ФАРРЕЛ БЭЙРД ЗАСТЫЛ на месте, наблюдая за пролетающим над высокими белыми антарктическими пиками самолетом, который быстро приближался с северо-запада. Его металлические крылья красиво мерцали в бледном солнечном свете, а атомные двигатели издавали громкое урчание. «Только бы он и дальше летел этим путем! — подумал Фаррел. — Он ведь может изменить курс в любую минуту…»

Однако этого не произошло. Самолет летел прямо, как будто те, кто управлял им, точно знали, куда они направляются. Он уже был над перевалом, где стоял, задрав голову и глядя вверх, Бэйрд. Высокий и худощавый молодой человек болезненно напрягся, провожая удаляющейся самолет взглядом. В темном, плотно облегающем костюме и матерчатом шлеме он начал слегка потеть. «Должно быть, это просто совпадение, — пришла ему в голову новая мысль. — Это будет повторяться снова и снова, они так и будут пролетать мимо».

Бэйрд и раньше много раз видел, как над ним проносятся самолеты. Так было всегда, все двадцать лет его жизни здесь. Суровую, покрытую льдом пустыню внутренней Антарктиды даже сейчас, в XXI веке, люди посещали почти так же редко, как и когда-либо в прошлом. Над ее мертвенно-белыми хребтами летали воздушные лайнеры из стран южного полушария или, время от времени, самолеты помощи и снабжения для прибрежных метеостанций, но в центральной части материка они никогда не приземлялись.

Когда Фаррел был еще ребенком, он часто втайне мечтал, чтобы они сели в этих местах. Он никогда не видел других земель, не видел городов, из которых прилетали лайнеры, и они, вместе с космическими кораблями, воспламеняли его воображение. Космических ракет он и вовсе ни разу не видел по-настоящему, видел только оставленные ими исчезающие полосы огня и слышал прокатывающиеся по небу раскаты грома, когда они взлетали из космопортов далеко на севере. А на самолеты можно было посмотреть, когда они летели над ним, быстро скрываясь из виду, и гадать, кто сидел в них и куда эти люди направлялись. А они всегда уносились вдаль и каждый раз оставляли мальчика одного в белом безмолвии.

Но этот самолет вел себя иначе. Он летел низко и, казалось, начал снижаться… Он направлялся прямо к той части соседнего хребта, где стоял хитро спрятанный дом — дом Фаррела и его отца. Да, в этом больше не было никаких сомнений! Самолет резко повернул и пронесся между двумя покрытыми льдом вершинами, возвышавшимися в начале их родной долины, по-прежнему снижаясь.

— Они нашли нас! — воскликнул Бэйрд. — А папа там один…

Он отбросил молоток, которым отбивал образцы руды со скалы, и кинулся бежать вверх по длинному снежному склону к гребню, за которым находился его дом. Юноша мчался изо всех сил, длинными прыжками. Воздух был разреженным и студенистым, но дышалось ему на бегу легко. Ни холод, ни усталость не беспокоили его долгое время, даже во время бега. Фаррел гордился своей силой и выносливостью, своей твердостью, подобной скале, которую воспитала в нем суровая Антарктика. И все же он не знал, насколько превосходит в силе других людей, потому что не был знаком ни с кем, кроме своего отца. А Джон Бэйрд седел, старел и с каждым годом становился немного слабее, так что сравнение с ним ничего не значило.

Мысль об отце подстегнула младшего Бэйрда. Все страхи, накопившиеся в нем за двадцать лет, разом нахлынули на молодого человека. Это были страхи его отца, но отец внедрял их в разум сына с первых лет жизни ребенка, и они прочно там обосновались.

— Почему мы не можем уйти из этих снегов и льдов и пойти посмотреть на других людей, в другие места? — он помнил, как спросил об этом, когда был шестилетним мальчиком, и помнил ответ Джона Бэйрда:

— Мы не можем, Фаррел. Мы должны остаться здесь, где нас никто не сможет найти. Никто не должен знать, где мы.

