На письмо Горного начальника Камско-Воткинского округа с просьбой прислать в город специалиста, который мог бы помочь в расследовании, из Казани в город был направлен самый опытный и расторопный чиновник для особых поручений — надворный советник Лагунов Сильвестр Васильевич. В свои сорок пять лет он раскрыл около трех десятков преступлений, владел методом дедукции, увлекался оптикой. По его чертежам один умелец-очкоправ создал прибор, который позволял видеть даже ночью.

Был Лагунов плотен, не высок и не мал, лицом и манерами приятен, обходителен, даже мил. Но при всей внешней мягкости Сильвестр Васильевич считался настоящим профессионалом: внимательно слушал, видел то, что не замечали другие, прекрасно разбирался в психологии преступников. И, самое главное, умел войти в доверие к кому угодно.

Чиновник для особых поручений прибыл в Воткинск рано утром и сразу же попросил извозчика доставить его в горнозаводское полицейское управление. Не позавтракав, прямо в дорожной одежде, шарфе и с небольшим саквояжем он прошел в кабинет к полицмейстеру. Вежливо постучал по двери, чтобы обозначить свое присутствие. Приоткрыл ее, заглянул — и вошел внутрь, сияя улыбкой.

— Здравствуйте, господин подполковник! Здравствуйте, уважаемый Алексей Игнатьевич! Можно вас так называть? Как же я рад видеть вас! Похвально, когда такое рвение в службе: еще рабочий день не начался, а вы уже на месте. Ох, я же забыл представиться. Чиновник для особых поручений сыскного приказа Казанской губернии, надворный советник, направлен для изучения обстоятельств дел об убийствах. Говорят, у вас в городе народ тревожится по этому поводу. А я рад! Бесконечно рад поработать с вами!

— Приветствую вас, господин надворный советник! Очень-очень рад. А позвольте Ваши бумаги посмотреть?

— Ой, забыл-с, забыл-с! Вот, — Лагунов протянул потрепанные бумаги, — милости прошу.

«Простак», — вынес свой вердикт Игнатьевский. — «С таким можно договориться». Он с важным видом внимательно изучил документы и только после этого указал прибывшему на стол в углу:

— Меня предупредили о вашем приезде! Мы подготовились. Поставили для Вас отдельный стол в моем кабинете. Материалы по делу лежат здесь. Можете ознакомиться. Подчиненные в полном Вашем распоряжении. Не хотите вначале отдохнуть? Дорога-то нелегкая, поди, была? Весь день тряслись?

Сильвестр Васильевич снял дорожную накидку и, бережно сложив, передал ее вошедшему дежурному жандарму. Шарф оставил на шее. Сел.

— Спасибо, дорога была не тяжелой. Засиделся я в пути. Подпростыл вот, — показал на шарф. — Так что с удовольствием выпью горячего чая и, пожалуй, немного поработаю.

Алексей Игнатьевич распорядился насчет чая. Поинтересовался у приезжего, надо ли еще чего, и погрузился в чтение очередного отчета: умерла крестьянка при родах; у жены статского советника Ветошкина украли ридикюль, когда она торговалась на рынке за кусок мяса. Игнатьевский даже знал, кто украл, но связываться не хотел — эти воры-гастролеры приехали в Воткинск на неделю, вскоре уезжали в Ижевск, оттуда — далее. Легче будет дождаться, пока сами уберутся из города.

Пока полицмейстер занимался рутиной, Сильвестр Васильевич, прихлебывая чай, изучал материалы дела. Иногда он приговаривал:

— Отлично! Прекрасненько!

Наконец, Сильвестр Васильевич закрыл картонную обложку папки с делом, побарабанил пальцами по столу, поправил жиденькие волосы на кругленькой голове и обратился к коллеге:

— Господин подполковник, Алексей Игнатьевич! Я вижу, что все в порядке. Все материалы собраны, все оформлено самым лучшим образом. У меня осталось несколько формальных вопросов. Позвольте осмотреть орудие убийства и добросить обвиняемого? А также, где я могу увидеть свидетельницу, гувернантку Чайковских, которую Вы лично вчера допрашивали, судя по протоколу?

— Конечно, господин надворный советник! Улика в сейфе у дежурного. А задержанного вы в любой момент можете расспросить. Вас проводят, я распоряжусь, — Игнатьевский вызвал дежурного: — Предоставляю господину надворному советнику самые широкие полномочия — делайте, что он скажет… А с горничной, Сильвестр Васильевич, сложнее, она пропала.

— Сбежала? Вы ведь считали, что она соучастница?

— Нет-нет… она действительно пропала. Приходила в участок, принесла задержанному посылку. Я ее … допросил. А домой она не вернулась. Ее уже ищут. Как найдут, доставят в участок.

