного вызывающий макияж.

— Ба! — только и выдохнула изумленная Веточка.

— Наверное, ты собираешься обнять свою старушку? — полувопросительно произнесла Тамара Ивановна, в ее зеленых, молодых глазах плескалась ласковая насмешка и тщательно скрываемое беспокойство.

— Ты откуда? Надолго? — затарахтела внучка, затаскивая «старушку» в квартиру.

— Если ты в состоянии оценить вес моего чемодана, можешь произвести несложные расчеты и сама понять, надолго ли я собираюсь тебя обременить своим присутствием.

Веточка молча и восхищенно уставилась на Тамару Ивановну. Казалось, эта женщина с годами нисколько не менялась. Фантазия и неуемная энергия били в ней через край, ее авантюризм не раз давал повод для сплетен и пересудов, а манера общения вызывала одновременно уважение и насмешку. В молодости Тома была некрасива, ее и сейчас нельзя было назвать даже симпатичной, но с юных лет она сохранила необыкновенное обаяние, оптимизм и привычку говорить обо всем и сразу в глаза собеседнику. От чего не удержалась и сейчас.

— Выглядишь, как на грани климакса, — сообщила она внучке, — витамины пьешь? Надо просто больше жрать, пардон, кушать. Мясо, овощи, вино пей! Где у тебя ванная? Да, неплохо, неплохо, посиди-ка со мной, пока я принимаю душ.

Веточка послушно принесла табуретку из кухни и уселась, наблюдая, как бабушка без стеснения раздевается и залезает под воду.

— Это кайф! — донеслось вскоре из-за занавески. — Потри-ка мне спинку.

Кожа у Тамары Ивановны была розоватая и свежая. Веточке стало стыдно за свои угри и прыщики по всему телу. Не говоря уже о кислом выражении, не сходящем с ее лица последнее время.

— Ничего, вот сейчас кофейку дербулызним, и все образуется, — словно услышав ее мысли, размечталась бабушка, — там, из сумки, полотенце мне подай. Хорошо-то как!

Уже через минуту они сидели на кухне, глядя друг на друга. Одна — совсем юная, сонная еще, вялая, но готовая к радостным переменам. Другая — проницательная, опытная, стремительно ворвавшаяся в эту замшелую квартиру, где сами стены, казалось, уже истосковались по свежему ветерку.

Веточка выставила на стол все, что нашлось в холодильнике. И в ожидании уставилась на Тамару Ивановну, которая азартно накинулась на еду.

— Ба, ну рассказывай, какими судьбами?

— Как это — какими? Ты же сама меня просила.

— Я?! — Брови Веточки от изумления взметнулись вверх, словно пара быстрых ласточек.

— Ну, — Тамара Ивановна кивнула, с энтузиазмом продолжая жевать, — ты ведь письмо написала.

— Да там ничего такого и не было, — задумчиво отозвалась внучка.

Бабушка бросила на нее лукавый взгляд и снисходительно вздохнула.

— Ничего такого и не надо, еще не хватало, чтобы ты мне все разжевала и в рот положила, — Тамара Ивановна даже нахмурилась от такой перспективы, — нет уж, я сама пока соображаю.

— Да, ты у меня молодец, — восхищенно глядя на бабку, согласилась Веточка.

— Ну а теперь начинай разжевывать, — неожиданно услышала она в ответ, — прямо с того момента, когда вы с Максимом Сергеевичем от меня уехали.

Собравшись с силами, Веточка подчинилась. Она и не предполагала, что так трудно будет передать словами то, что с ней произошло за последние полгода. Конечно, разные кусочки ее жизни стали достоянием общественности благодаря дотошным журналистам, кое-что она сама рассказывала тренеру или Кире. Многое успел узнать о ней и Лерка. Но никому она не доверила все целиком — свои страхи, надежды, мечты, свою обиду и боль, поражения и победы. Да, Вета и сейчас раскрылась не полностью, но впервые она вслух проговаривала многое из того, что последнее время ее угнетало и мучило. История первой любви, которая так банально, так скучно завершилась. Назойливый тип, в котором не осталось ничего от прежнего, любимого, порожденного юной мечтательной душой. Маленькое предательство недоверчивой Киры. Мимолетное счастье с балериком. Учеба, тренировки, больница. Начав рассказывать, Веточка не смогла удержаться от плаксивого, жалобного, а порой просто истеричного тона. Но вскоре она успокоилась и, взглянув на все происходящее со стороны, поняла, что никогда уже не вернется к прежним обидам и самоедству. В конце концов, ничего непоправимого не случилось. Да, ей было плохо и муторно, она по чистой случайности или из-за чьего-то злого умысла потеряла отличный шанс стать чемпионкой, кучу времени и доверие многих людей. Но она еще выйдет на ковер, чтобы показать всему миру совершенство движений и прелесть импровизации. Но, что такое время по сравнению с вечным стремлением ввысь, что такое минуты и дни, когда есть мгновения счастья? А насчет доверия Веточка вполне справедливо решила, что никому и ничего не станет доказывать. Есть люди, которые будут верить ей всегда, только потому, что знают ее, или только потому, что им так нравится. Остальные пусть думают, что хотят.

Веточка говорила, говорила, одновременно взвешивая каждый свой поступок и заново переживая все до мелочей. Да, если бы сейчас представился шанс, она, пожалуй, многое изменила бы и прожила совсем по-другому эти месяцы. Возможно, ей следовало быть внимательнее к Максу, жестче относиться к самой себе. Наверное, стоило больше времени проводить с Кирой, попытаться найти общий язык с родителями, которые просто изнервничались, издергались из-за ее непонятной жизни. Но это была ее жизнь, только ее. Именно поэтому она не жалела сейчас ни о чем. Все, что случилось, что случается или случится еще с Елизаветой Титовой, касается исключительно ее. А кто был так или иначе втянут в орбиту ее жизни, самостоятельно разберется с этим. Вот в чем заключалась справедливость для нынешней Веточки. Каждый борется сам за себя. Каждый исправляет ошибки только в своей тетради. Странно, что она успела так много понять за несколько минут, пока рассказывала бабушке обо всем.