— Но почему?

— Ты узнаешь об этом позже.

ФАРРЕЛ НАХОДИЛСЯ НА полпути к вершине длинного склона. Он быстро и уверенно двигался по замерзшей поверхности, проносясь мимо искаженных очертаний, возвышающихся на холме застругов — снежных фигур, вырезанных ветром, которые выстроились на гребне длинными неровными рядами. Его ноги отталкивались от снежного наста с легкостью кошачьих лап, не проламывая корку, так что он ни на мгновение не замедлял свой отчаянный бег. Молодой человек пытался убедить себя, что причин для паники нет, что он ошибся и что самолет мог скрыться из виду за вершинами, вместо того чтобы приземлиться в долине. Но он понимал, он чувствовал, что это не так. Его глаза были зоркими, и он видел, что самолет приземлился, а значит, люди все-таки нашли их, как всегда и боялся Джон Бэйрд.

Кого именно боялся его отец, Фаррел так и не узнал. По мере того, как мальчик рос и узнавал все больше и больше о внешнем мире из книг и видеозаписей — узнавал о городах, толпах людей, космопортах и кораблях, которые летали даже на Марс и Венеру — он все настойчивее добивался от отца ответа на этот вопрос.

— Ты нарушил закон? — спросил он однажды. — Мы из-за этого должны прожить здесь всю свою жизнь?

Джон Бэйрд печально посмотрел на него.

— Я не нарушал закон. Дело не в этом.

— Тогда в чем?

— Послушай, Фаррел. Мы уедем отсюда, когда станет безопасно. Но пока опасность не миновала. Если станет известно, где я, это будет означать смерть.

— Твою?

— Смерть многих, я думаю… — Джон задумался, потом добавил: — Забудь об этом, Фаррел. Еще на год. А потом — мы уедем.

Еще один год? Бэйрд-младший не стал тогда спорить. Но будет ли у них этот год? Тот разговор состоялся всего несколько недель назад, а теперь он был здесь, на вершине хребта, глядел вниз, в знакомую скалистую долину.

И самолет был там. Он стоял на длинном «языке» базальта, в тысяче ярдов от дома. И больше вокруг никого и ничего не было.

Взгляд Фаррела лихорадочно метнулся к дому, и он начал стремительный скользящий спуск в долину по верхнему снежному склону. Никто, кроме него, даже не увидел бы этот дом, настолько искусно тот был вписан в серый скалистый фон. Джон Бэйрд хорошо разбирался в строительстве, и когда много лет назад он прилетел сюда с маленьким сыном на тяжелом квадрокоптере, то сумел разобрать этот аппарат и использовал его для сооружения укрытия и получения энергии.

Продолговатый цементный дом с плоской крышей был серовато-белого цвета, бугристый и шероховатый, а его окна были так искусно замаскированы сверху, что дом казался не более чем огромным валуном, оставшимся на старой морене. Не было вообще ничего, что могло бы выдать его пролетающим над ним летчикам. Из дома никогда не шел дым, потому что тепловая установка реактора делала огонь ненужным, рядом с ним не раскапывался снег и не обрабатывалась почва, потому что все необходимые для жизни растения росли внутри, в гидропонных резервуарах. Никто и никогда не смог бы найти это жилище.

И все же его нашли. Самолет, мягко поблескивавший в лучах бледного солнца, был немым свидетельством этого.

Бэйрд-младший покинул покрытую снегом землю и отчаянно бросился дальше, по нижней, каменной части склона, к дому. В сотне футов от укрытия он остановился.

Вместо двери перед ним зияла широкая дыра, выжженная выстрелом из бластера, а с дверного косяка свисали почерневшие обломки двери. Не было слышно ни звука, не было заметно никакого движения.