— Понял. Тогда я осмотрю орудие убийства, схожу к обвиняемому, а потом пройдусь до гостиницы — Вы правы, устал с дороги! Вы не обращайте на меня внимания — не хочу Вас отвлекать от работы.

— Тогда, с Вашего разрешения, завтра я задержусь: у меня обход, — сказал Игнатьевский. — Ключ от кабинета я оставлю у дежурного.

Сильвестр Васильевич достал из саквояжа блокнот, карандаш и небольшую деревянную шкатулку. Пружинистой походкой пересек кабинет и вышел, прикрыв за собой дверь. По его просьбе дежурный открыл сейф и достал нож, завернутый в тряпку, весь в бурых потдеках, среди которых выделялось красное пятно: след от краски. Надворный советник достал из нагрудного кармана тонкие шелковые перчатки черного цвета, натянул их на холеные руки и аккуратно взял нож за лезвие. Рассмотрев, засиял, как будто увидел что-то весьма приятное. Положил нож обратно на тряпку, а сам присел за стол и достал из шкатулки картонку. Затем выудил из другого кармана пенсне, водрузил на нос, взял в руки заточенный карандаш и сделал изящную надпись на картонке: «Отпечатки с ножа, город Воткинск, 1839 год». Полюбовался и принялся срисовывать с ножа еле заметные узоры, изредка подтирая неточные линии клячкой.

Дверь в приемную открылась. Полицмейстер стоял на пороге, готовый что-то сказать дежурному, но застыл от удивления, увидев надворного советника, с упоением рисующего за столом. Лицо Сильвестра Васильевич не дрогнуло, он довел линию до конца и только потом перевел взгляд на полицмейстера и прокомментировал: «Это-с новая метода. Ее в Англии в прошлом году начали использовать, а я перенял-с. Вот, посмотрите, — чиновник по особым поручениям продемонстрировал нож со следами краски. — Видите следы пальцев на краске? Эти-с отпечатки индивидуальны для каждого человека. Я их перерисовал и теперь можно опознать преступника». Сильвестр Васильевич показал готовый рисунок, похожий на срез дерева. Алексей Игнатьевич с недоверием покачал головой. Поинтересовался: «И что ж, мы теперь рисунки в качестве улик принимать будем? Не мое, конечно, это дело, но не заставить наших десятских на месте преступления рисунки вырисовывать». — «Да-с, по этому вопросу у меня пока нет решения».

Полицмейстер отдал распоряжение дежурному вызвать дрожки — добраться до дома, а приезжий, сложив свой инвентарь в ящичек, спустился в цоколь — там был оборудован временный каземат для ожидающих приговор: решетки на окнах, вшивый тюфяк на деревянных полатях. За мелкие проступки осужденных отправляли в городскую тюрьму, а за серьезные — сразу по этапу, благо недалеко. Через Удмуртию, Ижевск, Глазов шел великий Сибирский тракт, по которому годами двигались по этапу осужденные. Иногда кто-то умирал, кто-то бежал. Потерять заключенного на этапе считалось непорядком. Сколько отправилось в путь, столько и ожидалось по прибытии. Чтобы не связываться с отчетностью, конвоиры хватали встречных крестьян, и те, без вины виноватые, отправлялись на каторгу лес валить, не имея даже возможности предупредить семью. И мужики опасались ходить вдоль тракта, обходили стороной.

Василий сидел на деревянной лваке, в сыром каземате. На его коленях спал, уютно свернувшись, мышонок.

Умилившись картиной, Лагунов шагнул внутрь. Сел на принесенный с собой стул, шкатулку поставил на колени, на нее положил блокнот. Поздоровался. Василий внимательно смотрел на вошедшего.

— Давай знакомиться, — сказал сыщик. — Мне, впрочем, все про тебя известно. Я — чиновник по особым поручениям Лагунов Сильвестр Васильевич. Прибыл изучить обстоятельства дела. У меня к тебе, Василий, несколько вопросов. Скажи, ты дружил с убитым?

— Да, — кивнул головой конюх. — Мы с детства друг с другом вместе. Все пополам делили.

— Позволь вопросик. Это ты его убил?

— Конечно, нет, — Василий напрягся, повысил голос. — Я твержу, а меня никто здесь не слушает!

— Что ты делал в день убийства? Ты же обнаружил убитого? Расскажи во всех подробностях.

