— Здравствуйте, мадемуазель Фани, рад Вас видеть! Выдохните для начала. Вы вся запыхались, — Лагунов подставил девушке стул и предложил стакан с горячим чаем.

Фани помотала головой, но на стул присела. И заговорила, переходя на быстрый шепот:

— Это Федор, помощник Василия. Я его узнала — я его видела во … сне.

Чиновник по особым поручениям не смог сдержать улыбку, чем вызвал гнев у прелестной гувернантки:

— Вы мне не верите! Я Вас расскажу, что видела и что бабка Устинья мне рассказала. Посмотрим, как Вы потом будете улыбаться.

Пока Фани пересказывала события вечера и сегодняшнего утра, лицо Лагунова постепенно менялось. Под конец он сделался серьезным.

— Значит, после ареста Василия во дворе крутились люди в форме охранки с завода, — он постучал карандашом по столу.

— Да! И они могли подбросить нож в конюшню. Но самое важное — Федор похитил Онисью и держит ее в лесу.

— Ну это надо еще доказать. А вот про Москвина — это очень интересно. Значит, это правда, что он был увлечен Екатериной?

— Ох, Сильвестр Васильевич! Вы не о том думаете. Нам надо Онисью найти, с Москвиным потом уже разберемся.

— Что значит «разберемся»? — стараясь быть строгим, спросил Лагунов. — Конечно, спасибо Вам за помощь, но дальше я справлюсь без Вас. Тем более, если среди ваших дворовых есть убийца, он может быть опасен. И, пожалуйста, ведите себя тихо и больше никуда не лезьте — я просил Вас порасспрашивать людей, а не подглядывать под окнами. Это не безопасно. Кстати, Вам разве не пора на уроки?

Теперь Фани менялась в лице во время отповеди Лагунова. К концу она опять стала строгой классной дамой. Не спеша поднялась со стула, и, сверкнув глазами, четко разделяя слова, проговорила:

— Я сама буду решать, что и как мне делать. Может быть, у вас в России принято командовать женщинами. У нас во Франции мы сами решаем, как поступать. Онисья — моя подруга. И я сделаю все возможное, чтобы она нашлась.

Фани развернулась и вышла из кабинета, хлопнув дверью. Сильвестр Васильевич изумленно смотрел ей вслед.

— Какова! — пробормотал он.

Затем подошел к шкафу с личными делами служащих на заводе и погрузился в чтение. Прошло несколько часов, пока Лагунов не нашел что-то интересное. Переписав на листок бумаги фамилии, он удовлетворенно вздохнул и поднялся. Кликнул дежурного и потребовал привести в кабинет Василия.

Василий вошел, щурясь на яркий дневной свет, льющийся из окна.

— Ну что, голубчик, твои слова подтвердились, — сказал Лагунов, — ты ни в чем не виноват и свободен.

Василий, опешив, стоял как истукан, не веря услышанному.

— Вот только подругу твою… Вернее, э-э… жену, найти я пока не смог.

— Ваше высокоблагородие, Вы, я… — у арестанта не хватало слов выразить свои мысли. — Я сам найду Ониьсью. Живую или… Нет! Живую! Найду!

— Э не, голубчик. Так не пойдет. Ты мне всех подозреваемых распугаешь. Ты ступай пока в надежное место и сиди там тихо, пока я не скажу. Через мальчишек сообщишь, где тебя искать. В господский дом не суйся. Мне твоя помощь еще понадобится. Я могу на тебя положиться?

Василий молча кивнул.

Когда он вышел из полицейского управления, то пошел не в сторону усадьбы, а к храму. Там закончилась утренняя служба. Достучался до сторожа и попросил его открыть церковь.

— Ты ж убивца, говорят!

— Петрович, ну ты ж меня с детства знаешь! Какой я убийца? Пусти! Мне помолиться за жену мою вашему Богу надо! Он маленького барина спас и мне поможет! Он всесилен! Пусти, миленький, надо мне.