— Ну что ж, а теперь давай-ка прогуляемся, — спокойно предложила Тамара Ивановна, словно ничего не случилось, и в маленькой кухне не отзвучали только что последние аккорды любовной истории.

Веточка согласно кивнула, благодарная бабушке до глубины души. Именно такой слушатель нужен был сейчас девушке, тот, который воздержится от комментариев, от собственной оценки, просто даст выговориться и не станет при этом равнодушно ковырять в носу.

— Ну а как там мадам Титова поживает? — Светским тоном осведомилась бабушка, когда они с Веточкой вышли к замерзшей реке.

— Нормально. У мамы всегда все нормально.

Тамара Ивановна внимательно и строго взглянула на внучку.

— Ты думаешь, что ссора с тобой для нее ничего не значит?

Веточка промолчала, делая вид, что любуется солнечными бликами на тонкой корочке льда.

— Стало быть, и для тебя разрыв с матерью пустячное дело, — грустно констатировала бабушка, не дождавшись ответа.

— Совсем нет, — нехотя призналась Вета, — но я же тебе рассказывала, что произошло. Они буквально выгнали меня.

— Ты сама-то веришь в это?

Вета пожала плечами, задумчиво глядя вдаль. Она понимала, что Тамара Ивановна неспроста затеяла этот разговор. Между мамой и бабушкой тоже были разногласия, которые до сих пор мешали им нормально общаться. Видимо, бабушка ужасно боялась, что с Веточкой случится то же самое.

— Я обязательно помирюсь с ней, — пообещала девушка, — сейчас я просто не готова.

— Ладно, оставим это, — решила Тамара Ивановна, — займемся лучше чем-нибудь более приятным, чем выяснение отношений в нашем сумасшедшем семействе.

И, не сговариваясь, они свернули в сторону города.

Тамара Ивановна поймала частника, чтобы доехать до рынка, и всю дорогу убеждала шофера, совсем юного, смущенного ее болтовней парня, что Веточке просто необходимы новое пальто и шляпка, а также ботинки, сумочка, теплые колготки и хорошая косметика, в связи, с чем денег на проезд совсем не остается, и придется молодому человеку временно заняться благотворительностью в виде бесплатного извоза двух изнывающих по покупкам гражданок. Корчась от хохота, Веточка вылезла из такси, которого и след простыл сразу после того, как вышла и бабушка.

— Так и не заплатила? — уточнила внучка.

— Вот еще, — фыркнула бабуля, — пусть скажет спасибо, что с него денег не взяла. Много чести возить в этаком драндулете самую лучшую бабушку на свете. Честное слово, надо было потребовать с него несколько тугриков за моральный ущерб.

Подмигнув смеющейся внучке, Тамара Ивановна смело двинулась к воротам рынка.

Следующие два часа Веточка чувствовала себя так, словно присутствовала на съемках программы «Аншлаг» или «Вокруг смеха». Тамара Ивановна, не уставая торговаться, объегоривала хитрых продавцов, вдоволь потешалась над наивными покупателями и одновременно умудрялась строить глазки всем мужчинам вокруг, не исключая вопящих младенцев и степенных пенсионеров с угрожающего вида клюшками. Не слушая Веточку, которая первые полчаса еще пыталась отговорить бабушку от покупок, боевая женщина прокладывала себе дорогу к самому дорогому и качественному товару, сбивала цену до смешного, выпивала кофе из стаканчика продавца, стреляла сигарету и неумолимо двигалась вперед. Вете оставалось загибаться от смеха и примеривать обновки.

— Итак, половина дела сделана, — торжественно объявила бабушка, когда обе стали похожи на обвешанных поклажей верблюдов.

— Половина? — ахнула Веточка.

— За мной, дитя мое, — не реагируя на возражения внучки, приказала «старушка».

Они вышли к стоянке такси, свалили груду вещей на заднее сиденье «жигуленка» того несчастного, что согласился им помочь, и снова вернулись в гущу событий. Сапоги, кофточки, джинсы, купальники, лосины — у Веточки пестрело в глазах, но она чувствовала себя на удивление бодро. Когда, наконец, бабушка решила остановиться и вернуться к «Жигулям», Вета даже пожалела. Она только вошла во вкус и подумала, что иметь в бабушках такую особу не просто полезно, а весело и замечательно.

Вечером, умиротворенно наблюдая, как Тамара Ивановна напевает возле плиты, девушка почувствовала, что на глаза наворачиваются счастливые слезы. Оказывается, давно никто не заботился о ней просто так, чтобы сделать ей приятное. В ответ от нее всегда чего-то ждали — откровений, поцелуя, полной отдачи на тренировках. Веточка тихонько рассмеялась над собственными слезами. Боже, она, оказывается, знает сотни определений слову «счастье», хотя еще недавно мучилась над этим. Счастье — это думать о том, что однажды можно помириться с мамой и запрыгнуть к отцу на плечи еще до того, как он постареет. Счастье — это смотреть на бабушку, когда она готовит у тебя на кухне свои фирменные плюшки. Счастье — это знать, что есть силы. Счастье — это не знать своих слабостей. Счастье — это сегодняшний вечер, если смутно помнишь вчерашнее утро и лениво думаешь о завтрашнем дне. Такое оно было, девичье счастье. И не надо, не надо мне поцелуев, объятий, цветов и завтраков в постель, думала Веточка. Как всякий счастливый человек, она обманывалась. Но эта ложь была ей сейчас необходима. Веточке нужен был перекур, тайм-аут, когда можно расслабиться и все забыть. И она с готовностью окунулась в ту бесшабашную, радостную, суматошную жизнь, которую предложила ей самая лучшая бабушка на свете.

— Я же вам чего сказал! Вы, вообще, русский язык можете понимать? — теряя человеческий облик и проглатывая слова, ругался Борис Аркадьевич.

Зеленые молодые глаза недоуменно и доброжелательно смотрели ему в лицо, сладко подкрашенные губы старались не рассмеяться. Ветиной бабушке нравилось доводить тренера до нервного истощения.