— А что рассказывать? В этот день праздник был. Петров день. Гербер по-нашему. Барыня пикник задумала. Жертвенный молебен по-нашему. Вечером, когда все вернулись, барчонку плохо стало. Приступ случился. Чуть не умер. Я икону привез из Благовещенского. Вся дворня молилась за здравие барчука. Ваш Бог сильным оказался — помог. Мальчонка очнулся. Я икону и священника обратно отвез. А потом пошел к Андрею — рассказать о Чуде. Подошел к избе — темно. Вошел, смотрю, он спит. Мышь перед ним бегает, пищит ему в ухо. Потряс за плечо — он холодный, жесткий уже. Я кинулся наружу и ну бежать в участок. Десятские полицмейстера вызвали, а он меня схватил и сюда кинул. Не виноват я! Не убивал!

— Хорошо-хорошо, успокойся! А кто иконописца убить мог? У него были враги?

— Какие враги? Его любили все. Он людям правду говорил, будущее предсказывал.

— Будущее? — протянул Лагунов. — И что же, свою смерть предсказал?

— Да, — ответил Василий, вспомнив профиль иконописца, склоненного над иконой, и его слова, которые он часто повторял с ним наедине: «Быть убитым, быть убитым». Он и Александре Андреевне часто говорил: «К Владимирской»! Так и случилось: как Николенька заболел, его к иконе Владимирской Божьей Матери приложили, тем и спасся. Но бывало, что ошибался: девке Екатерине, которую убили, Андрей что-то про дупло вещал, а ее вона, задушенную на земле нашли, майору Романову: «Корабль на воду спустишь» — ну видано ли у нас такое? У нас вся вода — пруд. Про Федьку, помощника моего: «Ирод проклятый». И я так его называю, когда напортачит. Да многое он говорил, каждому свое. Мне вон: «Прими ее, и сам прощен будешь». А кого я принять должен, не сказал. Что-то сбывалось, но не все.

Лагунов аккуратно записал все в блокнот.

— А что ты делал в день убийства младенца и бабки, помнишь? Можешь рассказать?

Василий рассказал, что это был день приезда наследника короны, и он целый день провел при барине, никуда не отлучался.

— Хорошо. А как же нож, которым убили бабку, младенца и иконописца, попал в твой ящик?

— Вот вам крест святой — не знаю. Нож мой, хозяйственный. Он всегда лежал в ящике с инструментами на входе. Пропал за несколько дней до убийства. Я думал, что сунул его ненароком куда-то, хотя за инструментом слежу. А потом вдруг мне говорят, что его нашли, окровавленный, там же в ящике, прямо сверху лежал. Неужели Вы думаете, что если я убил бы, то вот так пришел бы и нож в ящик бросил, весь в крови измазанный, прежде чем в участок идти?

— А сам ты кого-нибудь подозреваешь?

— Не знаю. Ни на кого не думаю.

— Расскажи-ка про свою невесту.

— Жену? — уточнил Василий.

— Вы женаты? — в свою очередь задал вопрос сыщик.

— Мы с Онисьей провели ночь в «пукон-корка» при свидетелях. Стало быть, теперь муж и жена по нашим традициям.

— А у твоей жены другие любовники были?

Василий напрягся:

— Если и были, то все сплыли.

— Но возможно, она кому-то была интересна?

— Да многим. Онисья у меня красивая. Ее хотел выкупить англичанин. Но по закону не положено иностранцам крепостных иметь. Полицмейстер наш интересовался — Онисья подслушала, барыне пожаловалась.

— Ты знаешь, что она пропала? Куда могла податься?

Василий изменился в лице:

— Некуда ей идти, да и незачем. Что-то случилось, сердцем чую. Барин, отпустите меня, я найду ее!

— Братец, не могу. Не вешай нос. Постараюсь помочь тебе. И Онисью твою найдем, дай время. А сейчас позволь сделать кое-что.

Чиновник по особым поручениям достал из шкатулки мягкую фланель, сбрызнул ее тушью из небольшого флакона и, приподнявшись, промокнул подушечки пальцев у удивленного Василия, который, однако, не сопротивлялся. Затем велел приложить испачканные пальцы к картонке, на которой было выведено: «Василий, конюх». Рассмотрел на свету результат и остался доволен.

Сыщик вызвал полицейского и удалился, оставив Василия в унынии.

Сильвестр Васильевич надел легкий плащ, замотал поплотнее шарф и вышел из полицейского управления. Немного постоял на улице, втягивая свежий воздух, затем пошел вдоль пруда, заворачивая то в один, то в другой двор. Стучал, входил, разговаривал с хозяевами. После те провожали его до калитки и низко кланялись.

