В Китае того времени не существовало обязательных правил прописки граждан по месту жительства, не было регистрации актов рождения, не велась статистика населения ни в масштабе страны, ни в пределах крупных населённых пунктов. А это означало, что полиция не располагала фотокарточками таких разыскиваемых ею лиц, как, например, Сяо, который как и Цай и многие другие находился на нелегальном положении.
К этому надо ещё добавить особенности китайских фамилий и имён.
Каждый китаец имеет фамилию («прозвание») и имя.
Во времена Зорге огромнейшее большинство фамилий и имён состояло из трёх частиц: Чэнь Цзи-тан, Хуан Шао-сюн и т. д. По современному правописанию последние две частицы пишутся слитно. Первая частица являлась и является основным фамильным именем («прозванием»), по которому обращались к человеку – мистер Чэнь, Мистер Хуан и т. д. А последние две – именем: Цзитан, Шаосюн и т. д.
В 20-х годах XIX века в Китае для 200 миллионов жителей мужского пола насчитывалось около 400 «прозваний», издревле принятых и сделавшихся неизменными, потому что каждый мужчина обязан носить «прозвание» того дома, из которого он происходит по мужской линии, а произвольно принимать посторонние или изобретать новые «прозвания» было запрещено законом. «Все китайские прозвания собраны в одну учебную книжку под названием Бо-цзя-син, что от слова в слово значит: прозвания ста семейств. Отсюда европейские ориенталисты не без основания выводят, что китайский народ первоначально состоял не более как из ста семейств».
В Китае XIX века не существовало определённых имён, а давались они детям по желанию родителей или старших и могли быть изменены «при каждом обстоятельстве, показывающем значительное изменение в возрасте дитяти». Награждая детей соответствовавшим возрасту именем, родители выражали свои пожелания ребёнку, свои надежды, которые связывали с ним, веру в него. «Только имени принятого при поступлении в казённое училище или при определении в должность переменить уже невозможно, и кто самовольно это сделает, судится как самозванец». Но и здесь существовали «законные» исключения. Чиновник, имевший имя, одинаковое с именем какого-либо князя или вельможи, должен был переменить его. Если случалось, что два чиновника, служившие в одной губернии, имели одинаковое имя, то младший из них должен был переменить своё.
Употребление собственного имени в Китае в процессе коммуникаций было весьма противоречиво. Имя в понятии китайцев заключало в себе что-то унизительное. С другой стороны, только государи – подданных, родители – детей, дядя – племянника, господин – слугу, старший – низкого или мальчика могли называть именем; «прочим же называть другого по имени вменяется в неучтивость и даже принимается за личное оскорбление».
Если в учтивых разговорах случится лично спросить кого-нибудь о его имени, то для избежания самого слова «имя» употребляют слово «непроизносимое». Например, вместо вопроса: «Позвольте узнать ваше имя» – надобно сказать: «Позвольте узнать ваше непроизносимое». В разговорах вообще один другого называют прозванием, прибавляя к нему другие учтивые слова, смотря по чину, возрасту и состоянию, или вместо прозвания употребляют нижепринятые учтивые наименования. В судебных бумагах и частных актах обыкновенно подписываются своим прозванием и именем.
Фамильный иероглиф у китайцев предшествует имени собственному: сначала принадлежность к дому, к клану, потом – личность, которая вторична.
Все вышесказанное прекрасно подтверждается теми изменениями в имени человека, фамилия которого очень часто упоминается в ходе повествования. Речь идет о Чан Кайши. Его настоящие имя и фамилия – Цзян Цзеши, Цзян Чжунчжэн. Что же касается принятого у нас имени – Чан Кайши, то это – искажённая транскрипция его подлинных фамилии и имени, которые попали к нам в русский язык не непосредственно, а через английский перевод с китайского (Chiang Kai-shek); при этом английская транскрипция делалась не с нормативного общепонятного китайского языка, а с южного, провинциального, да к тому же ещё и искажённого, диалектного произношения.
