– Ой, да зачем, ваше…

– И все же ответьте, – настоял я, перебив порыв возмущения Ефросиньи.

– Макаровна… – тихо произнесла женщина и, смутившись, опустили глаза.

– А чего вы так стесняетесь, Ефросинья Макаровна? Не нужно. Так вот, давайте сразу обозначим, обращайтесь просто по имени-отчеству, Василий Николаевич мое имя. И я никакой не барин, отставной военный офицер.

– Ой, как скажете, господин офицер… Василий Николаевич, – зарумянилась женщина. – Вам на утро поснедать приготовить, нет ведь в доме ни крошки?

– Если вас не затруднит, конечно, соглашусь, мой помощник Фрол Ефимович вам поможет. Да, деньги же вам надо дать…

– Если дадите копейку, соберу вам хороший завтрак, как у господ принято. – О как, а откуда она знает, как у них, у господ, принято?

– Василий Николаевич, ложитесь, я разберусь и обо всем позабочусь, – добил меня Ефимыч, и я, умывшись холодной водой, завалился в стылую кровать. Белье, кстати, было чистым и аж хрустело, приятно это, почувствовать, что ты дома. Хоть вроде это и не совсем мой дом, но все же.

Спал долго. Проснувшись, обнаружил, что в доме тепло и пахнет чем-то очень вкусным. Выбравшись из кровати, оба-на, обнаружил ТАПОЧКИ! Да быть не может, господи, только за эти тапки, сделанные словно из валенок, готов расцеловать кого угодно. Как же надоело ходить в сапогах круглый год, кто бы знал. И именно тапки стали тем самым, что утвердило меня в том, что я действительно ДОМА.

В соседней комнатушке, маленькой такой, словно выделенной специально для прислуги, спал Ефимыч. Мой добрый старый денщик, накрывшись шубой, дрых и потел, видно, как пот стекает по морщинистому лицу. Не мешая ему, вышел в зал, или как тут такую комнату называть? Квадратная, с тремя окнами по одной стене, справа печь, большая такая, беленая, слева длинная лавка вдоль стены, да не просто две доски, а даже со спинкой, этакий дачный диванчик. Огляделся и направился к столу. Возле окна, большой, с закругленными углами, накрытый белой с узором скатертью, стол внушал уважение. Под тонкими, такими же белыми, как и скатерть, полотенцами стояло что-то, я думаю, съедобное. Не ошибся, стол был просто заставлен едой, и у меня мгновенно забурлило в животе.

Обернувшись, в поисках воды наткнулся на привычной мне формы умывальник, из дерева, напоминающий скорее ведро, но его расположение подсказывало, что это именно рукомойник. Умылся, тут же на гвоздике висело полотенце, вытер лицо и вернулся к столу, начнем, помолясь…

Вареные яйца, какое-то вареное же мясо, на вид курица вроде, вряд ли что-то другое. Вареная картошка, к ней квашеная капуста, соленые огурцы и, конечно, каравай душистого, явно совсем недавно выпеченного хлеба. Сказать, что накинулся, ни хрена не сказать. Позже мелькнула умная мысля, что со стороны я скорее похож на дорвавшегося до жратвы нищего, чем на офицера и дворянина. Хорошо хоть не видит никто…

– Барин, вам попить чего-нибудь налить? Молока аль чего другого?

– Хозяйка, а нет ли чая? – робко спросил я, знаю, что пьют сейчас что угодно, а вот чай, настоящий чай, очень дорогой.

– Да где ж его взять-то, Василий Николаевич? Отвар могу заварить, на травках.

– Варите, – с уверенностью согласился я, – хочется чего-то горячего.

В общем, завтрак уверенно перешел в обед, потому как я не выходил из-за стола, просто наслаждаясь неспешным употреблением пищи, а Ефросинья, колдовавшая на кухне, внезапно поставила на стол чугунок со щами. Обалдеть просто, такая, блин, вкуснотища, что за уши не оттащить.

Проснувшийся под запах щей Ефимыч, испросив разрешения присоединиться, получил для начала укоризненный взгляд с моей стороны, а после уже и тарелку щей.

– Ну, что, вашвыскабродь, здесь будем оставаться?

После обеда мы отдыхали, развалившись на стульях, и вели спокойную беседу.

– Думаю, да, вчера управляющий приносил бумаги, где они, хотел бы ознакомиться с тем, что здесь происходит, и понять, что делать дальше.

– Вот так сразу и за дела? – Ефимыч как-то осуждающе посмотрел на меня.

– Пока у нас есть деньги, Ефимыч, нужно ими правильно распорядиться, потом будет тяжелее. Из вчерашней беседы я понял главное, дохода от земли тут нет, надо это дело обмозговать и изменить. Да, земли вроде как немного, но и она должна кормить, ведь тут едоков-то все ничего. А в городе огромная хлебная биржа, значит, сбыт точно есть, нужно постараться поднять урожайность, если таковое вообще возможно.