Сторож сопротивлялся недолго. Он действительно знал Василия еще мальчишкой и часто брал его с собой на рыбалку. Поворчав для порядка, открыл огромные дубовые двери. Василий вошел в храм. Обошел весь придел и остановился перед небольшой иконой «Спас нерукотворный». Замер, вглядываясь в бесстрастный лик Господа. Стал что-то говорить вполголоса, неумело крестясь. Он вспоминал все свои обещания, которые давал, когда был в остроге. Потом упал на колени и заплакал, всхлипывая. Мышонок высунул любопытный нос из кармана, но не вылезал. Ждал. Сверху, в солнечном свете из арок, расположенных вокруг центрального купола, плавно кружилось, опускаясь белое перышко, похожее на голубиное: птицы жили под куполом храма, иногда залетая внутрь. Перо упало на пол рядом с Василием, но парень этого не увидел. Господь на иконе еле заметно улыбался.

Через час в участок явился полицмейстер. Его ждала ошеломительная новость. Казанский сыскарь, этот безмозглый лопух, выпустил из-под стражи единственного подозреваемого! Алексей Игнатьевич был вне себя. Он рычал и брызгал слюной на ни в чем не повинного утреннего дежурного. В это время дверь кабинета отворилась, и оттуда выглянуло спокойное лицо Лагунова.

— Доброе утро, Алексей Игнатьевич! — радостно расплылся в улыбке Сильвестр Васильевич, держа в руках подстаканник с душистым чаем.

Алексей Игнатьевич налился краской и свистящим голосом произнес:

— Господин надворный советник, позвольте узнать …а ч-ч-что Вы делаете в моем кабинете?

— Как? Разве не Вы вчера разрешили мне им пользоваться? Ключ мне оставили… Видимо, Вы не выспались и позабыли. Голубчик, — продолжил он с любезной улыбкой, обращаясь к дежурному, который по-прежнему стоял навытяжку, — а принесите-ка господину полицмейстору ваш замечательный чай.

И Лагунов приоткрыл дверь пошире, приглашая полицмейстера в его же собственный кабинет. Тот постарался взять себя в руки, зашел, неловко задев животом советника.

— Позвольте узнать, почему Вы отпустили обвиняемого?

— Обвиняемого? — переспросил Лагунов. — А разве следствие уже завершено? По-моему, обвинение еще не вынесено. У нас есть только подозреваемый. Но, видите ли, у Василия железное алиби. Согласно протоколу, примерное время убийства — с двенадцати утра до шести вечера. На Гербер, в день убийства, Василий все время оставался при хозяевах или был с другими слугами — отвозил-привозил провизию, людей. Ни на миг не отлучался, был у всех на глазах. Как раз в это время у сына господина Чайковского случился приступ горячки. Василий с госпожой Чайковской ездили за доктором. А затем — за иконой в Храм. Когда он мог успеть заехать к своему другу да еще убить его? А затем вернуться в усадьбу и положить окровавленный нож в свой ящик, на котором к тому же нет его отпечатков?

Алексей Игнатьевич язвительно возразил:

— Отпечатки — это ваша собственная выдумка! А то, что в вещах конюха найден нож, которым совершено убийство — это прямая улика! Что Вы на это скажете?

— Что нож могли подбросить.

— Кто?

— Ну хотя бы кто-то из охраны завода, — Лагунов внимательно смотрел на полицмейстера. Тот побледнел. Повисла пауза.

— Кроме того, у Василия не было никаких причин убивать своего товарища. Напротив, он просил того быть свидетелем на их венчании с Онисьей. Про семью Петровых и говорить нечего: их конюх даже и не знал. Так что мотива убийства у Василия нет.

Лицо Алексея Игнатьевича из бледного сделалось багровым. Казалось, он вот-вот взорвется.

— Может, Вы знаете, кто убил? — ехидно спросил он.

— Пока нет, — грустно покачал головой Лагунов. — Но подозреваемые есть.

— И кто же?

— Говорить пока рано. Но от вас у меня нет секретов, мы же вместе работаем. Так ведь?

Игнатьевский судорожно вздохнул. «Не прост, ох как не прост этот Лагунов. Нужно ухо востро держать. А вчера все простачком прикидывался!».

