Многолетний анализ практики применения УПК РФ, УК РФ и иных норм закона позволяет говорить, что общие требования закона в большей степени влияют на доступ потерпевших к правосудию, чем норм, специализированно регламентирующие его процессуальный статус. Так, согласно анализу мер прокурорского реагирования, информационно-аналитической работы прокуроров при выявлении нарушения общего порядка они презюмируются как специальные нарушения гарантия доступа к правосудию. Поскольку проблемы функционирования потерпевшего как участника уголовного процесса носят в большей части межотраслевой характер, поэтому основа ее научного разрешения должна основываться на понимании целостности элементов его правового положения, ядром которого выступает его уголовно-процессуальный статус. Как нам видится, отправной точкой научного разрешения рассматриваемой проблематики является концептуальная оценка УПК РФ и характера его доработок.
Еще в конце 70-х годов XX в. М.С. Строгович указывал пути развития «нашего уголовно-процессуального законодательства… в укреплении законности в следственной и судебной деятельности, в расширении в ней демократических и гуманистических принципов, институтов и форм, усилении процессуальных гарантий»[194]. Логичный путь любого государства видится в определении стратегических целей и тактических задач[195], совершенствовании механизма правового регулирования[196].
Уже на стадии экспертного обсуждения проекта УПК РФ[197] были высказаны упреки в аспекте защиты прав потерпевших. Так, известные ученые А.Д. Бойков, В.П. Божьев указывали, что проект УПК РФ не отражает те потребности потерпевших, которые вытекают в связи с ростом преступности, особенно в борьбе с тяжкими преступлениями.
УПК РФ, по мнению многих исследователей, оценивался с определяющих позиций гуманизма в противовес старой карательной, запретительной правовой системе, исходившей из примата интересов государства над личностью[198]. Современная правовая доктрина построена на приоритете естественно-правовых начал и защиты индивида[199], принципа гуманизма, последовательной ориентации на защиту прав человека, в признании его самоценности и недопустимости использования как средства[200]. Так, в самом начале действия УПК РФ А.В. Гриненко отмечал, что Кодекс представляет собой комплексный акт, в котором на основе конституционных и международных стандартов разработан механизм защиты прав и законных интересов потерпевших лиц[201].
Исследователи с противоположной точкой зрения упрекали новый Кодекс за его связь с советскими стереотипами, отсутствие идеологических ориентиров, ясного понимания дальнейших перспектив развития уголовно-процессуального законодательства[202].
В.С. Шадрин оценивал УПК РФ как закон, который в нынешних условиях оказался сверхновым, превосходящий смелые ожидания его создателей. Уже первоначальное его действие показало противоречие между его высоким стандартом и архаичностью мышления правоприменителей (в том числе противодействия между профессиональными участниками процесса)[203]. А.А. Тушев констатировал, что принятый УПК РФ изначально был несовершенен как в плане воплощения новых правовых институтов, так и в плане юридической техники его построения, логики и даже грамматики[204]. В. Махов считает, что досудебное производство находится в глубоком кризисе ввиду несовершенства уголовно-процессуального законодательства (формализм, сроки экспертизы и др.)[205].
«Болезнь роста» УПК РФ в виде существенной положительной динамики внесения изменений рассматривалась как закономерность эффективного функционирования данной отрасли права[206], а сами изменения связывали с естественной потребностью[207]. Одновременно высказывались и критические мнения, согласно которым данные особенности законотворческого процесса, протекающего не системно[208], утилитарно, ситуационно[209], свидетельствовали об отсутствии взвешенной политики, когда желаемые изменения проводятся не планомерно и последовательно, а стихийно, с широкой амплитудой принимаемых решений[210], а многочисленные мелочные бюрократические предписания, детализация, упрощение в законе могут свидетельствовать о низкой правовой культуре[211]. Сам закон не соответствует современному уровню научного развития решений в сфере борьбы с преступностью[212].
Следует отметить, что это не проблема действующего УПК РФ. В середине 80-х годов XX в. В.М. Савицкий указывал, что действующие в то время кодексы уже не вписывались в возросшие стандарты, УПК РСФСР за четверть века претерпел несколько сотен изменений и дополнений. Новеллы не всегда вписывались в структуру кодекса, возникали внутренние противоречия, остается немало пробелов, несогласованностей, терминологических и иных языковых погрешностей, недостатков структурного характера[213].