— Я ведь просил, — уже стонал Руденко, — я ведь умолял. Веточка, детонька, уведи свою родственницу из зала, иначе придется вызывать милицию.

Милицией Борис Аркадьевич грозил впервые, до этого еще не доходило. В первый день, когда Тамара Ивановна появилась в тренировочном зале, Руденко довольно мило, но в силу привычки громко и вызывающе с ней поболтал. Быстро распрощался и был ужасно расстроен, вскоре обнаружив бабушку своей подопечной на ковре. Женщина самозабвенно тянула шпагат. Руденко вежливо предложил ей заняться этим в другом месте, даже готов был порекомендовать ей знакомую по шейпингу. Тамара Ивановна категорически отказалась. Еще полчаса ушло на препирательства. Тренер вышел из себя окончательно, когда Веточка расхохоталась, наблюдая, как бабушка невинно хлопает глазами, делая вид, что внимательно слушает Бориса Аркадьевича, а на самом деле плетет за спиной из ленточек чемпионки косичку. Зрелище, достойное многомиллионной аудитории. Не прочувствовав юмора, тренер побежал за охраной. Надо ли говорить, что, когда в зал явились бритоголовые мальчики, бабушка исчезла. Веточка, сдерживая смех, отрицала какую-либо причастность и за спиной у тренера показывала ребятам, что Руденко не в себе. Видимо, проявилось влияние проказницы-бабки. Мало-помалу Борис Аркадьевич успокоился, охрана удалилась. Тренировка продолжалась полным ходом, Руденко для пущей эффективности даже попросил у Веточки прощения за грубость в обращении со старшими. Веточка обиделась. Но не за грубость, а за «старшую».

— Да моя Тома моложе вас на двадцать лет! — заявила она запальчиво.

Старик поспешил согласиться, лишь бы больше никогда не сталкиваться с этой молодкой. Однако его надеждам не суждено было сбыться, ибо Тамара Ивановна вскоре опять появилась в спортзале, неожиданно, как черт из табакерки.

— Что вы здесь делаете? — заорал Руденко, заприметив ее в дальнем углу.

— Занимаюсь, — скромно призналась бабушка, отбегая в сторону от этого мужлана.

Спортсмены, присутствующие при этом, с запоздалым интересом принялись выяснять у Веточки, что это за женщина, за которой бегает по кругу известный тренер художественной гимнастики.

— Во время тренировки посторонним находиться в зале нельзя, — четко сформулировал свои претензии Руденко, когда сил на продолжение кросса не осталось.

— Я не посторонняя, я бабушка, — гордо заявила Тамара Ивановна, надувая пузырь из жевательной резинки.

— Ладно, — сдался тренер, — оставайтесь, но чтобы это был первый и последний раз.

Бабушка сделала невинные глаза и рванула к скамейке запасных наблюдать за процессом.

С тех пор не было ни одного дня, чтобы Руденко, встречая Тамару Ивановну на тренировках, не кричал, путая слова, и не топал ногами. Охрана несколько раз поднималась в зал, потом ей это надоело. Бабушка исчезала, а свидетели молчали, ожидая продолжения схватки. Тренировки превратились в цирк, Руденко — в обиженного клоуна. Бабушка развлекалась на полную катушку, пока тренер не упомянул милицию.

— Ну и чем вам помогут доблестные представители охраны правопорядка? — хорохорясь, поинтересовалась она из-за Веточкиного плеча.

— Ничем. Я просто приглашу их засвидетельствовать факт убийства.

— Чьего? — пискнула Вета, сдерживая смех.

— Вот этой… этой… этой твоей подружки, которая выдает себя за бабушку, между тем как является просто-напросто сбежавшей душевнобольной. Признайся-ка, Веточка, где ты откопала это чудовище?

Тамара Ивановна храбро вышла из-за внучкиной спины и ровным голосом произнесла:

— А за чудовище ответишь!

— Ох, напугала! — отступая назад, смело сообщил Борис Аркадьевич.

Так бабушка и тренер незаметно перешли на «ты». Потом совершили пару ставших уже ритуальными кружочков вокруг зала под аплодисменты тренирующихся спортсменов и хохот Веточки. Потом отдышались и вышли прогуляться. Как и ожидала Вета, вернулись они не скоро, но зато верными друзьями. Разногласия были забыты, версия о родстве с Елизаветой полностью принята, возрастные критерии больше не обсуждались, как и присутствие Тамары Ивановны на тренировках.

Вечером Руденко пригласил нового друга и Вету на семейный ужин. И вскоре Тамара Ивановна стала самым желанным гостем в «сумасшедшем доме»: так Борис Аркадьевич называл свою семью.

Тамара Ивановна открыла дверь и остолбенела. В руках своих самых ярых поклонников она не видела такого букета. Огромное количество роз разных оттенков. Влажные, ослепительно прекрасные, они секунду стояли у нее перед глазами. Потом ароматное облако отплыло, и вместо него появилась задорная веснушчатая мордашка.

— Елизавета Титова здесь проживает? — звонко поинтересовался мальчишка.

— Проходи-ка, — втянула его в прихожую бдительная бабушка, — это ей от кого?

— Ничего не знаю, никого не видел, — весело отговорился посыльный, — мне бы Елизавету Титову…

Веточка в одной майке выскочила в коридор, ойкнула, исчезла в комнате, и пока одевалась там, Тамара Ивановна устроила мальчугану допрос с пристрастием. Выяснилось только одно: курносый весельчак умел держать язык за зубами. Тамара Ивановна продолжала обрабатывать его уже на кухне, то и дело подливая чай и подкладывая пирожные. Вета стояла в дверях и умильно щурилась.

— Чего ты радуешься? — зашипела вдруг бабушка. — Ты понимаешь, что это серьезно?

— Прям, — отмахнулась Веточка, — подумаешь, Максим потратил всю зарплату на веник.

— Никакого чувства красоты! — всплеснула ухо ценными ручками Тамара Ивановна. — Ты хоть знаешь, где в вашем городе можно найти такие сорта роз?

— Где? — неожиданно заинтересовался мальчишка.