При рождении Цзян получил имя Жуйюань, что буквально означало «Благой первенец». В детстве у него было и другое имя – Чжоутай, что означало «Тщательность, осторожность и надёжность». Когда мальчик начал учиться, то ему дали школьное имя, имя ученика – Чжицин, что означало «Чистота помыслов, целей, устремлений». Позже он получил от матери два взрослых имени Цзеши (повседневное, обиходное имя) и Чжунчжэн (официальное, торжественное имя). Сам Цзян, объясняя смысл, который мать вкладывала в эти имена, подчёркивал, что она хотела, чтобы её сын был таким же, как «Цзеши», то есть «Непоколебимым, как утёс», прямым и честным человеком, чьи поступки и деяния отличны от поведения обычных людей; мать видела в ребёнке выдающегося человека. Она дала ему и имя «Чжунчжэн», то есть «Занимающий центральное положение, выбирающий золотую середину и являющийся человеком справедливым и правильным», потому что таким именем в Китае с древности называли людей прямых и нелицеприятных по характеру. Именно имя Чжунчжэн и предпочитал он сам. Этим именем Цзян начал пользоваться с 1918 года, то есть с того момента, как прибыл в Гуанчжоу и твердо встал на сторону Сунь Ятсена. Другое своё имя, то есть Цзеши, Чан Кайши использовал в качестве псевдонима, издавая в Японии в 1922 году журнал «Цзюнь шэн».
В Китае Чан Кайши называли: председатель Цзян, главнокомандующий Цзян, президент Цзян. Наконец, как это бывает с некоторыми людьми в Китае по достижении ими почтенного возраста, его стали называть и Цзян-гун. Слово «гун» означало с древнейших времён самый высокий или высший чиновный сан, что ставило человека во главе правления в стране.
Основной костяк шанхайской резидентуры, состоящий из китайцев, был привлечён к сотрудничеству «Рамзаем» осенью 1930 и в 1931 г. при помощи Агнес Смедли, которая способствовала в подборе кандидатов из числа своих знакомых. «Из находившихся в Китае лиц я рассчитывал только на Агнес Смедли, о которой слышал, ещё когда находился в Европе, – писал в „Тюремных записках“ Зорге. – Я попросил её помощи в организации моей группы в Шанхае и особенно в подборе сотрудников-китайцев. Стал насколько возможно чаще встречаться с её знакомыми из числа китайцев. Прилагал большие усилия, чтобы подружиться с этой компанией, согласной вместе работать и сотрудничать с иностранцем в интересах левого движения». «Компанией», готовой к сотрудничеству, но ещё не привлечённой к таковому.
Закрепление отношений со знакомыми Смедли (и не только с китайцами) и перевод этих отношений в агентурные – единоличная заслуга Зорге. Только Зорге мог рассмотреть оперативные возможности каждого из своих новых знакомых и дать им дальнейшее развитие, использовать их для создания жизнестойкой, эффективно работающей агентурной сети.
Зорге очень высоко ценил Агнес Смедли. Вот её характеристика, данная «Рамзаем» ориентировочно в середине 1932 г.: «…№ 4. Анна (псевдоним. – Авт.). Источник связан с широкими кругами журналистов и политических деятелей. Поступающая через него информация весьма обильна и ценна, но связь с ним очень сложна и затруднительна. Качество работы всецело зависит от личных взаимоотношений источника с резидентом».
Итак, Агнес Смедли была очень ценна, но без личных, тесных, доверительных отношений возможность её использования была значительно ограничена. Она никогда не воспринимала себя агентом. И в этом была искренна. Агнес знала, каким учреждением Зорге был направлен в Шанхай, но в её представлении не было ясной грани между линией работы «Большого дома», т. е. Коминтерна, и Разведывательного управления.
Как в «Тюремных записках», так и в показаниях японскому следователю, Зорге привёл несколько китайских родовых имён («прозваний») без упоминания собственных имен китайцев, находившихся с ним «в непосредственных контактах» – Ван, жена Вана, Тюи, Чан, Пай, Ли и Шин, – ничего общего не имевших с реальными родовыми именами китайской агентуры. Характеристика, данная Зорге своим китайским агентам, была безлика и очень скупа, что не оставляло никаких возможностей для зацепок в реальной жизни. При этом Рихард ссылался на то, что «…очень трудно запомнить китайские имена, да и много лет прошло с тех пор».
Более того, китайское имя одного и того же агента после зашифровки и дешифровки его английского или немецкого аналога звучало совершенно по-разному, и существовало несколько вариантов перевода одного и того же имени, подчастую далёких друг от друга и мало похожих на оригинал.
Зная об этом, Зорге, тем не менее, считал не лишним подстраховаться, чтобы не ставить под удар японской полиции своих китайских помощников, которые могли в тот момент находиться на территории оккупированного Китая.