Из разговоров с крестьянами Лагунов узнал, что Василий с Онисьей действительно муж и жена: после Гербера, по местным обычаям, считались парой. И что сама Онисья — особа весьма привлекательная, многим нравилась. И Москвин, и инженер-англичанин Алиндер, и сам господин полицмейстер оказывали девушке явные знаки внимания. Сыщик расспрашивал крепостных: что видели, что заметили в последнее время? Но крестьяне, приписные к железоделательному производству, с большей охотой рассказывали про жизнь при заводе и адские условия труда. Один вспомнил, что на Гербере Москвина нашли в стогу сена с лицом, перепачканным в крови. И что девками главный инженер очень интересовался. Когда Лагунов попробовал расспросить про удмуртские ритуалы, традиции, крестьяне замыкались и отбрехивались: «Ничо не знаем, в церкву по воскресениям ходим, Богу молимся». И старались выпроводить непрошеного гостя.

«Москвин — любитель женщин — был испачкан в крови в день убийства иконописца, интересовался Онисьей. Англичанин Алиндер, интересовался Онисьей», — записал Лагунов в блокнотик.

Про дружбу крепостного Василия и вольного Андрея упоминали многие, и голоса рассказчиков теплели: «Товарищами с детства были, никогда не ссорились, даже в малолетстве не дрались». Василия, как и Андрея, в деревне уважали. «Что большая редкость», — отметил про себя Сильвестр Васильевич, выпивая очередную кружку молока в очередной избе.

В крайнем по улице доме Сильвестра Васильевича проводили к благородной даме с пучком на голове и в очках в черепаховой оправе.

— Ангелина Леонидовна, — церемонно представилась та, — хозяйка пансиона для девочек. Искренне рада, что Вы посетили наш провинциальный городок.

Симпатичному и воспитанному сыщику тотчас же были предложены пустой чай и увлекательный разговор об удмуртской мифологии. Ангелина Леонидовна рассказала, как в дохристианскую эпоху вотяки «замаливали людей»:

— А Вы знаете, господин надворный советник, говорят, что колдуны в своих ритуалах и по сей день используют органы. Правда, не людей — животных. Но я слышала, что остались еще племена, где по сей день молятся идолам и живут по старинке, за пределами православия.

Лагунов попросил рассказать эрудированную даму про местных жрецов и колдуней — кто чем славится. Ангелина Леонидовна, радуясь, что нашла заинтересованного слушателя, рассказывала подробно:

— Главных — трое. А так, в каждой удмуртской семье есть свой семейный жрец: глава семьи или старшая женщина, которые в куале приносят жертвы своим богам, в основном, еду. А у тех, у кого нет куалы и кто крещен в православии, все равно в красном углу хранится воршудная коробка с семейными реликвиями. Что касается общинных жрецов, старый жрец, он же туно, знахарь Кайсы, в мире с церковью, беду на удмуртов убийствами людей навлекать не станет. Из дома редко выходит, по большим праздникам. Его помощник Герей, утись — заклинатель, миролюбив, молится каждый день за весь удмуртский род. Есть еще женщина, ее дед был великим торо, но сама она больше знахарка, помогает женщинам, делает простые заклинания, заговоры. Многие ее услугами пользуются, не только удмурты. Наши дамы тоже не брезгуют. Хотя, конечно, норовят ночью прийти, под покровом темноты.

— Ваши воспитанницы тоже к ней бегают?

Ангелина Леонидовна нахмурилась:

— Конечно нет! Они денно и нощно под присмотром.

— Ангелина Леонидовна, а какого цвета волосы у этих колдунов, можете сказать?

— Конечно! Они все рыжие. Это давняя традиция. Чем краснее волос, тем больше силы у колдуна.

— Значит, бабку с младенцем убил кто-то другой, — пробормотал Лагунов и сделал пометку в блокноте.

Далее Сильвестр Васильевич, по совету хозяйки пансиона, заглянул к англичанину Пенну. Тот жил со своей русской женой и кучей ребятишек в просторном доме, неподалеку от усадьбы Горного начальника округа. Лагунов владел вполне сносным английским, контакт нашли сразу. Мистер Пенн тут же выставил на стол бутылку самогона: «Неплохой виски, рекомендую».

Сильвестр Васильевич не отказался. Дерябнул рюмочку, чем заслужил доверие иностранца, помаленьку спивающегося в России. Поговорили о том, как в городе проводят вечера. Оказалось, что мужское общество увлекается игрой в карты. Собирались обычно у месье Алиндера. Москвин и сам Пенн были завсегдатаями. Играли на небольшие суммы, но часто. Крупных проигрышей не бывало. Один раз только господин Москвин проиграл двести рублей и страшно расстроился — огромные же деньги! Грозился руки на себя наложить, но к утру, слава богу, передумал.

— Русские — удивительные люди, — говорил Пенн, — еще с вечера у него денег не было, а не следующий день после службы пригласил меня в ресторан, угощал и вообще — сорил деньгами. Официанту целый рубль оставил. Я его спросил: «Откуда деньги?» А он ответил, что одна дама помогла. Так что не удивлюсь, если скоро господин Москвин женится на богатой вдовушке.