— Не знаю, — грустно призналась бабушка, — думала, ты скажешь.

— Не-а, я не скажу, — снова развеселился он, уминая пирожные.

— Вот, еще и парнишку купил, ты видишь? Представь, сколько сил и времени потратил.

— Ну и что? — не поняла Веточка. — У Макса полно времени, видимо, больше нечем заняться.

— Мужчина, который идет на такие жертвы ради женщины, ни перед чем не остановится, — торжественно изрекла Тамара Ивановна, — ты уверена, что хочешь принять этот букет?

— Конечно, не хочу! — возмутилась Вета. — Я же тебе рассказывала…

— Просто уточнила. Мальчик, забирай этот веник и неси владельцу. Передай, что барышня не намерена принимать от него что бы то ни было!

— Чего?! — удивился курносый, сползая со стула. — Не берете, что ли?

Обе дамы отрицательно покачали головами. Но мальчишке было приказано оставить букет во что бы то ни стало, иначе гонорар за доставку не выплачивался. Поэтому шустрый пройдоха выскользнул из кухни, выбежал в прихожую и был таков. Букет между тем тихо-мирно остался лежать на кухонном столе.

— В мусоропровод! — решительно скомандовала Тамара Ивановна.

Веточка поежилась: такую красоту — в мусоропровод?!

Она в растерянности посмотрела на бабушку.

— Даже не думай! Представь, что он возомнит, узнав, что ты оставила цветы. Скажи спасибо, что этот нахал перестал каждый день тебе надоедать со своими визитами. Исключительно благодаря моей находчивости!

Вернее было бы сказать — бесцеремонности, подумала Веточка, но промолчала. Бабушка действительно очень ей помогла, отвадив Максима от дома. Но тот все же продолжал надеяться, доказательство чему хотя бы сегодняшний букет.

— Бабуль, как, по-твоему, он узнает? Мальчишка все равно доложит, что букет остался у нас на кухне, независимо от того, выкинем мы его сейчас или расставим в вазы.

— Разговорчики! — неуверенно воскликнула Тамара Ивановна и присела на краешек стула с крайне задумчивым выражением лица. — Ну, все, — вздохнула она минут через пять.

— Что? — обеспокоилась Веточка.

— У Ларисы завтра день рождения. Отнесем-ка ей эту прелесть, и все будут довольны. Как ты считаешь?

Веточка восторженно захлопала в ладоши, сама она, конечно, успела забыть, что жена Бориса Аркадьевича завтра празднует юбилей и что они с бабушкой тоже приглашены.

Букет до завтрашнего дня оставили на кухне в ведре, которое обычно использовали под тесто для бабушкиных лепешек. Всю ночь Веточке снились кошмары с присутствием Макса, голос его звучал так навязчиво и отчетливо, что казалось, его хозяин где-то очень близко.

«Хорошо, что это был всего лишь сон», — подумала Веточка за завтраком.

…Тамара Ивановна звонко щелкнула пузырем от жевательной резинки и задумчиво обвела взглядом собравшихся.

— Веди себя прилично, — ни на что, не рассчитывая, попросил Руденко.

— Она просто разряжает обстановку, — вступилась за подругу Лариса Евгеньевна, — мы все слишком напряжены.

Веточка только вздохнула, зато Кира выскочила из-за стола с явным намерением толкнуть речь в защиту ополоумевшего Макса.

— Он же просто влюблен, — оправдывала его девушка, — его можно только пожалеть…

— Ну конечно, — пропела Тамара Ивановна, усаживая Киру обратно и занимая освободившееся место оратора посреди кухни, — он влюблен, а люди здесь при чем? Лара всю ночь не спала из-за этой дурацкой кассеты!

Кира покраснела так, будто это не Максим, а она подсунула в шикарный букет роз портативный приемник с кассетой, где голос бывшего хореографа вещал о любви и уговаривал Веточку сдаться ему на милость. Бедная Лариса Евгеньевна после бурного веселья за праздничным столом не сразу сообразила, откуда доносятся ночные признания, и долго не могла заснуть. Растревоженный Руденко сначала тоже не понимал, в чем дело, потом привел несколько версий, включая приземление инопланетной тарелки прямо на кухне известного тренера по художественной гимнастике. В конце концов, супруги выползли на голос и остолбенели. На кухне, где еще сохранились следы банкета и благоухали букеты разной величины и значимости, собралось все большое семейство Руденко. Словно загипнотизированные, малыши и взрослые замерли перед огромной вазой, откуда лилась вдохновенная речь Максима Сергеевича.

— А если бы наша впечатлительная Веточка такого наслушалась? — едко поинтересовалась Тамара Ивановна.

Кира недоверчиво покосилась на подругу, словно оценивая степень ее внушаемости.

— По-моему, вы просто преувеличиваете значение этой шутки, — фыркнула Кира, — подумаешь, влюбленный Ромео исполнил серенаду.

— Ни фига себе серенада! — присвистнул Борис Аркадьевич. — Да там ни одного приличного слова не прозвучало, хочешь сказать, он исполнял свои опусы на маломазийском наречии?

— Как? — заинтересовалась бабушка.

— Да подождите вы, — вклинилась жена тренера, — все дело сейчас в том, чтобы каким-то образом обезопасить Веточку от этого психа.

— Ничего он не псих, — снова вступилась за Максима Кира, — человек просто страдает от неразделенной любви.

Лариса Евгеньевна задумчиво потерла переносицу.

— Ну погоди, — произнесла она, — сегодня он, страдая, записывает на кассету свои порнографические фантазии, а завтра начнет воплощать их в жизнь.

— Во-во, так рождаются сексуальные маньяки, — поддержал супругу Борис Аркадьевич.

Веточка тем временем молча бродила по кухне и хмурилась. Ей было глубоко безразлично странное поведение Макса, правда, обидно, что этот тип испортил сон тренеру и его семье. Но за это еще никого не изолировали от общества.

— Ему пора в сумасшедший дом, — словно услышав ее мысли, заявила Тамара Ивановна, — иначе мы еще все наплачемся.

