Общеизвестно, что современные механизмы российского досудебного производства по уголовному делу предполагают определенную дифференциацию форм предварительного расследования. В соответствии с УПК РФ стоящие перед ним задачи, могут решаться посредством использования двух основных правовых режимов деятельности правоохранительных органов: предварительного следствия и дознания, которое, в свою очередь, допустимо осуществлять в общем (ординарном) и сокращенном порядках.
Предварительное следствие не без оснований считается базовой формой расследования. Вне всяких сомнений, оно расценивается законодателем в качестве олицетворяющего эталонность и являющегося примером для подражания «старшего брата». Ведь нормы УПК РФ, определяющие общие условия предварительного расследования, правила собирания доказательств, основания и порядок принятия большинства процессуальных решений и т. д. (гл. 22, 24–29 УПК РФ) сориентированы именно на работу следователей. Тогда как одинарное дознание и тем более сокращенное дознание вынуждены довольствоваться положением «младших братьев» — производных, «попахивающих» второсортностью (в части сокращенного дознания — даже третьесортностью) правовых режимов, в целом подразумевающих преемственность по отношению к предварительному следствию, но при этом характеризующихся некоторыми, в том числе достаточно существенными упрощениями, обусловленными «незначительностью» соответствующих уголовных дел. Дознание прямо определяется как отнесенная к компетенции дознавателя (следователя) форма предварительного расследования, подлежащая использованию по не предполагающим обязательности предварительного следствия уголовным делам (п. 8 ст. 5 УПК РФ). При этом ординарное дознание предписывается производить с учетом некоторых изъятий (читай, упрощений) из порядка предварительного следствия (ч. 1 ст. 223 УПК РФ), а сокращенное дознание — осуществлять уже с учетом изъятий из порядка ординарного дознания (ч. 1 ст. 226.1 УПК РФ). Наконец, из положений, устанавливающих основания для разграничения предметов дознания и предварительного следствия, усматривается, что его (дознание) дозволяется проводить по уголовным делам о менее тяжких преступлениях (ч. 3 ст. 150 УПК РФ). Хотя постоянно «шлифуемые» критерии для подобного разграничения видятся не столько имеющими серьезное доктринальное обоснование, сколько обусловленными стремлением к достижению равномерности служебной нагрузки следователей и дознавателей. И, таким образом, исходя из смысла закона, под дознанием надлежит понимать дуалистическую категорию, охватывающую и упрощенный, и сильно упрощенный (как бы «упрощенный в квадрате») порядки предварительного расследования, свойственные уголовным делам о характеризующихся сравнительно малой степенью общественной опасности, не вызывающих существенного социального резонанса преступлениях, в связи с чем вполне способным обойтись без использования столь серьезных государственных ресурсов, какие требуются для организации и надлежащего проведения предварительного следствия. В силу своей очевидности и бесспорности эти либо имеющие некоторые оттенки взгляды присущи подавляющему большинству современных публикаций[277].
Вместе с тем все подобные подходы не лишены одного серьезного изъяна. Они не предполагают должного раскрытия и разъяснения тех концептуальных признаков и особенностей, которые позволяют не признавать дознание «младшим братом» предварительного следствия, т. е. упрощенной, ускоренной облегченной либо какой-то еще «ущербной» вариацией следственной деятельности, а считать его полноценной, имеющей собственный смысл и играющей собственную роль процессуальной формой, распадающейся на два дифференцированных механизма: ординарное дознание и сокращенное дознание. Иными словами, ни в положениях закона, ни в доктринальных источниках нельзя обнаружить никаких четких и внятных посылов, обуславливающих не столько производный от предварительного следствия, сколько самостоятельный характер дознания как автономного режима (а если быть точнее, совокупности двух в чем-то схожих, но все же разнящихся режимов) предварительного расследования.
Конечно, определенные различия между дознанием и предварительным следствием все же существуют. Они хорошо известны, подробно рассмотрены в литературе, в первую очередь в учебниках и ученых пособиях уголовно-процессуальной направленности. На такие различия неоднократно обращалось внимание и в наших собственных учебно-методических публикациях — говорилось о нахождении дознания и предварительного следствия в ве́дении разных субъектов; указывалось на неодинаковую длительность сроков указанных форм досудебного производства; упоминалось об отсутствии единых нормативных подходов к процессуальному положению (статусу) подвергающихся уголовному преследованию лиц; заявлялось об одноэтапности дознавательского и двухэтапности следственного алгоритмов формирования обвинительного тезиса как основного результата соответствующей деятельности; констатировались различия в степени поднадзорности следователей и дознавателей прокурору, а также их процессуально-ведомственной подчиненности и подконтрольности своему начальству; обращалось внимание и на отсутствие идентичности процедур завершения досудебного производства в целом и предварительного расследования в частности[278].
