Древние говорили, что жизнь человеческая подобна колесу Фортуны. Сегодня ты находишься на подъеме и снисходительно поглядываешь на тех, кто копошится внизу под тобой. А завтра судьба швыряет тебя наземь, и те, кто недавно лебезил перед тобой, теперь с высоты с презрением наблюдают за твоими конвульсиями в грязи и нечистотах.
Так случилось и со мной – отправившись больше полувека назад на поиск счастья и богатства из своего тихого и спокойного Люнебурга, я оказался в далекой Московии, где сумел понравиться ее грозному властителю царю Петру. Мой покойный батюшка считался неплохим лекарем и сумел научить меня искусству врачевания, после чего я отправился в Париж, где уже обосновался мой старший брат Жан-Поль.
Правда, в столице Франции он занимался не только тем, что пускал кровь и давал своим пациентам пилюли, возбуждающие плотские желания. И без помощи таких пилюль Жан-Поль сумел вступить в связь с внебрачной дочерью французского короля Людовика XIV Франсуазой-Марией Орлеанской. Именно тогда я получил первый в жизни урок – следует держаться подальше от дворцовых интриг. По неопытности я оказался вовлечен в заговор французских вельмож, за что на целый год угодил в замок Малый Шатле[7].
Выйдя из тюрьмы, я устроился в качестве хирурга в один из королевских полков. Но выковыривать на поле боя пули из ран наших солдат, рискуя при этом своей головой, мне не очень-то нравилось. К тому же офицеры смотрели на меня как человека, не равного себе. У каждого из них в предках было несколько поколений дворян. А мой же почтенный отец хотя и принадлежал к дворянству Шампани, но из-за приверженности к кальвинизму его семья после отмены Нантского эдикта была вынуждена покинуть родину и отправиться в далекий Люнебург.
Наблюдая за их богатой, полной удовольствия жизнью, я завидовал этим нарядным бездельникам. Мне тоже хотелось, подобно им, не считать золотые экю, иметь богатых любовниц и занимать достойное место в обществе. Но во Франции мне вряд ли удалось бы сделать блестящую карьеру. И потому-то я и решил отправиться в далекую и дикую Московию, где правящий там царь Петр решил приобщить свой народ к европейской цивилизации.
Да, это было славное время. Царь, сумев разбить своего соперника, грозного шведского короля Карла XII, стал императором, а созданные гением Петра армия и флот заставили все окружающие Россию страны относиться к ней с должным почтением.
Правда, служить при дворе русского императора было непросто. Он мог наградить по-царски, а мог, разгневавшись, отлупить любого из своих вельмож тяжелой тростью. Признаюсь, что и мне порой доставалось от царя. Но я не был на него в обиде.
Я сумел занять достойное место в окружении императора Петра. Его супруга Екатерина благоволила мне. Она, став российской императрицей, повелела мне быть ее лейб-медиком и определила состоять при дворе великой княжны Елизаветы Петровны. И я, забыв уроки молодости, снова пустился в придворные интриги, за что впоследствии жестоко поплатился.
Самое печальное, что пострадал я не от новой русской императрицы Анны Иоанновны, а от той, которую я фактически посадил на русский престол. Да-да, тот самый золотоволосый ангел по имени Елизавета поверила наветам канцлера Бестужева, велела арестовать меня и бросить в страшные застенки Тайной канцелярии. Меня пытали – я до сих пор с ужасом вспоминаю залитый кровью подвал и ужасный скрип дыбы, на которой подвешивали узников. Меня били кнутом и, в конце концов, приговорили к смерти.
Но перед тем как занять трон своего грозного отца, Елизавета торжественно дала обет, что в годы своего правления не подпишет ни одного смертного приговора. Только поэтому я и остался жив. Смертную казнь мне заменили ссылкой в Углич. Позднее меня перевели в Великий Устюг – старинный русский город на севере России. Здесь я и прозябал в бедности и забвении, лишь изредка получая сообщения из Петербурга о том, что там происходит.
У меня остались кое-какие связи с Францией, от которой в бытность мою лейб-медиком получал ежегодный пансион в 15 тысяч ливров. Неплохие у меня сложились отношения и с прусским послом в России Карлом Финком фон Финкенштейном, который в свое время добился того, что по ходатайству короля Пруссии Фридриха II император Священной Римской империи Карл VII даровал мне графское достоинство.