— Это ты-то наплачешься? — усмехнулся Руденко. — По-моему, наоборот, стоит в качестве сильной артиллерии использовать против Макса твои штучки.

Красиво выщипанные брови бабушки выгнулись в притворном недоумении.

— Штучки?!

— Да ладно вам, — влезла Кира, — просто не стоит обращать внимания на бедного парня. Вот и все.

— Да уж, — согласилась главная героиня эротических фантазий хореографа, — много чести.

Все смолкли, задумавшись.

— Ну что, тогда на тренировку? — предложил Руденко воспитаннице.

Кира поинтересовалась, где будет проходить следующий турнир. Все, кроме Веточки, дружно выдохнули, когда тренер басовито пропел: «Ин Парис, Парис». Никто из присутствующих еще ни разу не бывал в этом городе, который, как утверждают, стоит мессы.

— Я поеду с тобой, ты обещал взять меня на соревнования еще в наш медовый месяц! — причитала Лариса Евгеньевна.

Тамара Ивановна со свойственным ей энтузиазмом принялась подсчитывать содержимое своего кошелька, дабы убедиться, что сможет приобрести билет хотя бы до Парижа, обратно можно добраться и автостопом.

Кира обморочно закатывала глаза. Подруга попыталась привести ее в чувство, но девушка тотчас вцепилась в нее мертвой хваткой и закричала:

— Я придумала, придумала! Я буду твоим личным' врачом, возьмите меня с собой!

Веточка спрятала смешок в ладонях, Борис Аркадьевич, не удержавшись, захохотал. Оба не ожидали, что их очередная поездка вызовет столько ажиотажа. «Увидеть Париж и умереть!» Женщины скандировали хором что-то наподобие этого заявления. Гимнастка и тренер тихо умирали от смеха.

— Ну что вам стоит? Мне даже платить не надо, зато твой престиж, Веточка, сразу подскочит. Прикинь, личный доктор!

— Кирюшка, ну что ты, в самом деле!

— Я серьезно. Ну, пожалуйста!

Руденко и Веточка переглянулись. Кира, почувствовав слабинку, еще убедительнее запричитала, выискивая все новые и новые аргументы в пользу своей поездки вместе с подругой.

— Может, правда возьмем ее? — неуверенно произнес Борис Аркадьевич. — Во всяком случае, не будет никаких эксцессов с отравлениями. Ты же проследишь за питанием Веты?

Кира в ответ бросилась его обнимать.

— И за питанием, и за воспитанием, за чем угодно, — всхлипывая от счастья, бормотала Кира.

Веточка, умиляясь, смотрела на эти объятия. Тамара Ивановна и жена Бориса Аркадьевича готовы были лопнуть от зависти.

— Ну, будет, будет тебе. — Тренер похлопал Киру по плечу и мягко отстранился. — Давай-ка завтра приходи на тренировку, тогда и поговорим обо всем спокойно.

— Нет уж! — встрепенулась Тамара Ивановна. — Разговаривайте при свидетелях, может, и для нас какая лазейка откроется. Я, между прочим, могу поехать в качестве опекуна.

— Ба, — перебила Веточка, — какой опекун? Мне восемнадцать в сентябре исполнилось.

— А для меня ты всегда останешься пятилетней крошкой. — Тамара Ивановна аккуратно промокнула платочком увлажнившиеся от воспоминаний глаза. — Я просто обязана поехать с тобой, деточка моя.

— Все! — не выдержал Руденко. — Кончайте этот цирк, я с вами, бабами, с ума сойду.

— Уже, — тихо констатировала Лариса Евгеньевна.

— Я сказал, хватит? Все хором поедем!

— Как? — недоверчиво хихикнула Кира, глядя, как у Веточки от удивления вытягивается лицо.

— Все присутствующие под мою личную ответственность отправляются в Париж под Новый год. На соревнования по художественной гимнастике. Никаких русских елок, Дедов Морозов и водки. Только Эйфелева башня, психопатки чертовы!

Сформулировав это скоропостижное решение, Руденко выдохся окончательно и смолк, с умирающим видом покачиваясь на стуле. Веточка протянула ему стакан воды, чувствуя, что от тишины, воцарившейся на кухне, у нее сейчас лопнут барабанные перепонки.

— Вы не рады, что ли? — осторожно уточнила она у женщин.

— Я надеюсь, все расходы по нашему содержанию возьмет на себя любезный Борис Аркадьевич? — светски осведомилась Тамара Ивановна.

Тренер закашлялся, но быстро кивнул.

…Наверное, это были самые счастливые дни в жизни Елизаветы Титовой. Парижские каникулы, не иначе. Руденко, поднапрягшись, выбил у спортивного комитета средства и на личного врача гимнастки, и на специальное сопровождение в лице Тамары Ивановны. Жена тренера тоже поехала, но уже на личные средства семьи Руденко. Так или иначе, все собрались в двадцатых числах в столице Франции. До соревнований оставалось несколько дней, и Веточка впервые смогла отдохнуть за границей. Дружной толпой они гуляли по Елисейским Полям, поднимались на все три уровня Эйфелевой башни, счастливо щурили глаза на великолепную иллюминацию города влюбленных. Для гимнастки, которая видела многие города мира только из окон гостиничного номера, прогулки по Парижу стали сказкой, обыкновенным чудом. Для юной девушки, которая в глубине души мечтала о настоящей любви, которая так много уже пережила, но так редко улыбалась, неделя перед соревнованиями показалась сплошным праздником, фейерверком ощущений и красок. Правда, она не забывала тренироваться, чтобы быть в форме перед турниром, и… на одной из таких тренировок здорово растянула ногу. Этот неприятный инцидент всем немного испортил настроение, бабушка даже собиралась отказаться от похода по магазинам, но вовремя подоспела Кирина помощь.

— Как личный доктор со всей ответственностью заявляю, что ничего страшного не случилось, — констатировал «врач», накладывая пострадавшей лечебную повязку.

Тамара Ивановна быстро успокоилась и вместе с супругой Руденко ускакала по магазинам. Зато тренеру пришлось взять такси и везти девушек в больницу.