– Ну, не сразу, думаю, но вполне возможно, если работать. Народу вот только мало, сколько у нас мужиков-то, способных землю пахать? – О как, а денщик-то у меня уже в компаньоны заделался!

– Для начала ее еще освободить нужно, ты же слышал, что говорил управляющий, земля есть, но не обработана.

– И как быть? – кажется, Ефимычу действительно интересно, как и что я смогу сделать, он привык ко мне, знает, что у меня в голове много всего есть, вот и спрашивает, хочет заранее знать, как и что будет.

– Подумаем, – уклончиво объявил я и принялся за бумаги.

Вообще, дело обстояло не так уж и плохо, худо-бедно, но крестьяне умудрялись прокормить себя и с того клочка, что обрабатывал каждый из них. Даже налог платили, а это что-то, да значит. Посоветовавшись с управляющим, решили ждать весны, точнее схода снега, а там поглядим, что у нас за земля. С постройкой дома решил не заморачиваться пока, жить не на что, а я стройку затею? На хрен. Из этой, как ее называл Кирилл Алексеевич, дачи, меня никто не выгонял, значит, можно и тут пожить, а там видно будет. Мне и здесь хватает места, сосновый бор никуда не убежит, даст Бог, построю себе усадьбу, как хотел, а нет, так и ладно. Я вообще человек непривередливый. Было бы чисто, исправно, тепло, а остальное как Бог даст.

С удивлением узнал, что в деревне не ловят рыбу. Вообще. Никак. Попросил управляющего подобрать мне пару мужиков посноровистей и послал их в город, за сетями, конечно. Мужики, как оказалось, рыбной ловле были обучены, а не занимались ей, потому как сбывать ее было некуда. В городе есть кому добывать и кому продавать, ввязываться в не свое дело никто не хотел. Забегу вперед, дело с мертвой точки мы сдвинули, и даже стали очень неплохо на этом зарабатывать. Пришлось, правда, поцапаться с местными купчишками, решившими, что это их личный бизнес и никто в округе им заниматься более не может, ничего, объяснились и вошли в мое положение. Не сразу и не совсем по своей воле, но прониклись.

С землей решилось и сложно, и просто одновременно. Земля была, немало, но, как и описывал управляющий, совершенно не обработанная. Ничего, решили и эту проблему. Как подсохла земля, после схода снега, мы наняли в окрестных деревнях ватагу мужчин. Обошлось это в сущие копейки для меня, но вполне в неплохие деньги для местных крестьян. Я платил по пять копеек в день каждому, а привлекли мы больше полусотни мужиков. Те выкорчевывали кусты, сжигали ветки, чистили от камней почву. Вырубленные деревья, а были здесь и небольшие березки, не одни кусты росли, переработали в дрова и сложили в один огромный штабель, перед зимой раздам по селу, чтобы всем досталось, для местных это подарок, не надо никуда ездить, даже колоть уже не нужно будет, а мне лояльность крестьян лишней не будет. Да и просто хотелось, чтобы они бор окончательно не вырубили, ведь как ни сторожи, а один черт будут рубить, дома топить надо, что поделаешь.

Немного позже, чем это было принято, но удалось вспахать и засадить всю обработанную почву, нанимал специально людей с тягловыми лошадьми и плугами. На будущее нужно озаботиться своими, думаю, когда-нибудь обязательно приобретем.

Поразил меня Ефимыч. Мужик, всю жизнь проведший в армии, можно сказать, на войне, втянулся в сельскую жизнь так, что не выдерешь клещами. Ну и я вместе с ним. Правда, пришлось представляться в дворянском собрании, все же теперь я как бы должен был участвовать в жизни города и уезда. Ничего особенного, формальность, там и без меня хватало тех, кто мечтал «рулить». Кстати, приняли меня неплохо, сказывались мои военные заслуги. Шутка ли, впервые появившись на людях, а именно на дворянском сборе в здании земской управы, я произвел небольшой переполох. Капитанским званием здесь никого особо не удивишь, а вот наградами… Даже алый темляк на шашке и простые медальки привлекали внимания больше, чем нужно, а уж боевые ордена! В этом сословном обществе иметь орден хотелось… примерно всем. У меня их было четыре, причем все боевые и очень ценные. Один Георгий на моей груди затмевал заслуги многих местных дворян, вся служба которых это статская бумажная волокита. А у меня еще две Анны, одна из которых шейная, с алмазами, как у какого-нибудь генерала, и Владимир аж третьей степени, при отсутствии низшей четвертой. Хрен знает, почему так выходило при награждениях, но мне всегда давали более серьезную цацку, чем вроде как должны были. Тот же Георгий был дан за спасение на Кавказе штабного полковника, думаю, он пробил это награждение лично. Анна на шее, результат захвата турецкого паши на Балканах, если бы не моя везучесть, кровью мы бы там умылись знатно. Ну и Владимира третьей степени я получил, скорее всего, по личному ходатайству Тормасова, Александр Первый очень ценил своих генералов, награждал их щедро и мог выполнить просьбу Александра Петровича о награждении меня именно таким орденом. Император за взятие Тормасовым небольшого Кобрина, в котором я принимал участие, получил пятьдесят тысяч рублей! Пятьдесят! И это за какой-то маленький городок, в нем и врага-то было меньше полутысячи, мы их тогда разделали под орех и пленили. Хотя, если подумать, то как раз Владимира я получил скорее всего по заслугам, ведь мне перечисляли все то, за что я награжден, а там немало. А то, что дали сразу третью степень, так что ж, бывает, наверное, я не против.