Следует оговориться, что каждому агенту обычно присваивался (помимо псевдонима) и цифровой номер. Согласно последней схемы шанхайской резидентуры (составлена в январе 1933 г.), первая цифра с двумя нулями обозначала город: например, 800 – Кантон, 200 – Пекин, Нанкин – 100. Вместе с тем это правило «Рамзай» почему-то не распространил на Шанхай.
Встречались случаи, когда резиденты (а это была их прерогатива), позиционируя агента, ограничивались одним цифровым номером. Каждый резидент, принимая агентурную сеть, если не распускал её, то начинал работу со смены псевдонимов и цифровых номеров агентов. Болезненная страсть к смене номеров и псевдонимов коснулась и Зорге. Он неоднократно менял нумерацию и псевдонимы своих агентов. Подобная чехарда не раз ставила в тупик Центр, который гадал «на кофейной гуще», что за личность скрывается под тем или иным номером. И догадка далеко не всегда соответствовала действительности. Что скрывалось за увлечением менять номера – своеобразное понимание правил конспирации, желание запутать противника? А на деле удавалось поставить в тупик только собственный Центр.
Выбор своих первых китайских помощников, как уже отмечалось, Зорге производил из уже имевшихся знакомых Смедли. «В это время у меня было два близких друга китайца, у которых я спрашивала руководства и совета, – писала 19 июня 1933 г. Агнес Смедли. – Одним из них была Цай Юншан [Tsai Yung-shang] („Тюи“ в „Тюремных записках“ Зорге), и её муж Тун Шаомин, [Tung Shao-min], а другим профессор Чэнь Хансен [Chen Han-seng]».
Муж Цай всегда находился в тени своей жены, которая играла первую скрипку в этой паре (поэтому его Агнес и не посчитала). Цай проходила под № 801, в последующем, при «Абраме» (Бронин) имела № 501 и псевдоним «Капитан».
По воспоминаниям Урсулы Гамбургер, Цай была «…юная миловидная китаянка с короткой прической, бледным лицом и несколько выпирающими зубами… Она отличалась интеллигентностью, мужеством и скромностью».
До мая 1935 г. Цай сотрудничала с военной разведкой, являясь одной из основных фигур резидентуры. В этой связи любопытно формирование её взглядов и побудительных причин, приведших к такому сотрудничеству. Её биография показательно характеризует окружение Смедли, из которого Зорге «черпал» кадры для своей резидентуры.
Цай Юншан родилась в крупной буржуазной семье в Кантоне в 1904 г. Её дед был крупным торговцем, обладавшим капиталом около 10 тыс. гонконгских долларов. Он владел в Гонконге множеством складов, магазинов и домов. Дед Цай умер, когда ей исполнилось два года. Действительной главой в семье была мать Цай, очень способная и властолюбивая женщина. Она отдала детей в раннем возрасте в школу. Мать недолюбливала Цай, потому что та была похожа на своего покойного брата. Когда мать думала о своём покойном сыне, она обычно ругала Цай, что та родилась девочкой, а не мальчиком. Из-за отсутствия родительской любви Цай постоянно себя чувствовала одинокой и подавленной. Отец курил опиум. Бабушка Цай была хитрая и жестокая женщина и вызывала страх у своей внучки. У её бабушки было много рабынь, с которыми она обращалась очень жестоко, она их била и замучивала до смерти. Несмотря на обеспеченное материальное положение, Цай чувствовала себя несчастной – одинокой и подавленной. Когда ей было только одиннадцать лет, она носилась с мыслью о бегстве из дома. В гимназии, попав под влияние одного учителя, Цай возненавидела свою мать и осознала необходимость борьбы за личную свободу. Мать Цай дважды пыталась насильно выдать её замуж. Первый раз в 1917 г., второй – в 1919 г. Но Цай отчаянно боролась против этого и, в конце концов, победила.
Цай вступила в генеральный союз гуандунских студентов, который в то время был довольно радикальным, и целый год принимала участие в борьбе за массовое просвещение. Она совместно с несколькими товарищами по учёбе организовала школу для бедных детей. С тех пор Цай «пришла в соприкосновение с беднотой», узнала про тяжёлые условия жизни бедняков и была переполнена сочувствием к ним.
Весной 1919 г. Цай окончила гимназию. После борьбы за свободный брак она повела борьбу за высшее образование. Цай просила мать послать её в Пекинский национальный университет для продолжения учёбы, но та отказала ей в этом, а также в материальной поддержке. Цай вынуждена была остаться в Кантоне. В 1920 г. дядя Цай взял её с собой в Шанхай. Он обещал помочь ей, но из-за болезни Цай не смогла выдержать полный экзамен.