Мой друг не забыл меня, и окольными путями я получал из Пруссии вспомоществование, которое позволяло мне сводить концы с концами. Радовало меня и то, что ко мне оставалась благосклонной супруга цесаревича Петра Федоровича Екатерина Алексеевна, бывшая принцесса София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская. Ведь в немалой степени благодаря моим стараниям и советам удалось уговорить императрицу, когда она выбирала невесту для своего племянника, остановить свой выбор на этой смышленой девице.
Сегодня я получил с оказией очередное послание от моего прусского благодетеля. Он просил меня разузнать, каковы намерения России в отношении Пруссии. Граф Финк фон Финкенштейн не скрывал, что в самое ближайшее время в Европе может начаться большая война. И королю Фридриху очень хотелось знать, на чьей стороне будет Россия в этой войне.
Было и отдельное поручение – разузнать у купцов и моряков, которые были частыми гостями в Великом Устюге, не известно ли им чего-либо о неких русских военных, которые неожиданно объявились в Новой Франции и начали там войну против Англии. Мой друг особо отметил – короля Фридриха интересует все, что я узнаю об этих людях. В подтверждение серьезности этого дела, к посланию прилагался мешочек с золотыми и серебряными монетами. А они были мне весьма кстати – хоть я и зарабатывал на жизнь, леча местных жителей, но денег мне всегда не хватало. Так что порой я вынужден был отказывать себе во многих вещах, крайне мне необходимых.
В конце послания граф Финк фон Финкенштейн намекнул, что моя помощь будет крайне важна не только для короля Пруссии, но и для короля Франции Людовика XV. И в случае, если мои усилия останутся не напрасными, то эти два монарха постараются добиться от императрицы Елизаветы моего полного прощения, и я смогу вернуться на родину с графским титулом и тугим кошельком, полным золотых монет.
Да, очень интересное предложение… Я еще раз перечитал послание графа, после чего прилег на кровать и стал думать о том, что я смогу сделать для выполнения его задания…
К этому прекрасному городу мы подъехали вчера поздно вечером. Оказалось, что именно здесь жил Франсуа Рабле, автор бессмертной комедии «Гаргантюа и Пантагрюэль». В честь героя произведения Рабле и был назван постоялый двор у въезда в город.
Некогда Фонтенэ был очень богат, но, как нам рассказал хозяин постоялого двора, после отмены Нантского эдикта его покинули местные гугеноты. А именно на них держалась вся экономика городка. Сейчас город уподобился старухе-аристократке, обедневшей на закате своих лет – прекрасные здания, которым срочно требуется ремонт или хотя бы покраска, дороги, изобилующие ямами и колдобинами, которые, должно быть, не ремонтировались со времен старика Рабле, шаткий мост через реку Вандея, через который мы переправились на следующий день с замиранием сердца. Но, мост, как ни странно, хотя скрипел и шатался, но устоял… А в день нашего прибытия нам сокрушенно пожаловался маркиз де Меннвилль, что в окрестностях не было ни одного достойного имения, в котором мы могли бы остановиться.
Так что сегодняшнюю ночь мы решили провести «у Гаргантюа» – нам понравилось как название постоялого двора, так и то, что фасад главного здания был недавно покрашен, а номера оказались в достаточно приличном состоянии.
Пока мы дожидались ужина, хозяин, которого, как и Рабле, звали Франсуа, приказал подать нам лимонада. Как он сказал, его лимонад считался самым лучшим во всей округе. Но неожиданно я услышал вопли, а затем выбежал кто-то из слуг и закричал:
– Жак отравился! Жак!
Я помчался посмотреть, что случилось – все-таки я врач. Кухня была на удивление опрятной – все чисто, вымыто, все орудия труда поваров тоже содержались в чистоте и лежали там, где им и было положено лежать. Посередине большого кухонного стола – большой стеклянный кувшин, в котором, как я понял, делали лимонад. А рядом со столом в луже извергнутой из желудка еды лежал, скорчившись, словно эмбрион, мальчик лет двенадцати и жалобно стонал.
– Это младший сын хозяина, – пояснил мне один из поваров. – Он попросил попробовать лимонад, мсье, и я не смог ему отказать. Жак ведь такой хороший и послушный мальчик. Боже, и зачем только я позволил ему пить этот лимонад?! – И повар закрыл лицо руками. Мне показалось, что еще чуть-чуть, и он расплачется.
– И что было потом? – поинтересовался я.
Повар поднял голову и, всхлипывая, ответил:
– Жаку сразу стало плохо. Его вырвало, а потом он потерял сознание. Посмотрите, мсье, какой он бледный. Неужели он умрет?!