Фаррел шагнул вперед — и у него вырвался крик горя и ярости. Он увидел через дыру знакомую комнату и Джона Бэйрда, лежащего на полу с черной, обгоревшей раной в боку.

Над ним склонился мужчина в темном костюме. Услышав крик, он повернулся к Фаррелу — его жесткое, каменное лицо было испуганным и враждебным. Юноша бросился вперед, в выжженный дверной проем.

— Я разберусь с ним, Вейл, — услышал он за спиной еще чей-то голос.

Свистящий удар пришелся младшему Бэйрду по затылку. Он попытался повернуться, но его уже охватывала обжигающая чернота.

Чернота. Боль. И больше ничего.

Затем чувствительность начала понемногу возвращаться, но он продолжал лежать, уткнувшись лицом в холодный пол.

Послышался звук шагов. Тяжелых шагов, которые прошли мимо него, потом, через мгновение, вернулись, а затем снова прошли в ту же сторону.

— Поторопись, — сказал чей-то голос.

ФАРРЕЛА СНОВА ЗАТЯНУЛО в горячую тьму, но на этот раз он смутно пытался бороться с ней, вынырнуть из беспамятства, не поддаться ему. И снова его сознание уцепилось за грань реальности. Он опять услышал шаги — теперь незнакомцы ходили туда-сюда быстрее.

— Здесь все до последнего клочка бумаги, — произнес один из них.

— Я заведу самолет, — ответил второй. — А ты сними предохранитель с реактора. И скорее! Ты же не хочешь оказаться поблизости, когда тут все взлетит на воздух!

Шаги снова ускорились и затихли вдали. Темнота еще раз попыталась утащить Бэйрда в беспамятство, и он опять принялся изо всех сил бороться с ней. Он должен был пошевелиться. Должен был поднять голову, открыть глаза и увидеть людей, которым принадлежали эти голоса.

Но он не мог. Он лишь смутно понимал, что должно сейчас произойти. Очень скоро они с отцом погибнут… Он напрягся, стараясь заставить свои руки и ноги работать, но они оставались неподвижными.

Тем не менее, его ощущения несколько прояснились. Он в последний раз услышал шаги, удаляющиеся из дома, а затем урчащий гул взлетающего самолета. Теперь в доме царила тишина. И смерть. Смерть, которая с каждой минутой накапливалась в реакторе.

Фаррел снова попытался пошевелить руками, и они, наконец, повиновались команде его мозга. Но его пальцы словно одеревенели. Локти дрожали, но он заставил себя принять сидячее положение. А потом открыл глаза и сквозь красное пятно боли увидел лежащего у стены отца. В комнате было очень холодно. Антарктический мороз захватил ее.

Пошатываясь, молодой человек поднялся на ноги. Его слабеющий мозг был сосредоточен на одной мысли. Реактор. Он снят с предохранителя. И это означало очень скорое уничтожение всего вокруг, если только…

Фаррел, как пьяный, прошел по дому к реакторной, машинально отметив по пути, что в комнатах царил хаос. В них все перевернули вверх дном, пока он лежал без сознания. Каждая книга, каждый клочок бумаги с записями, написанными от руки или распечатанными, были изъяты. Только бумаги, ничего больше.

Бэйрд-младший ворвался в комнату, где находился маленький, заключенный в бетон атомный реактор — единственная вещь, благодаря которой их жизнь здесь, в полярном холоде, вообще была возможна. Одного взгляда на него было достаточно.

Основные стержни управления были полностью выдернуты, погнуты и сломаны. Циферблаты показывали, что уровень нейтронного излучения уже сильно вырос и подходил к красной черте. Стрелки ползли к ней все быстрее.

Бэйрд прикинул, что у него есть всего несколько минут, прежде чем растущее излучение станет слишком сильным для защитного экрана. Еще через минут пять-шесть температура в реакторе должна была подняться до десяти тысяч градусов, что привело бы к смертельному взрыву. И остановить запущенный реактор было уже невозможно. Теперь это была бомба замедленного действия, отсчитывающая секунды до гибели.