Касательно перегруженности содержания самого Кодекса, на которую обращали внимание практики и исследователи, полагаем возможным обоснованным согласиться с С.С. Алексеевым, который связывал установление истины и охрану прав заинтересованных лиц со сложными процедурами, детальной и тщательной регламентацией юридических действий[214].
Почти 25-летний срок действия УПК РФ нередко ассоциируют с низкой эффективностью уголовно-процессуальной деятельности в целом[215]. Так какой же правозащитный потенциал имеет сегодняшнее уголовно-процессуальное законодательство в контексте обеспечения конституционных гарантий потерпевших от преступления лиц?
Для современной цивилизации характерно, что общественные отношения, в том числе регулируемые правом, непрерывно усложняются, следствием чего является резкое увеличение объема необходимой для этого информации. Воздействие на сферу права данного информационного фактора приводит к существенному увеличению объема правовой информации. Постоянное «кодификация» уголовных процедур неизбежно сопровождается снижением системности и усложнению взаимосвязей правовых норм, что снижает эффективность механизма правового регулирования[216]. Правоведу все более сложно обеспечить принцип правовой определенности, который предполагает стабильность правового регулирования и порождающих им правоотношений.
По логике, в отличие от УК РФ, жестко завязанного на постоянные социально-экономические изменения, уголовно-процессуальное законодательство должно быть более стабильным, поскольку преобразования не могут отменить традиционных процессуальных действий. Может совершенствоваться методика их проведения, обеспечивающая более надежный результат[217]. В частности, профессор А.Д. Бойков по данному поводу отмечал, что «негативное правотворчество судебной власти — опасный путь фрагментарного совершенствования правовой системы. Особенно это очевидно применительно к кодифицированному отраслевому законодательству, в котором любые частные изменения чреваты далеко идущими последствиями, связанными с нарушением органического единства институтов права, снижением эффективности его регулятивной функции»[218].
Гибкость закона ввиду его сложности имеет и обратную сторону. Любые изменения неизбежно добавляют нагрузку[219]. Отмечу, что согласно проведенному анализу процессуальная нагрузка на профессиональных участников уголовного процесса возрастает не в квадрате, а в кубе, поскольку динамика, количество и характер поправок существенно увеличивает организационную нагрузку на суды, органы прокуратуры, предварительного следствия и дознания. Новые, нередко недоработанные изменения также вносят свою лепту в общий процент брака, нередко детерминируя друг друга в негативном плане. Очевидно, что в этих условиях с учетом строго формализованного, стадийного уголовного судопроизводства у профессиональных участников уголовного процесса практически нет возможности выработать эффективные механизмы взаимодействия и целенаправленно сократить характер и распространение нарушений требований закона. Кроме того, неизбежный отход от первоначального варианта все более исключает системность правовых инструментов.
Нельзя исключать из логики рассуждения смешанный (инквизиционно-состязательный) характер отечественного процесса, имеющим многовековую историю, с публичностью как доминирующая правовая идея[220], а концептуальной основой нашего процесса — концепция государственной обязанности, сущностью — не посредством предоставления прав, а посредством возложения обязанности на государственные органы[221]. Как представляется, для российской культурной и правовой традиции более приемлем публично-правовой характер реагирования государства на преступления (даже в условиях различных диспозитивных решений и процедур). Данный тезис неоднократно подтверждался степенью процессуальной активности потерпевшего.
Сущность диалектических противоположностей, заложенных в ст. 6 УПК РФ, предполагает понимание их наличия и учет законодателем и практиками. Рядом исследователей[222] отмечались следующие из них: потребность общества в обеспечении социальной справедливости и возможностями правоохранительных органов; необходимость преобразований и консерватизм как условие устойчивости практики; внимание государства к характеристике преступности и обеспечение прав и законных интересов потерпевшего; раскрытие и расследование преступлении и обеспечение прав и законных интересов потерпевшего и др. От себя добавлю постоянный поиск баланса соотношения состязательности (например, осуществление уголовного преследования потерпевшим, параллельное расследование) и публичности (упрочение процессуального статуса потерпевшего, дифференциация процессуальной формы); общественных и частных интересов в уголовном процессе; процессуального статуса обвиняемого и потерпевшего; обеспечение эффективного доступа к правосудию и внедрения упрощенных процедур; усложнение процесса и разумность процедур; усиление правовой защиты и процессуальные сроки.
Ряд проблем носят комплексный характер, не новы, но до сих пор не решены, их практическая реализация не выработала эффективную практику (преюдиция, цели и эффективность наказания, конфискация[223]).