Я внимательно осмотрел мальчика. По его расширенным зрачкам и обильному слюнотечению мне показалось, что в лимонад неизвестный отравитель добавил раствор корня аконита. Мне было знакомо это растение. В свое время меня предупреждали об опасности препаратов, изготовленных из этого красивого цветка.
Мальчику становилось все хуже и хуже. Я стал лихорадочно вспоминать, что следует делать в случае отравления аконитом. Перво-наперво надо промыть желудок больному. Потом не помешал бы прием активированного угля. Один из людей Хаса рассказал мне, как изготовлять этот самый уголь. Оказалось, что дело это довольно простое. Я перед отъездом из Акадии сделал некоторый запас этого угля, и теперь предложил принять его мальчику. Но сделать это можно было лишь после того, как он придет в сознание.
А в качестве противоядия я решил дать ребенку раствор белладонны. Как ни странно, это не менее опасное, чем аконит, растение в небольших дозах можно использовать в качестве противоядия.
Я, конечно, сильно рисковал. Если мои старания оказались бы напрасными, то отец Жака и его друзья могли бы подумать, что я шарлатан и ни черта не смыслю в медицине. Но, хвала Господу, мальчику стало немного лучше. Я заставил принять его активированный уголь (видели бы вы, с каким отвращением он это сделал) и порекомендовал вконец расстроенному отцу продолжить лечение сына.
Стоявший все это время неподалеку от меня Аластер Фрейзер-старший стал расспрашивать поваров – кто и как изготовил отравленный лимонад. Выяснилось, что делал его человек, которого всего несколько дней назад нанял в качестве кухонного рабочего хозяин постоялого двора. Кстати, этого человека сейчас ищут, но он как сквозь землю провалился. Аластер о чем-то переговорил с Кузьмой, после чего строго-настрого запретил всем есть пищу, которую готовят случайные люди, и вообще усилить бдительность. Похоже, что люди из «Секрета короля» уже начали охоту на нас.
– Да помилует Господь душу твою, – равнодушно произнес священник, и топор высоко поднялся вверх под улюлюканье огромной толпы, пришедшей поглазеть на бесплатное зрелище. Голова моя лежала на плахе, стоявшей на самом высоком месте Тауэр-Хилл, невысокого холма у стен Тауэра. Эта самая голова вот-вот должна была скатиться в специально подготовленную для этого корзину. И это можно было бы посчитать большой удачей – редкому палачу удавалось снести голову приговоренному к смерти одним ударом.
Могло быть, конечно, и хуже – его величество запросто мог бы лишить меня дворянского звания, и тогда я болтался бы в петле на площади Тайберн. Но все равно было ужасно обидно так рано умирать, причем, что называется, ни за понюшку табака.
«Ну что ж, – подумал я, – а ведь сколько людей, не дрогнув, послал я на смерть? И не только английских солдат и их врагов – французов, индейцев… Они хотя бы были воинами. Зато мирные акадские – и, если уж на то пошло, индейские женщины и дети… Да и те крестьяне и ремесленники, которых я заставлял строить форт в Кобекиде… Многих из них убили за недостаточно хорошую работу, другие умерли от голода, а что оставшиеся выжили, так это не моя заслуга – я приказал выгнать их на тонкий лед залива Фанди. Кто же знал, что эти проклятые русские их спасут…»
Ранее я никогда бы не почувствовал угрызений совести, но когда сидишь в полном одиночестве в сырой камере в самом сердце Лондона – в крепости Тауэр – и ждешь, когда наконец тебя выведут на Тауэр-Грин – лужайку, где обычно казнили узников… Тут есть над чем задуматься. И я вспоминал всю свою судьбу – взятие обоих фортов на перешейке Шиньекто, строительство Кобекидской крепости, а потом, увы, и сам плен.
Да, я тогда поверил информации, полученной от Пишона, моего агента, которого, как я потом понял, перевербовали русские, и совершил несколько ошибок, впоследствии оказавшихся для меня роковыми. Но русские полностью сдержали слово и не казнили меня, хотя я бы на их месте поступил именно так. Более того, мне предложили свободу с условием, что я никогда больше не буду воевать ни против русских, ни против французов, и что я передам письмо от новоявленных властей Русской Америки его величеству Божьей милостью королю Георгу II. Естественно, я с радостью согласился.