Фаррел развернулся и нетвердой походкой побежал через дом обратно. В голове у него прояснилось, и с каждым неуклюжим шагом он планировал, что будет сейчас делать.

На ходу он схватил одеяла и пластиковую фляжку с гранулами пищевого концентрата, которая отправилась в карман его полевого костюма. Одеялами же он поспешно обернул обмякшее тело Джона Бэйрда.

Минуты превращались в секунды, а отчаянная настойчивость вернула часть той твердой силы, которой Фаррел так гордился. Он поднялся на ноги, придерживая хрупкое тело отца, и, пошатываясь, вышел в открытую дверь.

КАМНИ, ЛЕЖАЩИЕ НА ДНЕ долины, раскачивались у него перед глазами, когда он бежал, времени выбирать дорогу не было. Единственным шансом для них с отцом было обогнуть поворот в узкой долине до того, как реактор взорвется. Поскользнуться, упасть означало бы покончить с этой надеждой. Но теперь силы быстрее возвращались к Фаррелу, его телу и его ногам. Вскоре он уже бежал так быстро, как только мог.

Поворот в долине, каменная стена, которая была единственным возможным щитом от надвигающейся смерти, приближалась. Глубоко дыша и пошатываясь, юноша завернул за эту стену. Еще несколько шагов — и между ним и домом оказались сотни ярдов гранита. Только тогда он опустил свою завернутую в одеяло ношу на землю.

Бледный солнечный свет Антарктики внезапно затмила в сотни раз более яркая белая вспышка. А мгновение спустя по снежной пустыне промчалась волна обжигающего жара. Реактор разрушился. Это был даже не взрыв — он просто расплавился от огромной температуры и радиации. Фаррел склонился над отцом. Юноша никогда раньше не видел тень смерти, но теперь, глядя в глаза Джона Бэйрда, в его бледное лицо, он понял, что видит именно ее.

— Просто лежи тихо, — сказал молодой человек. — Мы выберемся из этого. Я смогу отнести тебя на береговую станцию и…

Джон с усилием попытался заговорить.

— …тайна… — прошептали его губы и снова сжались в агонии.

Фаррел почувствовал, как его охватывает страшная боль от уверенности в том, что сейчас произойдет. Ничто за двадцать лет одиноких детства и юности не подготовило его к этому. А Джон Бэйрд, глядя на него угасающими глазами, все еще пытался что-то сказать. На этот раз он выговорил имя.

— Шеррифф… — прошептал он. — Шеррифф… Бюро внешних планет… охотился за тайной много лет. Я знал, что он ни за что не отступится. Не позволяй ему узнать, Фаррел. Нельзя…

Молодой Бэйрд слушал его с мучительным осознанием, с трудом разбирая слова. Так вот почему его отец прятался вместе с ним все эти годы? Охраняя тайну — тайну, которой не должны были обладать его враги?

Но какой бы секрет Джон Бэйрд ни прятал от них, теперь он был украден! Дом был опустошен, все бумаги и тщательно спрятанные записи исчезли…

Как Фаррел мог сказать это отцу? Юноша снова посмотрел на мертвенно-серое лицо Джона и понял, что ему уже не придется ничего рассказывать. Он присел на шершавый камень, не сводя глаз с погибшего. Все произошло слишком быстро. Годы одиночества, годы скуки в этой арктической тюрьме, годы раздражения из-за того, что в его жизни ничего никогда не происходило — и вот все внезапно изменилось. Его отец, его дом исчезли. Он был один в ледяном запустении самого жестокого континента на Земле. И он даже не знал, почему это произошло. Все, что он знал — это два имени. То, которое прошептал его отец, и то, которое сам Фаррел услышал в доме как раз перед тем, как на него обрушился удар.

Шеррифф и Вейл. И ничего больше…