Осенью 1921 г. Цай удалось поступить в Иенчинский (Yenching) университет в Пекине. Первоначально материально ей помогала сестра. А вскоре и мать примирилась с выбором дочери и оказывала ей материальную поддержку до окончания в 1926 г. социологического факультета университета.
Во время учёбы в университете Цай дважды принимала участие в антиимпериалистическом движении: первый раз 30 мая 1925 г.[12], второй раз 18 марта 1926 г.[13] во время расстрела в Пекине демонстрации протеста против японской провокации в порту Дагу.
После окончания университета она вернулась в Кантон в июле 1926 г. Там она получила возможность «…связаться с вождями профсоюзов, крестьянских союзов, а также имела возможность изучить теорию революций». Цай начала сознавать необходимость пролетарского руководства в китайской революции. Она видела путь, по которому должен идти Китай. В конце концов Цай стала членом Гоминьдана и в конце 1926 г. последовала с Северной экспедицией в Ухань. Она работала в социальной секции политотдела 11-й национальной армии. Потом до разрыва между Гоминьданом и компартией Цай работала в крестьянском отделе Гоминьдана. После разрыва с коммунистами она ушла из Гоминьдана.
Цай имела намерение вступить в компартию и последовать за крестьянскими войсками, которыми руководил Мао Цзэдун. Но её план сорвался из-за болезни мужа, вызванной переутомлением. Нужны были средства для его лечения.
В ноябре 1927 г. Цай уехала в Кантон. Вскоре там разразилось кантонское восстание. Она видела подъём и падение кантонской коммуны и была свидетелем резни многочисленных товарищей гоминьдановскими войсками. С тех пор она освободилась от иллюзий относительно так называемого левого Гоминьдана.
Цай много трудилась, чтобы заработать средства на поддержание жизни своего мужа. Она планировала вступить в компартию после его выздоровления.
В конце 1928 г. Цай с мужем Туном вернулась в Шанхай. После выздоровления Тун опять начал работать. Средства на жизнь семья зарабатывала литературным трудом.
В 1929 г. Цай и Тун вновь установили контакты с членами компартии – бывшими товарищами по школе и знакомыми из Уханя. Они вели некоторую культработу в партии. Вначале под покровом миссионерской организации (Shih Chieh Hsueh Hui) Цай и Тун редактировали ежемесячник «World Monthly» и превратили его в антиимпериалистический орган. Кроме своих статей они постоянно помещали заметки товарищей. К концу 1929 г. журнал стал всё более популярным среди интеллигенции и студентов. Изменение направленности ежемесячника вызвало недовольство руководства миссионерской организации, которой принадлежал журнал, и Тун был отстранён от редактирования.
При материальной поддержке Агнесы Смедли они стали издавать другой журнал, который вначале назывался «Тао Тао», а позже «International Monthly» («Международный ежемесячник») вместо «World Monthly». Кроме журнала они издавали также некоторые книги о России и известные русские повести, например «Цемент» Гладкова.
В 1930 г. под руководством Компартии Китая были созданы «Лига социальных научных работников» и «Лига левых писателей в Китае». Цай являлась членом исполнительного комитета обеих организаций. Около 90 % членов исполнительного комитета этих организаций были коммунисты. Цай являлась одной из основательниц «Лиги социальных научных работников». Она с мужем работала среди членов компартии, принимала участие в регулярных собраниях ячейки и организовывала студентов в Шанхае для антиимпериалистического и антигоминьдановского движения. По просьбе Ровера, корреспондента ТАСС, она выполняла переводы до своего отъезда в Кантон в сентябре 1930 г.
Вот как происходил этот отъезд, по словам самой Цай: «После возвращения Агнес из Кантона в Шанхай, она рекомендовала тов. Зорге меня и Туна. Сейчас же после встречи мы были посланы в Кантон на работу. Наша работа препятствовала нашему вступлению в партию. …Мы начали работать в Кантоне с октября 1930 г. Вначале мы жили в Макао, а потом в Гонконге. Несмотря на свою болезнь, Тун нёс ответственность за внутреннюю работу, а я за внешнюю. После нескольких месяцев работы его лёгочная болезнь становилась все серьёзнее и серьёзнее. Он должен был приостановить работу. Но всё же помогал мне в следующем: собирании материалов для отчёта по прессе, обсуждении рабочего плана».