После Пенна Лагунов направился в господский дом. Вошел и попросил о себе доложить главе завода и города.

Илья Петрович вышел в домашнем халате.

— Здравствуйте-здравствуйте, господин надворный советник! Извините за вид, я со службы только вернулся. Знаю, что Вам три дня отвели на наш город. Говорят, у Вас талант к раскрытию преступлений, уверен, что справитесь! Слышал, что Вы за один день раскрыли убийство иеромонаха Филарета! Надеюсь, и наши убийства раскроете, а то народ уже волноваться начал.

— Слухи обо мне преувеличены, — умилился чиновник комплиментам Чайковского, — с иеромонахом Филаретом просто повезло! Я пораспрашивал людей, собрал улики и по горячим следам нашел убийцу. Он похитил деньги, предназначенные для ремонта храма.

— Ну уж, не прибедняйтесь! Наш полицмейстер уже сколько времени грозится найти убийц. Вот обвинил нашего конюха. А всем ясно, не Василий это. Так что ждем Вашего заключения. Чем можем — поможем, как говорится.

Лагунов испросил разрешение на разговоры с домашней челядью. Чайковскому чиновник по особо важным поручениям понравился: деловитый, умный, говорит просто и доходчиво, не кичится своим чином, сразу взял быка за рога. Илья Петрович дал добро на осмотр дома и беседы с прислугой.

Лагунов начал с кухни. Мишка мыл горшки, когда сыщик тихонечко приотворил дверь на кухне и поздоровался. Поваренок подпрыгнул, едва не задев посуду, стоящую рядом белоснежной стопкой.

— Ах, ты ж ять-перемать, — ломким голоском воскликнул парнишка.

Сильвестр Васильевич подмигнул:

— Напугал?

— Кого? Меня? Да я вжизь никого не боюсь, — заявил Мишка, но при этом осторожно повернулся, удерживая на всякий случай в руке большой половник.

— Что надо? — нарочито взрослым голосом спросил он.

— Да вот, сыщик я, с Казани. Слыхал про такой город? Специально к вам прислан разобраться, кто же все-таки у вас тут среди дня людей резать начал? Непорядок. Помощь мне твоя нужна. Говорят, ты парнишка сообразительный. Может, что-то странное, необычное происходило в доме? Видел кого, слышал? Говори, не бойся. И половник-то положи… Что ты его, как меч, держишь? — дружелюбно спросил чиновник.

Мишка, не сводя глаз с сыщика, медленно опустил свое оружие.

— А что это я Вам рассказывать должон? Я Вас знать не знаю.

— А вот давай и познакомимся, я — Сильвестр Васильевич, чиновник по особым поручениям, — сыщик показал на галунные петлицы с тремя звездами. Парнишка замер.

— Можешь мне верить, — веско добавил Лагунов, — тебя как зовут-то?

— Мишка, — поваренок постарался придать голосу многозначительность.

— Так вот, Мишка, — сдерживая улыбку, продолжил Лагунов. — Готов ли ты помочь следствию?

— Как? — осторожно спросил тот, все еще не понимая, чего от него хотят.

— Вспомни, что видел или слышал странного в последние дни.

Мишка сглотнул слюну:

— Только не смейтесь! Дайте слово!

— Даю, — серьезно ответил сыщик.

Мишка с достоинством присел на ящик, стоящий посреди кухни, руками уперся в колени и, выждав театральную паузу, заговорил:

— Вот такая история со мной на днях случилась. Возвращался я домой с гулянки. Такую девку оседлал — загляденье. Мы с ней до утра в стогу кувыркались. Да-с.

Сильвестр Васильевич кашлянул.

Мишка осекся и быстрее уже продолжил:

— На рассвете я домой пошел. И от иду, глянь, а сбоку от меня крадется мадмуазель ента из господского дома, гувернантка малых господских. Пришлось нырнуть в соседний двор, чтобы на глаза ей не попасться, чтобы управляющему на меня не нажаловалась. Думал, она от хахаля своего идет, а она, не поверите, идет с лопатой! Я аж глаза протер. Думаю, чего ей копать-то, не огород же? Так она до самого дома и дошла, лопату на задний двор скинула и в дом нырнула. Я думаю, она тоже из этих… из оборотней. Шкуру свою лисью закапывала, вот что!

— Возможно, возможно, — задумчиво проговорил сыщик, чем привел Мишку в полный восторг.

— Вы тоже так думаете? Нет, правда? А вот еще про оборотней…

Но Сильвестр Васильевич решительно остановил фантазера:

— Спасибо, Миша, ты очень помог следствию. Если еще что-нибудь важное вспомнишь, спроси в полицейском участке лично меня. Скажешь, что друг Мишка пришел.