Сказать честно, я и не собирался выполнять первую часть моего обещания, зато не увидел ничего плохого в том, чтобы передать письмо. Скорее всего, подумал я, там содержится предложение о заключении вполне достойного для нас мира. Я не сомневался, что его величество или премьер-министр, либо хотя бы государственный секретарь Северного департамента захочет выслушать мои соображения, и я дам им понять, что я не считаю подобное предложение реалистичным. Но к кампании по выдворению русских и французов из бывшей Акадии следует подготовиться как следует. Ибо господа в Лондоне до сих пор не поняли, насколько опасна ситуация, сложившаяся в наших заморских владениях.
Сразу после Нового года меня под конвоем отвезли в Луисбург и посадили на «Санчо», испанский корабль, следовавший в Виго. Почему в разгар зимы? Как оказалось, он прибыл в Луисбург еще в октябре и должен был вернуться в том же месяце. Но по пути в Новый Свет испанцы попали в шторм, и их корабль получил серьезные повреждения, которые сумели устранить только к концу года. Должен сказать, что путешествие обратно в Старый Свет оказалось на удивление спокойным – я был готов к худшему. Зато небольшой «променад» на суденышке из Виго в близлежащий Порту оказался намного более тяжелым, несмотря на то что я провел на борту менее суток. И наконец, из Порту я отправился домой на борту «Белого слона», купеческого корабля, перевозившего замечательное крепленое вино из этого португальского города, которое я любил с юности. Впрочем, пассажиров поили этим вином ежедневно, и мне оно, признаться, стало надоедать к концу вояжа. Но я был почти дома, и даже погода, которая становилась все более промозглой с приближением к берегам Англии, не могла омрачить мою радость.
В Лондоне я остановился у одного из своих сослуживцев и сразу же написал письмо его величеству, приложив полученное от русских послание. На следующий день за мной приехали двое йоменов и отвезли в Букингемский дворец. Вели они себя уважительно, и, когда я вошел в тяжелые ворота, то находился в отличном расположении духа.
Меня сразу же отвели в небольшой кабинет, где на столе стояли три пузатых бокала и бутылка все того же портвейна. Сразу после меня в помещение зашли три шотландских гвардейца в красных мундирах и медвежьих шапках. Смешно, конечно – посмотрел бы я на них, таких красивых, в Новой Шотландии, – но они все были при палашах, и я подозревал, что они ими умеют неплохо пользоваться. Именно тогда у меня закрались первые сомнения по поводу благоприятной для меня встречи на родине.
Вскоре в зал вошли его величество король Георг, а за ним Томас Пелэм-Холлс, первый герцог Ньюкасл. Когда я отбыл в Новый Свет, Ньюкасл был секретарем иностранных дел Северного сектора, но еще по дороге сюда я узнал, что его не так давно назначили премьер-министром.
– Подполковник Монктон, – произнес король с сильным немецким акцентом после того, как я отвесил ему поклон. – Рад видеть вас целым и невредимым.
У меня отлегло от сердца, и, приободрившись, я сказал:
– Ваше величество, и вы, герцог, я полагаю, что мы проиграли битву, но не войну. Вот здесь – и я протянул королю конверт с соображениями, записанными мною вчера вечером, – план того, как именно мы можем вернуть себе то, что враги именуют Акадией, а также острова, которыми противозаконно завладели эти русские. Для этого…
Король неожиданно перебил меня:
– Да, подполковник, вы-то живы и здоровы, и находитесь здесь, в Лондоне. Тогда как ваши подчиненные… Кто-то из них лежит в холодной новошотландской земле, а кто-то умирает от голода и болезней в узилищах этих русских зверей. Как так получилось, подполковник? Вам не кажется все это весьма странным?
На мои возражения, что, дескать, русские меня специально отпустили, чтобы я мог донести до его величества их послание, он лишь покачал головой и сказал:
– Возможно, что все было именно так. Но объясните, подполковник, каким образом вы потеряли форты Босежур и Гаспаро, а затем и почти всех ваших солдат у Кобекида?
Я попробовал разъяснить ситуацию, которая сложилась на тот момент, но король прервал меня и сказал, обращаясь к Пелэму-Холлсу:
– Не кажется ли вам, герцог, что мы имеем дело с государственной изменой?
– Именно так, ваше величество! – впервые за все время аудиенции подал голос премьер-министр.
Тогда король сделал знак, и трое шотландцев скрутили меня и связали мне руки.
– Полковник, посидите в Тауэре и подумайте о вашей горькой судьбе. Если вы захотите сохранить вашу презренную жизнь, то вы расскажете мне всю правду о том, что произошло на самом деле. Увести!