Итак, с октября 1930 года по февраль 1933 года Цай создала агентурную сеть в Кантоне и выступала в качестве групповода.
В январе 1933 г., находясь уже в Москве, «Рамзай» составил «Характеристику лучших связей шанхайской резидентуры» на немецком языке, отражавшую состояние агентурной сети на 1 октября 1932 г.
В данной «Характеристике» «Рамзай» с большой симпатией охарактеризовал Цай:
«№ 801. Цай (Zsai). Марианна.
Китаянка, принадлежащая к нашим лучшим, испытаннейшим и лояльнейшим сотрудникам в самой резидентуре. Она совершенно наш человек, во время Ханькоуского правительства работала в партии. Совершенно самостоятельно работает в Кантоне и там построила сеть, говорит по-английски и благодаря её внешности исключительно подходит для работы в любой стране. Была завербована Рамзаем и принадлежит к старому кругу друзей № 1 и № 3».
Муж Цай, больной туберкулёзом, уехал из Гонконга «для полного отдыха» летом 1932 г. По данным Рамзая, Тун в это время ещё находился в Гонконге и осуществлял оттуда связь с Кантоном, где находилась Цай. На средства резидентуры в последующем он был помещён на лечение в санаторий в Пекине. Сама Цай выступала в качестве агента-групповода в Кантоне, и в последующем была переведена в Шанхай «на внутреннюю работу в феврале 1933 г.», где проработала до декабря 1933 г. С января до сентября 1934 г. обучалась радиоделу в Химках. «Вела самостоятельную работу в Иокогаме» с февраля по май 1935 г.
Мужу Цай – Туну «Рамзай» в своей «Характеристике» присвоил № 802.
Таким образом, Агнес Смедли «рекомендовала тов. Зорге» Цай и её мужа, Туна, своих знакомых, которые без всяких колебаний согласились сотрудничать с разведкой и отправились в Кантон.
Следующим из «группы китайских друзей» Смедли, кого она порекомендовала Зорге, был – Чэнь Ханшэн (Хансэн) [Chen Han-seng][14] (№ 112, «Хан»). Чэнь был худ и мал ростом. Рут Вернер в своих воспоминаниях оставила следующее описание Чэнь: «Он походил скорее на хрупкого юношу, нежели на учёного… Он обладал неиссякаемым запасом острот и анекдотов. Они приходили ему в голову в нужный момент, или он сочинял их сам, смеясь над ними вместе со своими слушателями». И ещё: «Как видный учёный, Петер (так Чэня назвала Рут Вернер. – Авт.) стоял на таком высоком пьедестале, что общение с ним было совершенно безопасным». Чэнь являлся известным специалистом в Китае по аграрному вопросу.
Более подробное представление о нем можно составить из собственноручных «Заметок „Учителя“» (под таким псевдонимом Чэнь проходил у резидента «Абрама») от 16.1.36 г. Во время своей учёбы в американских университетах у него «уже появились сомнения в верховенстве власти правительства». Но впервые с марксизмом он познакомился, когда начал преподавать в пекинском университете. В этот период он хотел «сочинить основной труд об истории Китая с точки зрения марксизма». Но шанхайские события 30 мая 1925 г. нарушили его намерения, и он «всецело отдался студенческому движению против Пекинского правительства и империалистов». В этих целях был создан комитет, в работе которого кроме него принимали участие его товарищи, «из которых двое теперь работают один у Чан Кайши и другой у Ван Цзинвэя, министра в Нанкине». В начале 1925 г. Чэнь был рекомендован для поступления в Гоминьдан. В этот период у него появились знакомства в советском посольстве. Он оказывал содействие Линхарду (Шульце), который был послан Вильгельмом Мюнценбергом для организации секции Межрабпрома в Китае. В событиях 18 марта 1926 г., когда по распоряжению правительства Дуань Цижуя была расстреляна демонстрация против японского империализма, он «был накануне гибели, но спасся, получив лёгкую рану в руку». После этого случая Гоминьдан начал развёртывать нелегальную работу на севере. Главной квартирой (войск Ханькоу) Чэнь был назначен членом политического Совета в Пекине и Области Тяньцзина. В конце 1927 г., когда «Ханькоуский режим был ликвидирован», профессор Чэнь выехал из Пекина в Москву через Японию.