Однако упоминать об этих различиях представляется правильным и даже полезным лишь в расчете на доведение до студентов, курсантов, слушателей, других лиц, постигающих азы уголовно-процессуального права, дознавательской или следственной деятельности. С помощью подобных аргументов авторы вузовских учебников и работающие в аудитории преподаватели могут достаточно легко и просто объяснять существование нескольких режимов предварительного расследования, т. е. вносить некоторую ясность в вопрос о дифференциации досудебного производства, хотя и на весьма примитивном уровне. По крайней мере, автор настоящей статьи, проработав более 20 лет в системе высшего юридического образования, часто убеждался в эффективности и целесообразности данного дидактического «маневра».
Вместе с тем для более подготовленных и хорошо разбирающихся в уголовно-процессуальной материи читателей такие аргументы, скорее всего, покажутся достаточно наивными и несостоятельными. Вряд ли кто-либо из опытных ученых-процессуалистов или практических работников всерьез поверит, что дознание и предварительное следствие стали признаваться самостоятельными формами досудебного производства именно благодаря вышеуказанным различиям. Ведь все подобные особенности дознания, равно как и предварительного следствия предопределены не столько подлинной сущностью и правовой природой дознавательской и следственной деятельности, сколько решением насущных, порой сиюминутных задач государственной политики в сфере уголовного судопроизводства, обусловленных не более чем потребностью в оптимизации правоприменительной практики, стремлением к иным позитивным результатам, а иногда — и просто вкусовыми предпочтениями авторов соответствующих законотворческих инициатив. Именно поэтому такие особенности вовсе не предполагают нормативной стабильности, а напротив, предрасположены к частым изменениям и дополнениям — за последние годы многие из них уже неоднократно подвергались текущим, зачастую весьма хаотичным корректировкам.
И за примерами далеко ходить не надо. Достаточно вспомнить историю развития правил, регламентирующих сроки дознания; схожие тенденции наблюдались и в части развития положений о поднадзорности следователей и дознавателей прокурору, их процессуально-ведомственной подчиненности и подконтрольности своему начальству. А если ненадолго обратить историко-правовой взор к положениям отмененного в 2002 г. Уголовно-процессуального кодекса РСФСР 1960 г. и сопоставить их с нормами действующего закона, то определенные перемены можно усмотреть и в подходах к процессуальному положению (статусу) подвергающихся уголовному преследованию лиц, и в алгоритмах формирования обвинительного тезиса (позиции обвинения), и в механизмах окончания досудебного производства.
На основании всего вышеизложенного закономерно возникает ряд достаточно важных и взаимосвязанных доктринальных вопросов. Можно ли все-таки считать дознание и предварительное следствие обособленными, имеющими собственное предназначение формами предварительного расследования уголовного дела? Если да, то в чем заключаются уникальная роль дознания в общем механизме досудебного производства? Или дознание все-таки надлежит расценивать как упрощенную, в чем-то «ущербную» вариацию предварительного следствия, предрасположенную к использованию по «мелким», «незаметным», не вызывающим особого интереса уголовным делам?
Причем особо актуальными эти вопросы представляются на фоне наблюдаемых в последние годы правотворческих стремлений к нивелированию границ между процессуальным положением «титульных» субъектов дознания и предварительного следствия: дознавателя и следователя. Так, с одной стороны, дознаватели фактически уже превращены в своеобразных квазиследователей, располагающих всей полнотой юрисдикционной правосубъектности — они обладают возможностями собирания полноценных, априорно пригодных к использованию в судебном заседании доказательств, наделены правами принятия правоприменительных решений, располагают иными требуемыми для осуществления следственных функций полномочиями. С другой стороны, дознание, связанное с уголовным преследованием ряда специальных субъектов (военнослужащих, сотрудников правоохранительных органов и обладающих особым правовым статусом так называемых VIP-субъектов уголовного процесса) либо по уголовным делам о преступлениях, совершенных в отношении этих лиц, вообще предписывается проводить не дознавателям, а следователям Следственного комитета Российской Федерации (п. 7 ч. 3 ст. 151 УПК РФ). А ранее, полномочиями по производству дознания были наделены и следователи некогда существовавших органов по контролю за оборотом наркотических средств и психотропных веществ.
В любом случае ясно одно: обнаружить в действующем уголовно-процессуальном законе явные «следы» подлинной автономности дознания как полноценной формы предварительного расследования, усмотреть какие-либо нормативные намеки на его особую роль и обособленный характер в общем механизме досудебного производства представляется достаточно сложным! Законодатель просто перестал уделять указанным нюансам должное внимание, фактически оставил их «на произвол судьбы».