Оценка развития отечественного уголовного процесса в контексте уголовной политики как системы мер правового воздействия[224], правотворчества и правоприменения[225] двояка и касается общих и специальных процедур.
Принятие УПК РФ 2001 г. было результатов естественных процессов переходного периода формирования сегодняшней федеральной правовой базы. Существенные как в количественном, так и в качественном измерении поправки УПК РФ логично ставят вопрос о причинах такого положения: качестве изначального проекта или существенных изменениях условий, вынуждающих адаптироваться к ним законодателя? Напомним, что основными научными «трендами» конца 90-х годов XX в. были введение состязательности, судебного контроля, совершенствование механизма исполнения судебных решений, сокращение процессуальных сроков[226], реформирование следственного аппарата и др. в целях обеспечения быстрого, полного, справедливого, гуманного и неотвратимого правосудия[227].Значительная часть этих задач окончательно не решена до настоящего времени, что не может не сказываться на эффективности судебной защиты прав человека[228].
Видится, что постоянный поиск оптимальных решений без четкой концептуальной основы лишь случайно может привести к ожидаемым результатам. Вектор законотворчества постоянно меняется: прослеживается как общий инфляционный, так и инерционный сценарии ввиду резко меняющихся публичных интересов. Отличным примером такого подхода является имплементация (а в ряде случаев — инкорпорация) англо-саксонских процедур (досудебное соглашение, адвокатское расследование и др.), а также либеральная повестка (бесконечные уточнения норм о защитнике и его правах, об основаниях заключения под стражу и т. п.)[229], формирующих у неискушенного исследователя идеи «истинного судопроизводства», идеальной процессуальной системы, обладающей системой сдержек и противовесов и эффективно применимой в любой ситуации. Яркий пример — сформировавшийся в короткий срок отдельный институт предпринимателей как особых участников уголовного процесса.
Например, невозможность изменить тенденции правонарушаемости в досудебных стадиях уголовного процесса вынуждает исследователей искать пути решения в наиболее проблемных институтах, основными из которых ввиду своей системной связи и взаимообусловленности, как представляется, являются: стадия возбуждения уголовного дела, процессуальные сроки, оптимизация предварительного расследования, экспертное обеспечения.
Так, современники автора являются свидетелями постоянного пересмотра поводов для возбуждения уголовного дела и объема процессуальных действий и решений, принимаемых в данной стадии («суррогат расследования»[230]). «Ущербность»[231] стадии доследственной проверки, констатированная решением ЕСПЧ, привела к существенному изменению порядка[232], еще более «размыв» границы стадий, усилив бюрократизм и затраты[233]. Предлагается полный отказ от нее[234] и решение связанных с этим проблем[235] посредством введения, например, полицейского дознания[236]. В противовес этим позициям другие ученые выступают за ее сохранение[237]. Например, согласно позиции А.Г. Волеводза, ожидаемый эффект от отказа данной стадии даже в малой степени не оправдает усилий и приведет к кратному увеличению объема следственной работы и последующей дискредитацией отечественной правоохранительной системы[238].
Думается, что в данном контексте нет необходимости введения и развития радикальных и исключительных институтов и решений. Исторический опыт, на который ссылаются противники данной стадии, сейчас не может рассматриваться, так как раньше к правам как таковым, если они и были, было принципиально другое отношение. Расширяя в благих намерениях объем допустимых процессуальных действий, законодатель заложил еще одно противоречие — усеченный процессуальный статус участников доследственной проверки и необходимость проведения полноценных следственных действий как в рамках предварительного расследования.
Ярко выраженной тенденцией, проявляемой многие годы, является существенное количество выявленных нарушений на стадии приема, рассмотрения и разрешения сообщений о преступлении, а также в связи с нарушением разумного срока уголовного судопроизводства. Данные нарушения делают невозможным или существенным образом препятствуют доступу потерпевших к правовой защите. Об этой многократно указывали надзирающие прокуроры. Увеличение процессуальных сроков связано как с процессуальными нарушениями, так и рядом объективных факторов: усложнением правоотношений, все более утяжеленным порядком обеспечения процессуальных прав основных участников уголовного процесса — потерпевшего и обвиняемого. Вместе с тем процессуальные сроки — самый важный для правозащиты процессуальный ресурс. Как верно писала М.Е. Токарева, «в основе процессуального срока лежит философская категория “время”, но оно носит условный, диктуемый потребностями уголовного судопроизводства и особенностями его правовой регламентации характер»[239]. Причинами их длительности являются особенности российского судопроизводства — собирание и проверка одних и тех же доказательств, по сути, осуществляется трижды: при проверке сообщения о преступлении, при проведении предварительного расследования и в процедуре судебного следствия[240]. С доктринальной точки зрения данному положению вещей способствуют отсутствие научного обоснованного подхода к формальному определению процессуальных сроков, порядку их продления, приостановления и восстановления, что нередко влечет их нарушения с позиции разумности, способствует волоките и, как следствие, утрате возможности получения значимой информации об обстоятельствах противоправного деяния, лицах, его совершивших, местонахождении преступных активов. Установление нарушений не порождает безусловных оснований для фиксирования общих процессуальных сроков и не предупреждает их рецидив.