— Вот, хотел с Вами посоветоваться, — продолжил Лагунов. — Мистер Самуэль Пенн вчера обмолвился, что главный инженер Москвин на Гербере сильно напился, пропадал где-то почти час, а потом появился с лицом в крови. Сказал, что кровь пошла носом. А еще накануне он сильно проигрался в карты, а на следующий день после убийства, наоборот, раскидывался деньгами. Хочу отработать эту версию. Как считаете?

— Москвин? — переспросил Игнатьевский. И быстро добавил: — Мне он давно не нравился. Скользкий тип. Крепостных девок портит. В Санкт-Петербург рвется. Такой вполне мог убить. Возможно, он и младенца распотрошил, чтобы власти навредить. А что? …Мог. Разночинец, одним словом.

— Ну и славно. Давайте пока примем за основу эту версию, собирайте улики. А я еще хотел осмотреть место, где нашли убитую Екатерину.

— Так это когда было! Зимой! Там никаких следов не осталось.

— Вот и посмотрю.

Лагунов накинул пальто и вышел, оставив Игнатьевского в полном недоумении.

Фани тем временем добежала до усадьбы, прошла мимо конюшни и, стараясь быть незамеченной, прошмыгнула внутрь. Огляделась — никого. Лошади тянули к ней свои теплые губы, ожидая хлеба или, на худой конец, сена. Фани пробежала мимо них к низкой двери в конце стойла — там была комната, где хранился инвентарь, и которую накануне вечером девушка видела через окно, подглядывая за Федором. Фани осмотрелась. Вот ящик с инструментами, в котором нашли нож. Грабли и лопаты в углу. Хомуты развешаны по стенам, лежак, он же сундук Василия — на нем валялся его кафтан. Другой ящик, поменьше, в углу. Фани подцепила крышку и откинула ее. Внутри хранились личные вещи Федора: выходной наряд, рубашки, шапка, пояс и небольшая берестяная шкатулка. Она оказалась закрыта на замок. Фани покопалась в инструментах, нашла шило. Воткнула его в отверстие замка и нажала посильнее. Замок сломался, а шкатулка открылась. Внутри оказались женские вещи: белый воротничок, гребень и небольшая брошь с эмалью. Девушка узнала брошь. Прикрыла рот рукой, но быстро взяла себя в руки. Спрятала украшение в карман, захлопнула шкатулку, бросила ее в ящик и хотела уже бежать прочь, когда услышала шаги. Фани выглянула за дверь и увидела Федора, который неспешно шел в сторону комнатушки. Девушка, стараясь не шуметь, скинула на пол кафтан Василия, схватила со стола шило, подняла крышку большого сундука и забралась внутрь, прикрывшись тряпьем. Сквозь замочную скважину ей было видно, как Федор вошел в помещение, скинул рубаху, залез в свой ящик и замер, разглядев, что шкатулка лежит не на своем месте. Он достал из карманов портков ключик, попытался ее открыть. Вздрогнул, увидев сломанный замок. Прозрачные глаза Федора сощурились. Он присел и стал похож на шакала: губы сжались в две неровные линии, подбородок затрясся. Конюх повел длинным носом, принюхиваясь. Фани лежала ни жива, ни мертва. Запах потной одежды бил ее в нос и щекотал ноздри. Фани громко чихнула. Федор огляделся и увидел кафтан, скинутый Фани на пол. Мужчин подскочил к сундуку, распахнул его и откинул тряпки. Увидев француженку, от изумления оторопел. Этих секунд хватило, чтобы Фани резво выскочила из сундука. Она выставила вперед шило.

— Не подходи! — закричала она. — Где Онисья? Что ты сделал с ней, гад?

Федор поменялся в лице. Его лицо скукожилось, черты обострились, и он стал похож на шакала:

— Ты следила за мной! Сама виновата! Я не хотел, но теперь мне придется ее убить. Она могла быть счастлива со мной. Она любит меня, а не Василия. Только меня. И всегда будет моей. Это ты, ты во всем виновата!

Федор брызгал слюной, голос его перешел на фальцет. Он прыгнул к Фани и с силой сжал ее руку. Та отпустила шило. Федор размахнулся и ударил девушку кулаком по голове. Фани упала без сознания.