Шотландцы выволокли меня в коридор и отвели в небольшое помещение, где передали меня четверке людей в партикулярной одежде. Те развязали веревки на моих руках, после чего снова связали, но более надежно и умело. На глазах у меня оказалась повязка, а во рту кляп. Вскоре я очутился на деревянной скамье, причем с обеих сторон у меня сидело по человеку. Заскрипели колеса кареты, и мы куда-то поехали.
Вскоре карета остановилась, а через две минуты вновь тронулась, но очень быстро вновь застопорила ход. Меня вытолкнули, причем я упал лицом в холодную грязь. Меня подняли и развязали мне глаза, а затем и руки. Я увидел, что нахожусь во дворе Тауэра.
– Добро пожаловать в ваше новое обиталище! – с издевательским поклоном сказал мне какой-то йомен. – Ну что ж, пойдем, мистер, как вас там, осмотрим ваши новые апартаменты!
«Номер», в котором я оказался, представлял собой небольшое помещение с окошечком, забранным металлическими прутьями. В одном углу валялся тюфяк, набитый соломой. В другом стоял стол без стульев и под ним ночная ваза. Меня стала колотить мелкая дрожь. Не скажу, что в помещении было так уж холодно, просто я был сильно взволнован всем происходящим. Закутавшись в плащ – его у меня – хвала Господу! – не отобрали, я попытался уснуть. Но сон не шел ко мне. В животе бурчало – у меня весь день не было маковой росинки во рту, и я был очень голоден.
На следующее утро ко мне пришел человек в штатском и спросил, готов ли я дать показания судьям. Я ему сказал, что готов, но виновным себя не считаю. Я никогда не изменял своему монарху, и моя вина заключается лишь в том, что неправильно оценил русских. Тот лишь усмехнулся и оставил меня в покое. Впрочем, вскоре мне принесли какую-то прогорклую овсянку с куском хлеба и ржавую чашку с водой. Я с жадностью набросился на еду. Вечером я получил еще один кусок хлеба – на сей раз заплесневелый – и ту же чашку, опять же с водой, от которой пованивало протухшей рыбой.
То же повторилось и в следующие дни, а позавчера меня еще раз крепко связали и отвели в небольшой зал, усадив на скамью в углу. Я вспомнил, что перед входом в судилище стоял прислоненный к стене топор палача, лезвие которого было повернуто в противоположную от меня сторону. Значит, судьи могут вынести смертный приговор! И я пойму, что меня ждет, когда меня поведут назад – если лезвие топора будет развернуто в мою сторону, значит, мне крышка.
Вскоре в зал, где решалась моя судьба, вошли незнакомые мне судьи и человек в мантии юриста. Я понял, что это прокурор. Адвоката мне конечно же не предоставили.
Главный судья, посмотрев на меня, объявил:
– Роберт Монктон, вас обвиняют в измене и пособничестве врагам Королевства Великобритания. Признаете ли вы себя виновным?
– Нет, ваша честь, я невиновен. И я требую суда присяжных на основании Великой хартии вольностей.
– Он будет еще требовать! – Судья ударил изо всех сил кулаком по столу. – Он будет еще требовать! Роберт Монктон, ознакомившись со всеми предоставленными мне материалами, я признаю вас виновным и приговариваю к казни путем отсечения головы, каковое состоится послезавтра на Тауэр-Хилл. Увести преступника!
– Но… – попытался подать голос я. – Можно меня хотя бы расстрелять? Все-таки я солдат. Ну, или хотя бы пусть казнят на Тауэр-Грин, где не будет зевак…
– Ну уж нет. Пусть весь Лондон видит, как королевское правосудие карает государственных изменников.
– Но…
Мне не дали договорить, загнали в рот кляп и потащили обратно в камеру. Ни тебе последнего слова, ни даже последнего желания… У входа в тюрьму я увидел топор, повернутый лезвием в мою сторону. Завтра он отрубит мне голову.
А сегодня утром на меня надели тяжелые цепи и вывели из Тауэра на Тауэр-Хилл. И если бы мне хотя бы дали слово, я бы объявил, что не запятнал себя изменой и чист перед королем и Англией. Но меня заставили встать на колени и положить голову на плаху. Палач хекнул, поднял над головой топор на длинном топорище и ударил меня по шее.
Перерубить мне голову, как я и предполагал, ему удалось не сразу – я хрипел из перерубленной гортани, но еще был жив. Последовал второй удар, затем третий, свет померк перед моими глазами, и на сем закончился мой земной путь. Последней моей мыслью было: и почему я не остался в Испании или Португалии?