Пребывание Чэнь в Москве не получило огласки, и поэтому он беспрепятственно вернулся в Китай в 1928 г. Сначала он работал в одном книжном издательстве, потом нанкинское правительство назначило его на должность в китайской академии («Академия Синика»), которая имела свой филиал в Шанхае. Чэнь, по его словам, это назначение принял потому, что «хотел получить легальную базу и потом попробовать работать нелегально, чтобы помогать революционному делу». Он «уже начал оказывать помощь немедленно после встречи со Смедли в 1930 г. В начале 1931 г. он помогал Ике (под таким именем Зорге был известен Чэнь и его жене. – Авт.) собирать информацию о Сычуанских и Шенсийских генералах и войсках». Во время боевых действий в Шанхае между японскими войсками и китайской 19-й армией в январе 1932 г. он «работал в шанхайском гражданском комитете и тоже имел связь с офицерами 19-й армии».
В июне 1933 года Чэнь Хансэн занимал должность директора Института общественных наук в Нанкине. Это был учёный с мировым именем. Именно на исследование классового состава деревни в 1933 г., проведённое Чэнь Хансэном, ссылались авторы статьи, посвящённой Китаю в первом издании Большой советской энциклопедии.
Порядок подачи информации в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» был следующий: порядковый номер, фамилия («прозвание» – для китайца), которые были приведены далеко не во всех случаях, псевдоним и собственно характеристика. «Прозвание» «связи» использовалось в переписке с Центром помимо порядкового номера. В скобках рядом с «прозванием» на русском языке приведена фамилия и имя «связи» на немецком.
«Рамзай» охарактеризовал профессора в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» следующим образом:
«№ 112. Чэнь (Сhen-han-San). Хан.
Один из умнейших и лучше информированных нанкинских китайцев. Марксистски образован [имеет марксистское образование] и принадлежит к крайне левому крылу интеллигенции, хотя его воззрения не открыто коммунистические [если даже не к явно выраженным коммунистам]. Обладает исключительными связями до высших правительственных кругов и связями во всех группировках. Лично очень трудный человек, ибо работает лишь тогда, если питает доверие к человеку и связан с ним по-приятельски. Рамзай занимался с ним больше года, пока получил от него кое-что. Теперь он связан с № 4 (Агнес Смедли. – Авт.), к которому привязывает его дружба. Если № 4 уедет, нужно принять меры для личного контакта (пропуск в русском тексте. – Авт.), [т. к. он очень ценный. Вполне надёжный и очень умелый в работе – вариант перевода немецкого текста. – Авт.], но почти чрезмерно осторожный». Как следовало из характеристики, Чэнь далеко не сразу стал сотрудничать с разведкой.
Спецификой сотрудничества китайцев с разведкой было то, что они сотрудничали семьями. Почти всегда рядом с мужем работала его жена. Так было и в случае с профессором Чэнь. У его жены «Мэри» Су Тун-джен (Su Tung-jen) – «было интеллигентное, красивое лицо, смуглая кожа, ямочки на щеках и белоснежные зубы. Она активно участвовала в политической работе и обладала организаторским талантом».
«Мэри» была учительницей в средней школе в Пекине. 18 марта 1926 г., «Мэри» стала инициатором участия в антиправительственной демонстрации учащихся своей школы. Войска встретили демонстрантов выстрелами. Десятки студентов и школьников были убиты. «Мэри» «получила рану в голову и еле-еле спаслась». Вследствие шанхайских событий «Мэри» отказалась от школьной работы на севере и поехала в Шанхай помогать организации госпиталей для раненых солдат. Через Агнес Смедли она вручала денежные фонды, которые собирала в Шанхае для борьбы против японской армии, а также для финансирования комитета всеобщей забастовки рабочих на японских текстильных фабриках. Летом 1932 г. «Мэри» начала кампанию по сбору денег для открытия новой школы в Шанхае, но не смогла реализовать этот план. Не хватило денег на взятку чиновникам из китайского бюро образования. «Мэри» помогала Агнес Смедли «переводить и подбирать материалы» для её последней книги о Китае. «В случае необходимости оказывала немедленную помощь Смедли, пряча людей» в своём доме. Иногда Смедли встречалась с Ика в доме «Мэри» для переговоров. Когда Смедли отсутствовала дома, «Мэри» присматривала за её квартирой. Ика посылал «Мэри» на север найти связь с людьми у Чжан Сюэляна. Её поездка не имела успеха, потому что Чжан подал в отставку и в скором времени уехал за границу. Потом «Мэри» отправили в Ханькоу, чтобы наладить связь с людьми генерала Хо Ченг-тзен, и здесь она «нашла лично информатора, который писал доклады Ике о военных действиях в Верхнем Янцзы, особенно в районе Ханькоу». «Мэри» получала информацию от жены секретаря Чан Кайши и его «правой руки», которую передавала Зорге.