Когда она очнулась, ее руки и ноги были связаны веревкой. Голова гудела. Фани что есть сил крикнула, но издала только мычание — ее рот был заткнут тряпкой. Она крутилась на полу, пытаясь ослабить веревки. Извивающейся, раскрасневшейся, с разметавшейся юбкой и кляпом во рту — такой ее увидел Лагунов, отворяя дверь в комнату.

— Только не говорите мне, что Вы так отдыхаете! Дорогая Фани, я же попросил Вас ни во что не вмешиваться! Как хорошо, что какая-то бабка мне подсказала, что Вы зашли сюда.

Пока Лагунов развязывал Фани, она скороговоркой говорила по-французски:

— Сильвестр Васильевич, у меня в кармане брошка Онисьи. Я нашла ее в вещах Федора. Он ворвался и скрутил меня. Онисья у него, он признался. И грозился убить ее. Бегите к Устинье — она наверняка видела, куда он пошел. Я дальше сама, спасибо.

Фани оправила платье. Чиновник, не дожидаясь, пока девушка оправится, выскочил наружу, где его ждала взволнованная травница — та самая бабка, которая сообщила, куда пошла Фани.

— Туда, туда он побег. В лес.

— Устинья, а где Федора-то в лесу искать, как думаете?

— Там тропка есть, она прямо к охотничьему домику ведет. Там сейчас никого — не сезон. Думаю, туда побег. Я его аккурат рядом видела, когда траву собирала. Но Вам одному нельзя, не справитесь. Да и темнеет. А что, если он в зверя превратится?

— Вы правы, подмога мне понадобиться. Пошлите Мишку за Василием, он в церкви. Пусть передаст, что я велел бежать к охотничьему домику. А потом помогите нашей Фани, она, как минимум, нуждается в осмотре.

Сильвестр Васильевич вынул из кобуры пистолет и бегом бросился к лесу по дорожке, ведущей через огороды. Через пятнадцать минут в просвете деревьев он заметил фигуру. Перестал торопиться и стал двигаться за стволами деревьев, стараясь быть незаметным. Так крался по лесу еще час, позволяя Федору уйти вперед. Тропинка пересекла глухую чащу и неожиданно вывела к охотничьему домику, с наглухо заколоченными окнами. Сюда не добирались даже неутомимые ягодницы: далеко, да и опасно — все кабанами изрыто.

Федор поставил корзину на землю, достал ключ, болтающийся на веревке под рубахой, открыл навесной замок и вошел внутрь, оставив дверь открытой. Сильвестр Васильевич поднял руку с пистолетом и шагнул следом за ним.

В сумраке он увидел девушку, привязанную к столбу посреди избы. Кляп торчал из рта. Девушка была без сознания. Никого рядом не оказалось. Лагунов отпрыгнул в сторону от распахнутой двери. И вовремя. Потому что оттуда на него с рыком напало существо, выглядевший, как волк: светящиеся в темноте глаза, оскал желтых острых зубов. Лагунов не успел нажать на курок — полузверь-получеловек выбил из его рук пистолет. Лагунов размахнулся, не понимая куда бьет. Раздалось повизгивание. Затем его прожгла острая боль — чьи-то зубы вцепились в его шею. Лагунов понял, что еще немного, и сонная артерия будет перегрызена. Он ударил под дых. Но удар получился слабый. Однако существо осело, словно его огрели молотом, и свалилось на бок. Позади стоял Василий, потирая руку, которой только что со всей молодецкой силы завалил оборотня. Лагунов нагнулся рассмотреть напавшего: Федора била дрожь, острое его лицо разгладилось.

Василий увидел, наконец, Онисью и бросился к ней:

— Милая, милая, что с тобой? Что он с тобой сделал?

— Пить, — прошептала Онисья, не открывая глаз.

Василий вытряхнул содержимое корзины на пол. Нашел стеклянную бутыль с водой и приложил к губам девушки. Она принялась жадно, захлебываясь, пить.

Сильвестр Васильевич тем временем связал веревкой, которой была примотана к столбу горничная, Федора и вытащил его наружу, подальше от Василия — чтобы тот не убил его.

* * *

Утром следующего дня Лагунов Сильвестр Васильевич, выбритый, в чистом дорожном костюме, с саквояжем в руках, готовый к отъезду, отчитывался перед Ильей Петровичем Чайковским. Шея его была повязана шелковым платком, из нагрудного кармана выглядывали кончики пальцев черных шелковых перчаток.