— В любом случае ей надо отлежаться, — ворчал Борис Аркадьевич по дороге, а Веточка кляла себя последними словами за то, что не сдержалась и закричала от боли при неловком падении на ковер.

— Завтра будешь как новенькая, — пообещала Кира, прежде чем убежать на свидание с массажистом из сборной Финляндии. Веточка действительно на следующее утро почти не чувствовала боли и неудобства. Опухоль спала, даже тренер остался доволен видом поврежденной ноги.

— Честно говоря, я напугался, — признался он, когда вся компания собралась в крошечном кафе на Монмартре, — думал, опять все отменяется.

— Ты всегда был пессимистом, — заметила Лариса Евгеньевна.

— Дело не в этом, — заступилась за тренера Веточка, — ведь последнее время только и происходят какие-то неприятности. Тут поневоле станешь ожидать худшего.

Не переставая уписывать круассаны, Тамара Ивановна заявила, что с нее довольно этих мрачных разговоров, и предложила устроить еще одну вылазку по магазинам. Руденко закатил глаза, остальные понимающе закивали. Что ни говори, мужчине не дано прочувствовать всей женской любви к покупкам. Но Борис Аркадьевич, как добрый Дед Мороз, выделил средства на покупки и даже пожелал своим спутницам удачи.

Вечером, навьюченные пакетами и сумками, дамы собрались в номере Руденко. Пока тренер попивал вино в баре, его комнату превратили в примерочную и подиум одновременно. Ничего не подозревающей Борис Аркадьевич поднялся в свой номер около полуночи, ему не терпелось лечь в кровать и сладко заснуть. Но не тут-то было! Его встретило нечто визжащее и пестрое, впоследствии оказавшееся Кирой, которая пыталась влезть в платье, размера на два меньше ее собственного. Девушка заперлась в ванной, а очумевший Руденко тем временем рассматривал остальных. Супругу он не сразу узнал в шляпе со страусиными перьями и розово-зеленом балахоне. Рядом с ней толклась какая-то рыжая девушка, одетая в смелую мини-юбку, ботфорты и обтягивающую майку. При ближайшем рассмотрении девушка оказалась Тамарой Ивановной, и тренер окончательно потерял контроль над собой.

— Все! Прекратить балаган! Всем раздеться! — заорал он дурным голосом, но когда Веточка, кружившаяся перед зеркалом в длинном платье с оборочками, послушно стала его с себя стягивать, Руденко упал в кресло и уже оттуда приказал. — Раздеваться у себя в номерах! Все свободны.

Лариса Евгеньевна на правах жены позволила себе хихикнуть. Из ванной выскочила, прикрываясь полотенцем, Кира. Бабушка Веты прошла к выходу, покачивая бедрами, как профессиональная путана. А сама гимнастка, путаясь в рюшечках и воланчиках, оказалась в коридоре последней.

— Спокойной ночи, девочки, — выглянула из номера Лариса.

— Спать, я сказал! — тут же донесся голос Руденко, и дверь захлопнулась.

— И чего мы сразу к нам не пошли? — задумчиво проговорила Кира, открывая номер, который она делила с Тамарой Ивановной.

Они заказали в номер зеленого чая с круассанами и фрукты. Через десять минут в дверь постучались, но вместо горничной появилась хитрая мордочка Ларисы.

— Не ждали?

За легким ужином после полуночи женщины продолжали примерку, Веточка первая взмолилась о пощаде и ускользнула к себе. Однако поспать ей не удалось.

— Это я, — скрипнула дверь, когда гимнастка уже лежала в кровати. Кира тихонько прокралась и уселась у нее в ногах. — Не могу заснуть. Может, поболтаем? Как в старые добрые времена…

Веточка готова была выругаться, но вдруг подумала, что подруге должно быть одиноко после того, как массажист-финн нашел себе новую пассию. И вообще, девушки давно не оставались наедине, не делились друг с другом своими «девичьими» секретами.

Вета покорно включила ночник.

— Закурим? — обрадовалась Кира.

— Давай. — Попыхивая сигареткой, Вета уселась в кровати. — Ну, рассказывай.

— Нет, сначала ты. И давай не будем сегодня о мужиках. Расскажи мне о своем номере. Тамара Ивановна, хоть и была на тренировках, толком ничего не может описать.

Веточке стало приятно, что подруга интересуется ее новой композицией до такой степени, что даже выпытывала подробности у бабушки.

— Тома просто боится сглазить. Это ведь она с виду такая смелая, без комплексов. А на самом деде ужасно суеверная.

— По-моему, тебе с ней здорово повезло, — завистливо заметила Кира, которая своих бабушек знала только по фотографиям, — Томочка отличная подруга. Я даже ревную тебя к ней. Ты, наверное, ей все доверяешь, да?

— Нет, конечно, не все, но многое. Не могла же я, например, рассказать ей о своих бурных ночах с Валеркой. А тебе рассказала…

— Лучше бы не рассказывала, — тихонько буркнула Кира и вдавила бычок в пепельницу, — ладно, так что там у тебя за композиция?

Кира устроилась поудобнее и закурила еще одну сигарету, не обращая внимания на укоризненные взгляды подруги.

— Ну, смотри, — начала гимнастка, — я придумала такую историю…

Прошло несколько дней с начала соревнований, Вета набрала отличное количество очков, но решительный бой предстоял сегодня.

Она выступала с мячом, и ее ловкие пальцы сумели вдохнуть в этот маленький круглый предмет столько жизни, что зал благоговейно замирал.

Как всегда, она не различала ни одного лица — зрители сливались в единое целое, — но было слышно дыхание каждого, и взгляды, устремленные на гимнастку, таили столько интереса и ожидания, что она чувствовала их кожей.

Ее азарт, ее чувственная пластика, казалось, околдовали само пространство и время. Воздух искрился вокруг. А мяч все играл, играл в руках «художницы», домогаясь ее, словно настырный любовник. Он льнул к ней ласковым котенком, взмывал над ней ястребом и обрушивался, будто неизбежная страшная кара. Сбавился ритм, и мяч снова стал податливым и мягким. Вот он бегло коснулся каждого уголка ее тела, вот легко заскользил по ковру, влекомый неведомой силой. И та же сила — могучая, юная — подбросила его вверх. Раз, другой, десятый.