При этом процессуальные законы не содержат достаточно эффективных механизмов защиты правосудия от искусственного затягивания процессуальных сроков. Сложность уголовных процедур и перегруженность механизмов установленного законом межведомственного взаимодействия в ряде случаев приводит к фактам грубейших нарушений прав потерпевших, совершенно не разумно длительное время не возбуждаются уголовные дела, возбужденные уголовные дела приостанавливаются, ряд дел прекращается ввиду истечения сроков давности привлечения к уголовной ответственности.
Требует переосмысление законодательное распределение нагрузки между следствием и дознанием. Как пишет Л.В. Головко, дознание поначалу имело факультативный характер и не приводило к появлению полноценных доказательств, будучи предназначено для расследования мелких уголовных дел или собирания материалов для следователя, однако в ходе реформ 1920-х годов все более и более превращалось в полноценную форму расследования, дублируя предварительное следствие[241]. Данную позицию принципиально поддерживает С.Б. Россинский, указывая, что у дознания своя парадигма, направленная на быстрое и легкое раскрытие[242]. Отмечу, что органы дознания традиционно перегружены, что влияет на состояние законности при его проведении. Представляется, что оптимальные задачи дознания — осуществление оперативно-розыскной деятельности, проведение первоначальных процессуальных действий, раскрытие и расследование очевидных и «простых» преступлений при полном прокурорском надзоре. При этом основными показателями эффективности должны признаваться оперативность установления важных для расследования доказательств и оперативность передачи следователю, качество процессуального сопровождения следствия.
Сроки экспертных исследований нередко негативно влияют на процессуальные. Проблема экспертного обеспечения традиционно обусловлена дефицитом экспертов и экспертных учреждений, а также злоупотреблением практиками данными исследованиями в целях прикрытия волокиты предварительного расследования.
Выводы
На основании проведенного исследования видится возможным сделать следующие выводы.
УПК РФ состояния 2001 г. представляется нам как новаторский закон опережающего отражения, когда иную чем существующую, совершенно новую модель без традиционных апробированных подходов было практически невозможно разработать и обосновать. В этой связи в нем были реализованы в общих чертах и с использованием посредственной юридической техники основополагающие конституционные положения и актуальные научные тезисы, господствовавшие на сломе уголовно-процессуальных научных эпох. Представляется, что единственное, что предопределило существенное падение уровня преступности и законности — оставление публичности как ядра отечественного процесса. Чисто или преимущественно классическая состязательная модель нового Кодекса в случае его выбора законодателем совершенно по-иному переформатирует процессуальную деятельность.
С учетом его правозащитного назначения правильно был смещен защитный потенциал в сторону обеспечения права на защиту, но допущена ошибка недостаточности проработки процессуального статуса потерпевшего, обеспечение его прав полностью возложено на профессиональных участников.
В вопросе правообеспечительных инструментов следует исходить из общего посыла о зависимости и заинтересованности потерпевшего от эффективного правосудия — быстрого и полного раскрытия преступления, предъявления обвинения, направления уголовного дела в суд, рассмотрения по существу и исполнения приговора.
Современные правоведы являются свидетелями постоянного реформирования норм УПК РФ. Постоянный поиск оптимальной процессуальной формы до сегодняшнего дня не привел к каким-либо значительным положительным изменениям качества правового обеспечения, характеризующегося стабильностью и лаконичность конечных норм. В условиях галопирующего изменения действительности такая ситуация создает дополнительные риски для создания политических и социально-экономических конфликтов в стране, опосредовано влияет на уровень национальной безопасности в контексте стратегического планирования.
В условиях постоянных научных дискуссий по основополагающим вопросам отечественного уголовно-процессуального права логичным видится предложение критически переосмыслить уголовно-процессуальный и связанный с ним уголовный закон путем разработки нового или существенного изменения действующего на основе доктринальных[243] и концептуальных подходов[244].