Лагунов еще раз подмигнул счастливому поваренку и вышел, притворив скрипучую дверь.

Напоследок Сильвестр Васильевич решил дойти до комнаты гувернантки-француженки, «мадмуазели», как выразился Мишка, вместе с которой проживала пропавшая гувернантка.

Дверь на стук открылась сразу же. За ней стояла невысокая миловидная девушка в строгом платье и с тонким ободком в темных волнистых волосах. Сильвестр Васильевич заговорил на безупречном французском: представился, назвался чиновником по особым поручениям и попросил разрешения войти.

— У нас в комнате не убрано, — ответила Фани. — Был обыск. Смотрели вещи Онисьи.

— А можно, я тоже посмотрю? — спросил Лагунов, топчась в дверях. — Илья Петрович мне разрешил походить по дому. Но, конечно, без вашего разрешения я ничего не сделать не смогу. А найти Онисью — наша общая цель, не правда ли? Вы ведь были дружны, говорят?

Девушка посторонилась, пропуская Сильвестра Васильевича в комнату, и в которой едва помещалась мебель. В углу висело распятье. Одежда горничной была раскидана на кровати.

— Что-нибудь пропало?

— Полицейские тоже меня об этом спрашивали. Нет. Все вещи на месте.

— А Онисья с Вами не связывалась, не писала Вам?

— Нет. Я сама удивлена и расстроена. Она вышла из полицейского участка и как сквозь землю провалилась. Я уверена, что с ней что-то не так. Иначе она обязательно предупредила бы меня.

— Откуда у Вас такая уверенность?

— Вы же сами сказали — мы подруги. Она спасла мне жизнь, учила русскому языку. Онисья — чистая, честная девушка.

— Чистая? — переспросил Лагунов. — А как же ее … брак… с Василием? Говорят, они муж и жена, хотя не венчаны.

— Это их традиции. Но это не мешает им оставаться порядочными людьми.

— Говорят, за Онисьей волочились другие мужчины. Месье Алендер, Москвин.

Про полицмейстера Лагунов промолчал, чего уж его позорить.

— Говорят, что кур доят, — дерзко ответила француженка. — Правильно я использовала …пословицу?

Лагунов улыбнулся:

— Поговорку. Вполне уместно, мадемуазель. Однако, что Вы скажете про этих господ?

Фани минуту подумала и ответила:

— Месье Алиндер — болтун, каких свет не видывал. Алексей Степанович — бабник, конечно, но … не мог бы убить. Федор считает Василия своим кумиром.

— Простите за нескромный вопрос… А почему Вы назвали господина Москвина бабником?

— Мне бы не хотелось обсуждать кого-то за спиной, — строго ответила девушка.

— Мадемуазель Фани, я не ради любопытства спрашиваю. Я пытаюсь составить портрет убийцы и понять мотивы. Любая информация важна.

— То есть Вы не верите, что Василий убил? Уф, прямо гора с плеч. Но и Москвин не может быть убийцей.

— Ну почему же не может? Давайте порассуждаем. Говорят, он слаб к женскому полу, особенно к дворовым девкам неравнодушен. На Гербере его видели в крови, вдобавок он на какое-то время пропал из виду. Накануне Алексей Степанович проиграл в карты большую сумму, а на следующий день оказался уже при деньгах. Мне рассказывали, что у иконописца Андрея хранились в избе деньги, которые ему пожаловал великий князь. А в протоколе про эти деньги ни слова. Я спросил десятских, которые осматривали помещение. Говорят, что деньги не нашли. Так что здесь все сходится. Хотелось бы разобраться, а не было ли особой связи между девкой Екатериной и Москвиным. Ну Вы понимаете меня.

Фани покраснела.

— Мне как-то Онисья рассказывала, что Екатерина бегала к Андрею жаловаться на Москвина, что тот ее лапает и проходу не дает. Просила молитвенной помощи. Андрей после этого пообещал господину Чайковскому пожаловаться, если тот опять приставать. Вам бы Онисью найти, она больше может рассказать, они с Екатериной дружили. Ох, чувствую я: в беде Онисья.

— Отчего же? Возможно, она скрывается у своих родственников в деревне.

— Онисья — сирота, у нее никого нет. И к тому же, я видела … сон, — Фани многозначительно замолчала. — Вы верите в провидческие сны?

— Отчасти, — улыбнулся Сильвестр Васильевич, покусывая усики и, вспоминая историю Мишки про «мадемуазель» с лопатой, идущую ночью темной улицей.

— Я видела, что Онисья брошена связанной в охотничьем домике. Вам надо прочесать лес. Она там!