Каждый взлет подразумевает падение…

Но только не здесь, не сейчас, когда очередное возвращение мяча в руки гимнастки зал встречает таким восторженным выдохом, словно это долгожданное свидание влюбленных.

Нет, эти падения не выглядели поражением, наоборот. Казалось, гимнастка ловит мяч не ради игры, не ради баллов и не потому, что так была задумана комбинация. С каждым разом она все нежнее и крепче обнимала его, опутывала, завораживала, словно и не могла иначе, словно жизнь без него была лишена всякого смысла. Но в движения музыки вплетались тоскливые, вымученные аккорды, и гимнастка снова расставалась с мячом, ловко и бережно подбрасывая его вверх.

Густая, тяжелая тишина обрушилась на нее, когда отзвучали последние ноты. Это было достойной наградой, это было признанием и пониманием. Они, те люди, чьих лиц Веточка не разглядела, разделили ее печаль, ее сомнения, ее счастье. Как могла, она рассказала им историю любви. Ее первой любви, так нелепо и горько оборвавшейся. Композиция Веточки получилась более совершенной, более справедливой, чем жизнь. Гимнастка поведала залу о той любви, которая нс знает сомнений и недомолвок. Когда любящее сердце, страдая и мучаясь, все же не опускается до ревности и шантажа, когда у обоих остается право выбора, когда любовь, заполняя все пространство вокруг и внутри, не лишает тебя свободы.

Взлетай, словно мяч, подброшенный рукой судьбы’

Вернись и снова взлетай!

Веточка не видела взорвавшийся аплодисментами зал, она убежала, не выдержав напряжения. К тому же, как только она закончила выступление, поврежденная на тренировках нога дала о себе знать. Реальность возвращалась быстро и жестко.

Борис Аркадьевич настиг девушку у входа в раздевалку.

— Бедная моя, — он прижал к себе ее потное, трясущееся от усталости тело, — ты молодец, молодец!

Она промолчала, но вымучила для тренера персональную улыбку. Силы стремительно покидали ее.

— Сейчас, сейчас, — заторопился Руденко, — надо остыть, перекусить. Осталось еще чуть-чуть.

— Да, конечно. — Она присела на лавочку, вытянула ноги.

Полностью так быстро не расслабиться, но все-таки Веточка уже начинала нормально соображать и сумела взять себя в руки. На смену эйфории пришла обычная усталость. Ясное понимание того, что победа на этом этапе еще ничего не решает. Однако никогда еще Вета не ощущала так отчетливо своей силы, и что было для нее совершенно новым, так это полное безразличие к оценкам судей. Сам процесс так увлек ее, что результат уже не имел значения. Хотя такой подход был совсем непрофессиональным, и Веточка со своим опытом должна была это понимать.

— Кажется, я влюбилась в твой мяч, — вдруг раздался голос Киры, которая совершенно бесшумно появилась в раздевалке.

Руденко как-то странно посмотрел на нее и, ни слова не говоря, вышел. Видимо, он решил, что подруга лучше сумеет поддержать Веточку.

— Ну, поздравляю. — Кира уселась рядом и потрепала гимнастку по плечу, пытаясь заглянуть ей в глаза.

— Рано, — ответила та, бездумно уставившись в пол.

Помолчав, Кира жалобно произнесла:

— Эту историю ты мне не рассказывала…

— Я ее на ходу сочинила, — призналась Вета.

И это была правда. Выступление с мячом она почти полностью сымпровизировала. Кира восхищенно разглядывала гимнастку.

— Здорово получилось. — Она заботливо коснулась Ветиной ноги. — Наверное, разболелась?

— Есть немного, — неохотно согласилась та.

Подруга порылась в сумочке и с важным видом извлекла оттуда аптечку.

— Давай-ка, я тебя полечу, моя прелесть, — защебетала она, суетясь вокруг Веточки, — глядишь, обо мне потом в газетах тоже писать начнут. Мол, врачевала не абы где, не абы когда, а в самом Париже звезду мирового спорта.

Веточка поддержала игру.

— Ну да, напечатают твой портрет в полный рост, а рядом меня на операционном столе.

— До этого, думаю, не дойдет, — усмехнулась «сестра милосердия», — резать и штопать меня не научили. Наше дело маленькое — перевязка.

И она склонилась над поврежденной лодыжкой.

— Ага, больной, не дышите. — Кира достала тюбик с финалгоном, согревающей мазью, эластичный бинт. Быстро и ловко наложила аккуратную повязку.

— Ты же в гольфах будешь, да? — на всякий случай уточнила Кира, хотя прекрасно знала каждую мелочь в следующей композиции Веты.

Веточка кивнула, вполне разделяя беспокойство подруги по поводу ее внешнего вида. Но повязка действительно получилась почти незаметной, а под гольфом ее уж точно не будет видно. Эстетический аспект был соблюден.

— Соку принести? — предложила Кира.

— Давай. — Веточка встала, разминая ногу. — Может, и я с тобой схожу, мне это полезно.

— Не надо, сиди.

Только Кира скрылась в дверях, как появился Руденко. Вид у него был озадаченный и серьезный.

— Ты как себя чувствуешь?

— Хорошо, — улыбнулась Веточка и покачала поврежденной ногой, — почти не болит.

— А не тошнит?

Вета недоуменно дернула бровями. В раздевалку забежали несколько девушек-гимнасток, и Борис Аркадьевич вынужден был выйти, не объясняя своего странного вопроса. Вета поскакала за ним.

— В чем дело-то? Почему меня должно тошнить?

— Ты сейчас ела что-нибудь? — резко развернулся Руденко.

— Нет, собираюсь сока выпить с крекером. Кира пошла за ним.

Руденко схватил ее за руку и поволок по коридору, не обращая внимания на попытки воспитанницы объясниться. Наконец они оказались в баре, и Вета смогла освободиться от цепких рук тренера.

— Может быть, вы скажете, что происходит? — возмутилась она.