Разговор проходил в приемной дома, при плотно закрытых дверях. Дежурному казаку на входе было велено никого не пускать.

Сильвестр Васильевич сидел перед Ильей Петровичем, стол которого был завален книгами, и говорил:

— Итак, вначале я изучил материалы трех дел и не увидел явных мотивов преступлений. Убийства могли быть как ритуального (Илья Петрович поморщился), так и бытового характера. Непонятно также, один ли человек все их совершил? Если предположить, что убийства были ритуальные — логично было бы предположить, что убийца — кто-то из удмуртских жрецов. Но они все рыжеволосые, как и полагается по их традициям. А у убитой старухи в руке была зажата прядь черных волос. Значит, должен быть сообщник. Но кто?

Версия полицмейстера о том, что все убийства в целях жертвоприношений совершил ваш конюх, рассыпалась сразу же: глупо после убийства возвращать улику в свои вещи, а тем более, если это окровавленный нож. Я уже не говорю о том, что доктор установил время смерти иконописца с полудня до шести вечера. А в это время Василий находился с вами беспрерывно. Как и в день приезда наследника престола, когда загадочно были убиты младенец и старуха. Мне показалось странной такая э-э-э… непрозорливость полицмейстера, — аккуратно подбирал слова Лагунов, — но что к чему я понял много позже. Чтобы нарисовать себе полную картину, я расспрашивал людей о происшествиях последних дней. И вот что выяснил.

Лагунов раскрыл блокнот и принялся зачитывать вслух:

«Андрей-иконописец — не имел врагов. Был пожалован деньгами. Но их не обнаружили, когда осматривали дом».

«Василий — с детства дружил с иконописцем. В день двух убийств был при господском доме. Пользуется популярностью среди дворни. Женат на Онисье».

— Женат? — удивился Чайковский.

— Да-с. По удмуртской традиции парень, проведший ночь со своей невестой в неделю в пукон-корка, считается ее мужем. Меня, кстати, удивила запись в протоколе допроса Онисьи лично господином полицмейстером, где она наговаривает на мужа. Неправдоподобно, учитывая их близкие отношения. Василий, кстати, думал обвенчаться с Онисьей. А в свидетели звал иконописца Андрея.

Теперь факты о частом госте Вашего дома Москвине Алексее Степановиче: по мнению многих, любитель женщин, не гнушается интимными связями с крепостными. Убитой девке Екатерине обещал деньги, ежели ходить к нему станет. Играет в карты. Проиграл двести рублей. Большие деньги! А на следующий день, аккурат после Гербера, расплачивался в ресторане за всю компанию. В день убийства иконописца был на пикнике, но исчезал с поля зрения, затем появился опять, лицо и руки измазаны в крови. Сказал, кровь пошла носом от жары. А при обыске дома у иконописца, кстати, не обнаружили пятьдесят рублей, которые он получил от наследника в дар.

— Вы хотите сказать, что Москвин — убийца? — спросил ошарашенный подполковник.

— Я так думал. До тех пор, пока не выяснил, что у Алексея Степановича есть покровительница. Дама в возрасте и при том небедная. Она и выручила его деньгами. А англичанин подтвердил, что у Москвина действительно пошла кровь носом, когда тот спал в стогу сена.

— Гора с плеч! — воскликнул Чайковский. — Не томите уже, кто же убийца?

— Я изучил записи, — словно не замечая вопроса, продолжил Лагунов. — Согласно протоколу, семья убитого младенца и старухи — удмурты, брат жены — пьяница, который ненавидел своего свояка и в безумии мог совершить страшное преступление. Его сын Федор, кстати, служит помощником Вашего конюха. И вот здесь начинается интересное. Федор — безобидный недалекий парень, буквально боготворит своего начальника. Его замечали переодевающимся в одежду Василия и подглядывающим за Онисьей. Одна беда, от восхищения до зависти и преступления один шаг. И этот шаг был совершен, когда Василия рядом с Онисьей не было. Он выкрал девушку сразу после того, как та посетила полицейский участок, где имела неприятную беседу с господином полицмейстером.