Так, может быть, в сложившихся обстоятельствах вообще стоит отказаться от пока еще декларируемой дифференциации форм предварительного расследования? Возможно, наконец, настало время, посмотрев правде в глаза, начать признавать дознание не столько каким-то самостоятельным порядком досудебного производства, сколько упрощенной вариацией предварительного следствия? Может быть, сущность дознания действительно сводится не более чем к набору незначительных процедурных особенностей, лишающих его права претендовать на статус полноценной формы предварительного расследования?
Нет. Это далеко не так! Взгляды на дознание как упрощенную вариацию предварительного следствия представляются не имеющими никакой доктринальной основы и базирующимися исключительно на не вполне удачных, иногда просто непродуманных положениях Уголовно-процессуального кодекса РФ. Причем, по всей вероятности, такие положения не в последнюю очередь стали результатом недостаточно четкого понимания самим «коллективным законодателем» (читай, участвующими в разработке проекта Кодекса специалистами) смысла и характера дознавательской (т. е., по сути, полицейской) деятельности и ее концептуальных отличий от предполагающей принципиально иную парадигму работы следственной деятельности.
Правда основные причины наблюдаемых в настоящее время законодательных шероховатостей все-таки заключаются далеко не в этом. Они кроются в рассмотренных выше тенденциях развития национальной системы досудебной уголовной юстиции за последние 100 лет, состоящих в инкрементальной процессуализации дознания и его постепенном превращении в полноценное направление процессуальной деятельности. И если прежде, до Октябрьской революции под дознанием понималась совокупность непроцессуальных мероприятий полицейского типа, предполагающих раскрытие преступлений, установление и задержание подозреваемых, сохранение следов произошедшего, розыск обвиняемых и т. п., то к концу XX столетия в национальной доктрине и законодательстве прочно укоренились подходы, отожествляющие такую деятельность с альтернативной предварительному следствию формой расследования уголовных дел.
Вместе с тем указанные факторы так и не смоли повлиять на окончательное выхолащивание сущностных отличий между дознанием и предварительным следствием, в частности: оказались неспособны полностью уничтожить исконный смысл дознавательской деятельности как особого направления работы правоохранительных органов. Они лишь привели к устранению, а точнее, к постепенному сглаживанию сугубо внешних, формальных, т. е. достаточно заметных и наиболее предрасположенных к поверхностному восприятию деталей, присущих данным формам предварительного расследования. Тогда как подлинно сущностные различия дознания и предварительного следствия были настолько глубоко закопаны в процессуальную почву, настолько надежно спрятаны в процессуальной материи, что их надлежащее распознание оказалось не под силу даже самому «коллективному законодателю». Но они все же имеются и напрямую связаны с разницей в механизмах реализации функций «полиции» и «юстиции», т. е. в классических парадигмах работы органов исполнительной власти полицейского типа и судебно-следственных чиновников (судебных следователей, следственных судей и т. п.).
Ведь, несмотря на достаточно самобытный характер современного российского предварительного следствия, ему все еще остаются присущи исконные судебно-следственные корни — оно во-многом продолжает базироваться на классической парадигме судебно-следственной деятельности, предполагающей гораздо бо́льшую полноту, всесторонность и объективность познания имеющих значение для уголовного дела обстоятельств. В отличие от дознания предварительное следствие основано на полноценно-исчерпывающей когниции всех аспектов и нюансов случившегося, доскональном выяснении мельчайших подробностей события преступления, других имеющих значение для правильного разрешения уголовного дела обстоятельств, детальном изучении личности обвиняемого, стремлении к пониманию причин его криминального поведения и движущих им мотивов, по крайней мере в том объеме, в котором это требуется для юридической оценки совершенного деяния.
В свою очередь, дознание, невзирая на инкрементальную процессуализацию, на столь серьезные преобразования доктринальных и законодательных подходов к его роли и предназначению в общем механизме досудебного производства, напротив, все еще сохраняет свои исконные полицейские корни. Несмотря на частичное выполнение современными органами дознания функций юстиции, их деятельность по-прежнему базируется на классической полицейской парадигме, предполагающей незамедлительное реагирование на поступивший «сигнал» и принятие безотлагательных мер, направленных на выявление и раскрытие преступления, на задержание подозреваемого, на предварительное выяснение обстоятельств случившегося, на сохранение предрасположенной к искажению либо утрате информации и т. д.
Конечно, наиболее отчетливо такая парадигма просматривается в части выполнения других свойственных органам дознания процессуальных функций — производства неотложных следственных действий и исполнения разовых поручений следователей (ст. 157 УПК РФ). Подобные превентивно-вспомогательные направления дознавательской деятельности имеют достаточно сильные сходства с классическими методами полицейской работы, в том числе с практикой полицейских чиновников дореволюционной России.