Я шел из дворцовой часовни, где только что закончилась месса, и размышлял о делах и заботах, которые много лет не давали мне покоя. Хотя, казалось, что еще можно было пожелать человеку моего возраста?
Через два года мне исполнится восемьдесят лет. Немногие из моих сверстников еще живы. Войны и болезни свели большинство из них в могилу. А я все никак не могу уйти в царство мертвых, где создатель каждому воздаст по заслугам за его грехи, вольные и невольные, совершенные им на этом свете.
Мне судьба дважды давала шанс стать королем Польши, пусть и с помощью чужеземцев. И дважды другие чужеземцы сгоняли меня с престола. Мне, королю, приходилось тайно, словно преступнику, в одежде холопа скрываться от врагов. Правда, к тому времени я уже стал тестем короля Франции, да и я сам, согласно условиям подписанного в 1735 году мира, сохранил за собой титул польского короля. Только что такое титул без реальной власти? Так, видимость одна…
В утешение мой зять, король Франции Людовик XV, сделал меня герцогом Лотарингским. Моя дочь Мария произвела на свет десять детей, но многие из них умерли еще в младенчестве. Вся надежда моя была на великого дофина – Людовика Фердинанда, который после смерти отца должен был наследовать французский престол.
Огорчало лишь одно – мой зять оказался похотливым бабником, и фактически королевами были развратные фаворитки, для которых Людовик готов был исполнить все их капризы. Особенно бесила меня герцогиня де Помпадур – умная и хитрая бестия, которая, даже перестав греть постель короля, продолжала быть его ближайшей советницей.
Кроме придворных распутниц, я ненавидел русских, по милости которых я был вынужден бежать из Польши, отдав престол в Варшаве саксонским недоноскам из династии Веттинов. Нет, москали были, есть и будут моими вечными врагами. И как хорошо, что мой зять и его кузен принц Конти тоже терпеть не могут русских. Москали считались моими холопами – ведь титул мой, как короля Польши, который у меня пока еще никто не отобрал, звучит так: Божиею милостью король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жмудский, Ливонский, Смоленский, Северский, Черниговский. Только где сейчас Пруссия и Ливония, Смоленск и Чернигов? У них теперь другие правители, а от былой мощи Речи Посполитой не осталось и следа…
Сегодня утром мои люди из окружения короля Людовика XV сообщили, что из Новой Франции прибыла делегация русских, которые в далекой Акадии решили выступить на защиту французов, живущих в тех забытых богом землях и жестоко теснимых британцами. Самое удивительное заключалось в том, что русские эти оказались военными, подданными императрицы Елизаветы! Откуда они там взялись?!
Московия сейчас ни с кем не воевала. Стычки с татарами на южных ее окраинах – это не в счет. До меня доходили слухи, что в грядущей европейской войне, которую намеревался со дня на день начать enfant terrible[8], прусский король Фридрих, Россия намеревалась выступить на стороне Англии и Австрии. Так это или не так – пока неизвестно. Во всяком случае, мои люди в России, которые входили в окружение митрополита Новгородского, Тобольского и Сибирского Филофея – в миру Рафаила Лещинского, – получили задание тщательно собирать все, что им станет известно о русских в Новой Франции. Но, к сожалению, мой родственник, пусть даже он и был схизматиком, умер, и до меня теперь доходили лишь отрывочные сведения о тамошних событиях.
Я получил письмо от французского посланника в Польше, маркиза де Рюффека, графа де Брольи, который, сидя в Варшаве, делал все, чтобы регулярно подогревать ненависть поляков к русским. Помимо всего прочего, де Брольи был одним из тех, кому был ведом «Секрет короля». Он посчитал, что союз между Россией и Францией может стать серьезной угрозой для всех тех, кто ненавидит варварскую Московию. И, к сожалению, выяснилось, что король Людовик склоняется к заключению подобного союза.
Де Брольи намекнул мне, что в интересах Франции (а также в моих личных) было бы дождаться скорой кончины Людовика XV, чтобы объявить новым монархом моего внука великого дофина. Вполне возможно, что у меня тогда может появиться еще один шанс вернуть принадлежащую мне по праву польскую корону. Вот только Новую Францию в этом случае Франция наверняка потеряет. Хотя кому она нужна – эта страна кровожадных дикарей, немногим отличающихся от москалей?
Сегодня утром я послал своего человека с запиской в Париж. Я попросил принца Конти найти время и выбраться ко мне в гости в Люневиль. Думаю, что нам с ним будет о чем поговорить…