Сильвестр Васильевич уже не мог скрыть улыбки:

— Сон — это надежный источник информации, мы обязательно соберем отряд и прочешем лес, как Вы выразились.

Фани поняла, что сыщик смеется над ней.

— Что ж, хорошо, — помедлив, решилась она. — Я Вам расскажу. Только не смейтесь. И, пожалуйста, не говорите месье Чайковскому.

— Обещаю.

— Я ходила к колдунье.

И Фани поведала Сильвестру Васильевичу о своем походе к удмуртской ворожее и о том, что ей удалось узнать. Про то, что она пила кровь, а после ходила на перекресток хоронить маленькое сердце, девушка решила умолчать. Но Лагунов смотрел на нее в упор и явно ждал продолжения.

— Кажется, Вы забыли рассказать, куда бегали ночью с лопатой, — напомнил он.

— Ах да, — зарделась девушка, — ну, если уж Вы все знаете… Колдунья дала мне … амулет. И велела в полночь закопать его на перекрестке. Теперь я все Вам рассказала. Вы обещали хранить все в тайне, иначе у меня могут быть неприятности — кому нужна такая непросвещенная гувернантка?

— Умная гувернантка, настоящая подруга, — поправил ее Лагунов. — Позвольте мне выразить восхищение Вашей смелостью. Но советую Вам больше не гулять по ночам в одиночестве.

— Сильвестр Васильевич, последний вопрос: если предположить, что Москвин — маньяк и убийца, чему я все-таки не верю, то кто же мог зарезать младенца?

— Вот это нам и предстоит выяснить. И мне понадобится ваша помощь, дорогая Фани. Я прошу Вас пораспрашивать дворню, проявить наблюдательность. И обо всем, что Вам покажется странным или неуместным, сразу мне докладывать. Завтрашний день я проведу в участке, там меня можно найти.

Фани, решив прогуляться перед сном, проводила Лагунова до калитки. На обратном пути, проходя мимо конюшни, девушка обратила внимание на свет свечи в окошке комнаты Василия.

«Странно», — подумала девушка и, свернув с дорожки, стараясь быть незаметной, подкралась к окну. Прислушалась. Тишина. Фани осторожно заглянула в окно. За грязноватым стеклом она увидела спину Василия. «Неужели уже отпустили?» — гувернантка обрадовалась и хотела уже броситься внутрь, как мужчина повернулся лицом к окну. Это был не Василий. Черные брови, маленькие, как пуговицы, глаза, нервные губы — Федор, помощник конюха, в свисающей с его плеч одежде Василия. Фани поднырнула под окно. Переждала, а потом еще раз заглянула: Федор поднялся на цыпочки, стал казаться выше. Прошелся по комнате узнаваемой походкой Василия — вразвалочку, широко расставляя ноги. Заломил шапку на голове. И от этого стал еще забавнее: как скоморох в кафтане на вырост. Фани прыснула смехом, быстро отодвинулась от окна, стараясь остаться незамеченной и нырнула в темноту, подальше от света свечи «Надо будет рассказать господину Лагунову», — подумала она, пробираясь в дом.

Утром девушка встала засветло. Пока ее воспитанники спали, она, накинув на плечи платок, побежала по утренней росе в оранжерею к бабке Устинье. Та всегда все про всех знала. Фани хотелось расспросить ее об Екатерине.

Бабка, которая, собственно, была женщиной лет сорока, увлеченной травницей, уже опрыскивала свой огород.

— Растения росу любят, — ответила она на вопрос Фани, почему так рано. — Сейчас, милая, закончу, и чаем тебя напою.

Женщины сели за небольшой столик перед входом в оранжерее, где обычно отдыхала Устинья в промежутках между работами на огороде и в теплице. С этого места открывался замечательный вид на всю усадьбу: на центральный вход, крыльцо в дом, конюшню, двор и даже погреб. Устинья налила кипяток и бросила туда иван-чай, душицу и перчинку, подавая Фани чашку.

— Зачем пожаловала, барышня?

— Расскажьи, Устинья, что про Экатерину помнишь. Как жьила она, были ли враги?

— А на что Вам? Ее ж уже нет, закопали.

— Мьеня следователь просиль помочь.

— А-а-а, — протянула бабка, — вот это кто вечор в усадьбу явился. Ну что ж. Катька — хорошая девка была, никому не мешала, работу свою исправно делала. Стирала, полы мыла, двор мела, воду таскала, на все сил хватало. Мужики к ней липли. На сеновал с Петром бегала, любились они.

— А из господ кто-нибудь к ней ходьил?