В общем, начиналась новая жизнь, мирная и более спокойная. В селе меня как-то сразу приняли хорошо, удалось показать себя заботливым барином, ага, один черт так звали, хоть и просил не единожды. Народ всегда чувствует заботу о себе, а я именно заботился. Ведь на самом деле не так и много нужно сделать, чтобы народ был сыт и более или менее доволен. Денег я не раздавал, а вот работу, приносящую хороший доход, находил людям всегда. Причем у меня не было эксплуатации, когда одному дают лопату и он копает от рассвета и до заката. Организуя какое-либо дело, я ставил столько людей, сколько было можно, главное, чтобы все были при деле и не мешали друг другу. Вот и отношение у крестьян сложилось правильное.

А в середине лета восемьсот четырнадцатого года случилась еще одна приятность. К нам в село заявился Олег Васильчиков. Когда Ефимыч, руководящий на полях местными жителями, прибежал ко мне и притащил друга, я даже дар речи потерял. Нет, я не злился на него за инцидент с трофеями, вообще. Почему-то я думал, что Олег взял ранец не думая, что может где-то задержаться и не застать меня в госпитале. Ошибся я, в принципе, совсем немного. Олег утащил ранец и почти полтора года развозил трофеи по всем родственникам погибших ребят из нашей роты. Представляете себе объем работ, что он проделал? Конечно, всех он не смог объехать, просто банально не знал всех адресов. Так же отдал оставшимся в живых причитающиеся по праву деньги, и вот после всего этого вернулся, нашел Лентовского, тот навел справки у генерала Тормасова, тот и подсказал, где меня искать. Олег появился и с очень виноватым лицом, боясь заглянуть мне в глаза, пытался просить прощения.

– Дурак ты, Олежка, я сам не сделал бы лучше, чем сделал ты. Забудь, не было этих сраных денег и не надо, у меня есть дело, мы с Ефимычем двигаем потихоньку его вперед и обязательно осуществим задуманное.

– Но деньги тебе бы помогли, а я…

– Я тебе повторяю, ты – дурак, если думаешь, что я могу обижаться на друга из-за каких-то сраных, к тому же трофейных денег. Да, не спорю, если бы кто-то увез честно заработанные у меня средства, я бы, наверное, серьезно так разозлился. Олег, это были настолько же твои, наших друзей деньги, как и мои. Не для этого ли мы их копили, вспомни сам?

– Значит, не злишься? – видя, как я качаю головой, добавил: – А не прогонишь?

– Ты хотел бы жить здесь? – удивился я.

– А почему нет? Вон, Ефимычу работу нашел, а мне что же, не найдешь?

– Ты не хочешь на родину? К семье?

– Я тебе давно говорил, что меня там никто не ждет… Точнее, не так, – Олег задумался, явно подбирая слова. – Я был дома. Когда я приехал, и все узнали, что я теперь офицер и дворянин, только и спрашивали, сколько у меня денег. Понимаешь? Меня отправили в армию умирать, а когда вернулся, их интересовало только, что я могу им дать! Скоты. Матушку жаль, конечно, она одна меня любила, но она померла, пока мы воевали, а братья, отец, всем нужны только деньги, причем сразу заявили, что жить мне негде, так как все поделили без меня.

– Ужас какой-то, – скривил губы я, не зная толком, что ответить, – наверное, поэтому я и не решился ехать к своим. Не знаю, как бы я воспринял, если бы мне такое предъявили.

– Вот я и уехал от них, оставил двести рублей, с жалованья, и уехал. А деньги… – с этими словами Олег открыл свой ранец, с которым приехал. – Я же не все раздал, тем более твоя доля, как командира, дележке не подлежала. Ты ж мне сам объяснял не раз, как правильно делить. Мы не казаки, которые делят паями, ты приказал делить поровну, вот я и разделил. Вот здесь, – Васильчиков показал мне содержимое ранца, – твоя, моя и доля твоего Ефимыча. Федору Андреевичу я отдал, хоть он опять сопротивлялся. Держи.

– Олег, – улыбнулся я, – ты – молодец. Ты навсегда останешься моим другом и братом.

Деньги, конечно, пригодились, тем более там оставалось немало. На троих, Ефимыч тоже не стал забирать свою долю, заявив, что я и так его содержу не первый год, и это он мне должен, а не я ему, вышло почти две тысячи рублей. Немного, но и немало. Эти деньги здорово нам впоследствии помогли, не зря собирали столько лет.

1885 год. Село Спасское