На выходе Федор ее подкараулил и предложил проводить до дома, а по дороге оглушил девушку и отнес в лес, где неделю продержал прикованной к столбу в охотничьей избушке. Если бы не сообразительность и бесстрашие мадемуазель Фани, мы все еще искали бы пропавшую горничную. Смелая женщина выяснила, что Федор хранит у себя безделушки Онисьи. Она страшно рисковала, но, поверьте, я настоятельно просил мадемуазель Дюрбах не лезть в расследование. Ну дальше Вы знаете: Федор привел меня к дому, где держал похищенную им горничную. После того как доктор Тучемский осмотрел его, я смог его допросить. Он признался в убийстве бабки и младенца.

Илья Петрович ахнул.

— Можно было бы говорить о ритуальном убийстве, — продолжил Лагунов, — если бы не одно «но»… Оно было совершено из-за страсти. Федор сообщил, что хотел приворожить Онисью. С этой целью он ходил к местной ворожее, которая славится приворотами и заговорами. Я допросил колдунью. Она не отпиралась и призналась, что, видя безрассудное состояние юноши, решила воспользоваться ситуацией и исполнить приношение, которое последний раз совершалось сорок лет назад: попросила раздобыть человеческое сердце. Вот тогда убогий и решился на убийство младенца. Выбрал семью, с которой его семейство было в неладах. Однако Федору не повезло: старуха, на которую оставили младенца, оказалась неробкого десятка — защищаясь, успела вырвать прядь волос убийцы.

Напоить Онисью приворотным зельем Федор не успел — Василия арестовали по подозрению в убийстве иконописца, и девушка перестала забегать на конюшню.

Итак, мы выяснили мотивы этого преступления: зависть и страсть. Но вот иконописца-то ему зачем убивать? Да и Андрей — не старуха, он бы дал отпор болезненному Федору.

Еще мне не давали покоя люди, которые крутились накануне ареста Василия во дворе Вашего дома. О них рассказала бабка Устинья, кладезь информации обо всем, что происходит в усадьбе. Служащим заводской охраны делать в вашей усадьбе было нечего. Я покопался в архивах. И вот что обнаружил. Среди дел, которые вел господин Игнатьевский, мне встретилось одно, в котором двух охранников с завода вначале обвинили в воровстве, а затем отпустили, признав невиновными. Странно, если исходить из предположения, что Алексей Игнатьевич — человек сурового нрава. А на следующий день после убийства иконописца этих двоих из охраны повысили, причем одного сразу сделали начальником охраны. При том, что особых успехов за ним не водилось. Удивительно, не правда ли? Я вспомнил, что видел одного из охранки в полицейском участке. Он как раз уходил от господина полицмейстера. И прихрамывал на одну ногу. А бабка Устинья отметила, что один из человечков, которые топтались во дворе дома в тот день, когда в конюшне был найден окровавленный нож, хромал. Странное совпадение, Вы не находите?

— Час от часу не легче! Вы хотите сказать, — пораженно воскликнул Илья Петрович, — что это они подбросили нож?

— Картина складывается именно такая. К тому же я использовал в работе новый метод — снятие отпечатков пальцев. И обнаружил, что на ноже есть достаточно четкие следы, но ни один из них не принадлежит Василию. Вот смотрите!

Надворный советник нацепил на руки перчатки и достал из шкатулки, поставленной на край стола, картонки с синими отпечатками пальцев Василия и тех, что он перерисовал с ножа. Лагунов вынул из ящичка лупу и передал заинтересовавшемуся Чайковскому:

— Ознакомьтесь! Ни один из участков рисунка пальцев вашего конюха не совпадает с отпечатками на ноже.

Пока Петр Ильич изучал картонки, советник достал две другие и положил рядом.

— А это — отпечатки пальцев Федора и некоего Вахрушева, помощника начальника охраны. Того самого хромого, которого видела бабка Устинья и которого я задержал. Я обвел совпадающие участки. Из отпечатков Федора на ноже осталась часть отпечатка большого пальца, испачканного кровью. А вот отпечатки Вахрушева сохранились на ноже хорошо — он случайно испачкал руку в краске в доме иконописца, а затем уже вынул нож.