— Был тут один. Зажимал ее по углам. Один раз, слышала, три рубля ей предлагал, ежели придет в сад за оранжереей. Я, как услышала, что надумал негодник, шуметь стала, чтобы спугнуть его. Он Катьку-то отпустил, а сам шасть в дом.

— Кто это был?

— А я не знаю, как звать-то его. Молодой инженер. Вы с ним частенько по аллеям прогуливаетесь.

Фани вздрогнула: Москвин! Видать от бабки Устиньи ничего не укроешь. Вспомнила, как вчера сама под окном конюшни пряталась. Наверное, Устинья и ее заметила.

— А про Федора, что скажешь?

— Недалекий он, болезный. Его ж мамка в детстве в прорубь уронила, когда белье стирала, еле спасли. Вырос хилым, мелким. С людьми плохо ладил. Животных — вот кого он любит и кем не брезгует. Мне иногда кажется, что он сам, как оборотень. Я его намедни на опушке встретила, когда траву собирала — так он крался куда-то, по сторонам оглядывался, меня не заметил, а я и окликать не стала. На волчонка похож. Он, кстати, к колдунье ходит, сама видела. Зачем — не знаю, не скажу.

— А зачем он одежду Василия примьеряет? — спросила Фани, отводя глаза.

Устинья улыбнулась краешком губ, видать вспомнила, как мадемуазель накануне под окном подглядывала.

— Я ж говорю, болезный. Завидует он ему. Вещи его таскает. На Онисью заглядывался, пока девка не пропала. Василий-то — широкая душа, не замечал ничо. А со стороны-то видно.

И тут Фани словно громом ударило. Она замерла, уставившись в пространство. Она вдруг поняла, на кого был похож человек из ее страшного видения в доме колдуньи. Федор!

Фани взяла себя в руки и уже встала, чтобы до того, как начнутся уроки, успеть добежать в участок и все рассказать Лагунову, но вспомнила просьбу чиновника и спросила напоследок:

— А что еще видела в последние дни? Из ньеобычного.

— … на следующее утро после ареста Василия приходили странные людишки. В форме охранки с завода, один прихрамывал. Покрутились вокруг конюшни, внутрь зашли и скрылись, как сбежали.

— Устинья, а чего ж ты полиции ничего не рассказала?

— А меня никто и не спрашивал.

Фани торопливо допила чай и побежала в участок, надеясь, что Сильвестр Васильевич уже там. Лагунов был в участке уже с час. Пришел, когда никого еще не было. Ключами, которые выдал ему Алексей Игнатьевич, открыл кабинет и сел поработать с документами: еще раз внимательно прочитал протоколы, допросы свидетелей и подозреваемого. Особенно внимательно изучил допрос Онисьи полицмейстером: «Сообщает, что подозреваемый вел разгульный образ жизни, участвовал в традиционных удмуртских праздниках, где пил водку». Странно, не могла горничная так говорить про своего возлюбленного. Пришел помощник полицмейстера. Через полчаса занес в кабинет горячий чай. Сам полицмейстер задерживался на обходе участка.

— А что, голубчик, — спросил молодого помощника Лагунов, — помните тот вечер, когда горничная Онисья явилась с передачей для задержанного? Господин полицмейстер ее в тот вечер допросил.

Помощник смутился:

— Ваше высокоблагородие! Я ничего не знаю. Девушку видел, когда чай в кабинет подавал. Она заплаканная была.

— За Василия, поди, просила?

— Наверное! Слышал, как господин полицмейстер ей сказал: «Два раза в неделю ходить ко мне начнешь, тогда отпущу твоего Василия».

— А зачем он ее звал к себе, как думаешь?

— Наверное, Алексей Игнатьевич хотел, чтобы она обо всем, что на дворе происходит, рассказывала. Ну или еще зачем.

Лагунов пил чай, обдумывая версии. Никак не складывалось с убийством бабки и младенца. Приходилось признать, что ничего, кроме версии о человеческом жертвоприношении, не подходило. Но и та рассыпалась: все удмуртские жрецы были рыжими, а волос, который оказался зажат в руке у бабки — черный. Впрочем, Василий тоже на роль убийцы не подходил — это было ясно, как божий день, и отпечатки, снятые накануне, явно об этом свидетельствовали. Зачем же его очерняет полицмейстер? Только ли желание прославиться за этим стоит? По рассказам, он был неравнодушен к Онисье, а в ее покупке ему отказали. «Что-то здесь не то», — думал чиновник.

На этих его мыслях дверь в кабинет распахнулась и в него ворвалась запыхавшаяся раскрасневшаяся Фани. Запахло яблоками. Лагунов залюбовался, глядя на девушку, и едва не пролил на себя кипяток, который подливал в чай.

— Здравствуйте, Сильвестр Васильевич, я знаю, кто похитил Онисью, — закричала она с порога.