Однако для предусмотренных гл. 32–32.1 УПК РФ полнообъемных порядков предварительного расследования тоже характерны особенности, заставляющие вспомнить об их полицейском происхождении и обратить внимание на определенную степень их преемственности по отношению к условиям проведения полицией разборов различных правонарушений. В первую очередь, такие особенности присущи сокращенному дознанию, предполагающему возможность использования для обоснования обвинительного тезиса собираемых в полусвободной форме материалов проверки сообщения о преступлении. Но при большом желании некоторые подобные особенности можно усмотреть и в требованиях, предъявляемых к производству ординарного дознания.
Представляется, что, даже будучи достаточно сильно сближенным с предварительным следствием, осуществляясь в так называемом следственно-ориентированном режиме[279], ординарное дознание по-прежнему характеризуется чуть менее глубоким вниканием в детали происшедшего — данный посыл прямо вытекает из изначальной необремененности дознания процедурой привлечения в качестве обвиняемого. Именно данное, характерное для предварительного следствия условие и предопределяет гораздо более полное, всестороннее и объективное исследование имеющих значение для уголовного дела обстоятельств. Ведь выполнение предусмотренных гл. 23 УПК РФ процедурных требований позволяет обвиняемым (их защитникам) осознавать существо выдвинутых обвинений, давать предопределенные такими обвинениями показания, пояснения, заявлять ходатайства, т. е. быть «услышанными» еще на этапе расследования соответствующих уголовных дел. А это, в свою очередь, способствует, по крайней мере должно способствовать, уразумению следователями вытекающих из данных показаний, пояснений, ходатайств пробелов в предмете доказывания и противоречий в доказательственной базе. Тогда как дознавателям (за исключением случаев предусмотренных ч. 3 ст. 224 УПК РФ) фактически предписывается расследовать уголовные дела с как бы односторонним (не обвинительным, а именно односторонним!) уклоном, т. е. обходиться без подобных «подсказок» второй стороны, рассчитывая лишь на свою проницательность, опыт, а также указания руководства, прокуроров и существующие методические рекомендации. Конечно, дознанию все же присущи некоторые страховочные механизмы: согласно действующему уголовно-процессуальному закону подозреваемые (их защитники) вовсе не лишены возможностей дачи показаний, объяснений, заявления ходатайств, в том числе права быть допрошенными после уведомления о подозрении в совершении преступления (ч. 1 ст. 223.1 УПК РФ). Но практические воплощения подобных дозволений не могут предопределяться должной осведомленностью данных участников о сущности и содержании подлежащих выдвижению органами дознания уголовно-правовых претензий — исходя из смысла ч. 1–2 ст. 225 и ч. 1, 4 ст. 226.7 УПК РФ, такие претензии належит формулировать только в обвинительных актах и постановлениях, предъявляя их для ознакомления заинтересованным лицам непосредственно перед передачей соответствующих уголовных дел прокурору для последующего направления в суд.
Кстати, именно в этой связи дознание в отличие от предварительного следствия не подразумевает безальтернативности — по письменному указанию прокурора такая форма расследования может быть изменена с направлением уголовного дела руководителю следственного органа для организации дальнейшего досудебного производства (ч. 4 ст. 150 УПК РФ). Тогда как для расследования уголовных дел о более тяжких преступлениях (ч. 2 ст. 150 УПК РФ, напротив четко предусмотрена незыблемая обязательность предварительного следствия.
На основании всего изложенного можно заключить, что дознание и предварительное следствие были и должны оставаться обособленными, располагающими уникальной сущностью формами предварительного расследования. К предварительному следствию нельзя относиться как к олицетворяющему эталонность и являющемуся примером для подражания «старшему брата», а к ординарной и сокращенно разновидностям дознания — как к ущербному и еще более ущербному «младшим братьям». Механизмы предварительного следствия как предполагающие исчерпывающе полное, всестороннее и объективное выяснение всех обстоятельств и деталей случившегося, по-прежнему должны быть предрасположены к использованию по уголовным делам о более тяжких, вызывающих существенный общественный резонанс преступлениям. Тогда как механизмы дознания, напротив, стоит ориентировать на оперативность и кратковременность досудебного производства по уголовным делам о менее значительных, характеризующих сравнительно слабой степенью общественной опасности криминальных деяний с как можно более скорым направлением всех наработанных материалов в суд — в отличие от предварительного следствия его (дознания) лейтмотивом надлежит считать свойственный для работы органов полицейского типа следующий алгоритм.
1. Быстро разобраться в обстоятельствах случившегося.
2. Выдвинуть в отношении лица уголовно-правовую претензию.
3. Скорее передать уголовное дело в суд.
А основной ареной для полноценно-исчерпывающего процессуального познания, изучения личности обвиняемого и решения тому подобных задач по оконченным дознанием уголовным делам следует признавать судебное заседание в первой инстанции.