Борис Аркадьевич присел за столик и устало вздохнул:

— А ничего не происходит. Тебе надо поесть. Серьезно.

Веточка изумленно наблюдала, как тренер заказывает молочный коктейль, фрукты, салат с крабами. И напоследок — куриную ножку с зеленым горошком.

— Это мне, не обольщайся, — буркнул он сердито, когда принесли мясо.

— Ну и на здоровье, — с обиженным видом протянула Веточка, уминая салат, — только зачем надо было так сюда нестись? Боялись, что курочка остынет?

— Мм… — тренер, блаженно закатывая глаза, не отрывался от хрустящей корочки.

— А поподробнее? — ухмыльнулась гимнастка. — Вы что, переволновались до такой степени, что перестали соображать? Почему мы не стали ждать Киру? Почему не пошли в буфет, а сидим в этом темном баре, словно скрываемся от кого-то? Что случилось?

Руденко промокнул салфеткой подбородок и укоризненно покачал головой.

— Ну и короткая же у тебя память, Лизавета! Мадрид забыла, да? Все может повториться, неужели ты не понимаешь? Таблетки могут подсыпать куда угодно, — он говорил тихо и спокойно, но глаза выдавали напряжение, — поэтому лучше отсидеться где-нибудь.

— Борис Аркадьевич, так сегодня последний день соревнований! — Вета залпом допила коктейль и продолжила: — Если бы кто-то действительно хотел меня опорочить, это не стали бы откладывать.

— Не знаю, не знаю. Пока ты по всем показателям впереди, но, чтобы снять тебя с дистанции, много не надо. В конце концов, можно просто пургену подсыпать в сок.

Веточка пожала плечами, словно сомневаясь, что кому-то она настолько мешает. Неужели найдутся люди, способные на такое? Но ведь был же Мадрид, где подобное уже произошло. Или то был просто несчастный случай, невероятное совпадение?

— Я не могу больше бояться, — грустно сказала она, — давайте выйдем на свет, к черту всю эту дурацкую конспирацию.

Борис Аркадьевич поднялся, протянул руку девушке.

— Я рад, что ты настроена по-боевому. Так и знал, что ты взъерепенишься, когда услышишь, что я предлагаю скрыться от опасности.

— Так вы специально? — догадалась Вета, удивленно разглядывая Руденко.

— Конечно, — легко сдался он, но в его голосе девушка все-таки уловила фальшивые нотки. Все понятно, сначала рассказал о своих подозрениях, а теперь испугался, что воспитанница это примет близко к сердцу и завалит последний номер.

— Вот вы где! — снова неожиданно появилась Кира, — я весь спортивный комплекс обыскала.

— Ты перекусить забежала, да? А мы уже уходим. — И Борис Аркадьевич, схватив за руку свою воспитанницу, быстро вывел ее из бара. Гимнастка и слова не успела сказать, только заметила, как удивленно вытягивается Кирино лицо.

Оставалось чуть больше получаса. Веточка начинала нервничать.

— Эй, ты чего кислая? — легонько толкнул ее в бок Борис Аркадьевич. — Смотри, как француженка скачет. Боевая лошадка, да и только.

— А я тогда кто? — улыбнулась Вета. — Что за животное?

— Ты у нас котенок. — Руденко ласково провел рукой по ее черным густым волосам. — У тебя кошачья пластика, кошачья непредсказуемость…

— И молоко я люблю, — хмыкнула девушка.

Тренер видел, что настроение у нее паршивое, но силы еще остались. А значит, она обязательно победит. Возьмет себя в руки и победит.

— Иди переодеваться, — сказал он.

Веточка стояла у выхода на ковер и ждала, когда объявят ее имя. Последний номер с ее любимой змейкой должен был решить все. Эту композицию Вета отработала до мелочей, каждое движение, каждый вздох был продуман. Но сейчас сердце трусливо замирало, вернулись прежние сомнения, прежние страхи. К тому же снова разболелась нога.

Зрители тоже ждали. Она снова чувствовала каждый взгляд, каждую улыбку. Она должна была выйти и победить, и она шагнула вперед.

Тотчас в зал ворвалась бесшабашная, задорная мелодия. Лента закружилась вокруг гимнастки, словно приглашая на танец. И Вета исчезла — на ковре, задорно отстукивая воображаемыми каблучками, заплясала смешливая, дерзкая кокетка. Она напропалую строила глазки и надувала губки, вовсю заигрывая с залом. Она обворожительно шелестела складками юбок в виде одной-единственной ленты. На ковер летели букеты: зрители не могли оторвать от нее глаз. Казалось, пылкие юноши готовы стреляться из-за этой красотки. Но, скромно потупившись, прячась за лентой, как за вуалью, одним взмахом руки она пресекала распри. «Я не буду принадлежать никому!» — звучало в гордых, стремительных движениях.

«Только музыке!»

«Только ветру!» — и лента овевала ее, подобно бризу.

«Только морю!» — и лента волнами окутывала гибкое тело.

«Только солнцу!» — и лента резким жарким лучом вспарывала воздух.

Но кокетка есть кокетка, снова надувались губки, в глазах зажигался огонек. И каждый в зале видел, что сердце красавицы страстно жаждет любви.

«Да, я буду принадлежать только любви!» — пело ее тело, теряясь в сумасшедшем смерче, который поднимала ленточка, вышедшая из повиновения.

«Любви!» — требовала она, в бешеном темпе кружась вдоль тела красавицы.

«Любви!» — вторило ей каждое новое па.

«Любви!» — сливались воедино неуловимые движения ступней, шеи, пальцев.

Музыка становилась настойчивее, нетерпеливее, казалось, сейчас все решится. В последний раз лента взлетела вверх, чтобы рухнуть в объятия девушки, словно очередной поклонник к ногам прелестницы. Но вдруг зал громко застонал — лента упала на ковер, едва коснувшись ловких, маленьких пальчиков кокетливой танцовщицы. А сама недавно бесшабашная, хохочущая красавица замерла на ковре в нелепой, неудобной позе. Пестрый гольф немного сполз с ноги, и зрителям первых рядов стало видно перебинтованную лодыжку.