— Удивительно! — воскликнул подполковник, разглядывая новые картонки. — Это невероятно!

— Да-с! Это доказывает, что нож когда-то был у Федора, а затем — у Вахрушева.

— Другими словами, это Вахрушев подкинул нож конюху? Но зачем?

Лагунов, выдерживая паузу, собрал картонки, сложил их в шкатулку, снял перчатки и только после этого продолжил:

— Господин полицмейстер был неравнодушен к Вашей горничной, которую Вы не позволили ему выкупить. Плюс под его ногами Василий мешался, без году неделя муж девушки. У полицмейстера есть верные люди, которые ходят в его должниках. И висят нераскрытые убийства. Могу предположить, что господин Игнатьевский мог воспользоваться преступлениями, как поводом раскрыть громкое ритуальное дело, заодно убрав соперника со своего пути и получив повышение.

Илья Петрович взволнованно прошелся взад и вперед по кабинету.

— То есть, Вы предполагаете, что Игнатьевский — организатор убийств?

— Последнего. И технически не он убийца, убили его охранники. Но по его научению. Помощник полицмейстера подтвердил, что накануне убийства он вызывал их к себе. Пока Игнатьевский допрашивал Федора, я опросил охранников. Поднажал на них, сообщив, что все знаю. Описал предполагаемые события, и они во всем сознались. Игнатьевский шантажировал их старым делом о воровстве с завода. Тогда им светила смертная казнь, он их спас. И сейчас призвал к ответной услуге. Что им оставалось делать? Бежать или согласиться. Они выбрали второе.

Чайковский забегал по кабинету, взволновано теребя волосы на голове:

— Этого мне не хватает! Нельзя, чтобы наверху думали, что у нас чиновники — убийцы…

Лагунов спокойно убрал шкатулку в дорожный саквояж и тихонько зевнул, прикрыв мягкой ладошкой рот.

— Я предполагал подобную реакцию. Могу Вас успокоить: отпечатки пальцев — метод не научный и уликой не является. Пока, по крайней мере. И у меня еще одна новость: конюх Федор после пристрастного допроса Игнатьевского сегодня ночью взял на себя убийство блаженного.

Градоначальник и следователь молчали, глядя друг на друга.

Затем Илья Петрович сказал:

— Я попрошу господина Игнатьевского подать досрочное прошение об отставке. А Вас прошу не разглашать свои… предположения.

— Хорошо, — легко согласился Лагунов. — Для меня важно, что преступление раскрыто. А наказание руководящих чинов… Что ж, страна у нас такая, — с сокрушением сказал он.

— А что про сенную девушку Екатерину? — немного успокоившись и присев за стол, спросил Чайковский.

— Здесь все просто. Ей не повезло. Беглый каторжник позарился на ее тулуп — дело было зимой, в мороз… А затем убил девушку, чтобы она его не выдала.

— А как Вы узнали это?

— Я прогулялся до места страшной находки вчера, обследовал его. И нашел убийцу.

— Вы арестовали беглого?

— То, что от него осталось. Он убил девушку и спрятался в дупле дерева поблизости, где уснул, как оказалось — вечным сном. Там я нашел, вернее, его останки, завернутые в тулуп Екатерины.

— Сильвестр Васильевич, Вы — гений! Я очень рад Вашему приезду. Отпишу наверх самые положительные отзывы. Вы не только талантливейший сыщик, но и настоящий дипломат. Я в восхищении, сколько вы сделали за три дня.

— Илья Петрович! Вы преувеличиваете мои заслуги. Это просто везение. Ну и еще помощь вашей замечательной гувернантки. Если бы не она, мы могли потерять Онисью. Смелая женщина. Берегите ее.

— Обязательно, — пожал руку надворному советнику Илья Петрович. — Чем я могу отблагодарить Вас?

— Могли бы Вы распорядиться насчет моего отъезда? Мне нужен быстрый и надежный экипаж. Меня ждут обратно: новое дело — у жены губернатора во время бала украли кольцо с бриллиантом, подарок ко дню свадьбы.

— Конечно! Самые быстрые лошади и самая удобная карета. Василий лично домчит вас.

Лагунов щелкнул каблуками и вышел из кабинета. В коридоре его ждала, нетерпеливо постукивая каблучками, Фани. При виде Сильвестра Васильевича она сердито заговорила:

— Вы — негодник! Мы вместе вели расследование! А Вы даже не заглянули ко мне, ничего не рассказали!

— Здравствуйте, дорогая мадемуазель Дюрбах. Если бы я знал, что Вы сердитесь, я бы зашел вначале к Вам. Подполковник Чайковский смог бы и подождать. Чтобы Вы не злились (хотя, когда вы злитесь, Вы очаровательны вдвойне), давайте вместе выпьем чая, и я все-все Вам расскажу?

Фани сверкнула глазами, но пошла вперед, увлекая Лагунова за собой. Через коридор прошли в столовую, а оттуда — в сад, где на большом круглом столе под тенью липы всегда дымился пузатый самовар. Фани заварила душистый сбор и разлила по кружкам кипяток.

— Я слушаю Ваши оправдания.

Лагунов коротко пересказал Фани почти все, что пятью минутами раньше рассказывал Илье Петровичу.

— Так что моя работа окончена, я уложился в отведенные мне три дня и возвращаюсь в Казань.

Фани выслушала новости, очаровательно морща нос.

— Федор признался в убийстве Андрея-иконописца?

— Так он сказал господину Игнатьевскому.

— А какой у него был мотив?

Сильвестр Васильевич подумал про себя: «Ей бы в сыске работать», — а вслух ответил:

— Зависть.

— А-а-а, — разочаровано протянула девушка, внимательно вглядываясь в Лагунова, словно впервые видела его.

Сильвестр Васильевич отвел глаза и сказал:

— Милая Фани, если Вам нужна будет помощь или работа, напишите мне. Вот мой адрес, — он протянул девушке карточку. — Надеюсь, еще увидимся. Мне бы, по крайней мере, этого хотелось, — Лагунов почувствовал, что привязался к бойкой француженке. — На сердце даже стало грустно от предстоящего расставания, однако, все хорошее, даже моя встреча с Вами, подходит к концу, и мне нужно ехать. Дела-с. Позвольте откланяться.

Лагунов встал, поклонился, как будто онемевшей, девушке и двинулся к экипажу, где его ожидал Василий.

Впечатление о Воткинске у Лагунова сложилось неплохое: люди хорошие, открытые. Конечно, есть недостатки: самоуправство, самодурство помещиков, бедность горнозаводских. Но все это имеется и в других городах. А вот дружелюбность населения и умелое управление начальника Камско-Воткинского округа его порадовало. Успехи Ильи Петровича были налицо: завод развивался, город рос, люди богатели. Если удастся одолеть коррупцию, то… Но здесь Сильвестр Васильевич перестал развивать свою мысль, так как исходные данные были для России безнадежны.

Василий довез Лагунова до Ижевска, где у того была встреча по делу о пропавшем кольце. Еще раз горячо поблагодарил и сразу же отправился в обратный путь — к жене.

Через две недели после отъезда сыщика врач Тучемский выписал Онисью. Василий на радостях побежал к Илье Петровичу просить разрешения жениться. Илья Петрович не только согласился, но и по совету супруги решил дать молодой паре вольную. В приданое выделили сруб. Надо ли говорить, что радости парня не было конца. Новость о вольной и о будущей свадьбе облетела город. К Илье Петровичу и раньше относились с уважением, а теперь стали считать благодетелем и защитником.

Василий остался на конюшне, но уже в качестве вольнонаемного.

Прошло несколько лет. После спуска на воду первых кораблей, собранных на Воткинском заводе, произошло долгожданное повышение Ильи Петровича по службе. Его пригласили вернуться в Санкт-Петербург. Дети подросли: Николя хотели отдать в гимназию, а родившемуся в Воткинске Петеньке искали преподавателя по музыке. Фани музыку хоть и любила, но предметом, заслуживающим изучения, ее не считала. Француженка решила, что настала пора завершить свою карьеру гувернантки в этой замечательной семье. Однажды ночью Фани Дюрбах, взяв свой нехитрый скарб, села на извозчика и тайком от детей, боясь их расстроить и сама не желая болезненного расставания, покинула гостеприимный дом Чайковских.