По одной из версий, перед отъездом в Кантон Цай с мужем «порекомендовали Агнес двух товарищей», а та, в свою очередь, познакомила их с Рихардом. Это были Чжан Фан [-ю] и Лю Иепин. В «Тюремных записках» Зорге назвал их «Ван» и «Ли» соответственно.
И оба эти китайца были привлечены Зорге к работе в шанхайской резидентуре.
Однако это произошло далеко не сразу. Этому предшествовал период их изучения, в ходе которого Чжан и Лю использовались Зорге «в качестве переводчиков китайской прессы».
Уже находясь в Москве, Зорге писал о них в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры»:
«№ 1. Чжан (Сhang – Fang [-yu]). Рудольф.
Самый старший и проверенный китайский сотрудник, завербованный в Китае. Мы его знаем уже больше 3-х лет. После продолжительного наблюдения был втянут в нашу работу в качестве переводчика, позже в качестве вербовщика и, наконец, в качестве организатора и связи. Мелкобуржуазного происхождения, принадлежит революционным студенческим кругам Бэйпина. Активно участвовал в национал-революционном движении, особенно в период Ханькоуского правительства. Принадлежал к коммунистическому кругу. В период последовавшего на это террора скрылся в качестве учителя в разных школах. Впервые был найден Рамзаем в Кантоне. С Р[амзаем] поехал в Шанхай, где и был привлечён к работе. Ему приблизительно 33 года. Очень решительный и твердый характером. Безусловно, надёжный и в денежных делах. Получает от нас только скромное жалование, если нужно работает день и ночь, говорит по-английски. Очень ценный». В резидентуре «Абрама» Чжану был присвоен № 601.
«№ 2. Лю (Lui Yieh-ping). Ганс.
Работает у нас приблизительно 2 года, происходит из социалистических студенческих кругов, при постоянном руководстве и контроле вполне заслуживает доверия и очень полезен. Но не так силён и умён как № 1. Не особенно пригоден для самостоятельной работы ввиду неуверенности и неопытности. Нанкинские провалы сильно затронули его, и нами был отправлен на Север. Необходимо в дальнейшем его изолировать и держать под контролем, чтобы не смог совершить легкомыслие в теперешней тяжёлой ситуации. Так как он ещё очень сильно связан с семейством, существует опасность, что для того, чтобы повидаться с семьёй, может допустить неосторожность. За работу получает жалование. Говорит по-английски». В резидентуре «Абрама» Лю был присвоен № 603.
Чжан Фан вступил в компартию зимой 1927 г., но вышел из неё в 1928 г. В части привлечения его к сотрудничеству имеются небольшие противоречия. Рамзай утверждал, что встретил Чжана в Кантоне и привёз его с собой в Шанхай, а по словам Цай выходило, что это она порекомендовала Рамзаю Чжана, с аналогичным утверждением выступала и Агнес Смедли. Как бы то ни было, Цай знала Чжана ещё до знакомства с Зорге. Вместе с Чжаном в последующем к сотрудничеству была привлечена и его жена Роза.
И «Рудольф», и «Ганс» ещё не рассматривались Рихардом как агенты, не говоря уже, как его помощники – вербовщики и групповоды. К ним нужно было ещё присмотреться, и, по словам Зорге, «приложить большие усилия, чтобы подружиться», что делало «возможным вести откровенные разговоры».
«После двух-трёх месяцев общения», если кандидаты подходили, Зорге «в общих чертах» рассказывал «о своих целях» и предлагал работать вместе. В дальнейшем уже его помощники, после предварительного обсуждения с Зорге или без оного, подыскивали среди своих знакомых «подходящих для нашей работы людей». Однако далеко не всегда между знакомством и предложением о сотрудничестве пролегал долгий промежуток времени. В ряде случаев Зорге рекомендованным Смедли людям сразу же предлагал оказывать ему помощь. Так это было в случае с Цай и её мужем.
Из переписки с Центром не следует, что Зорге был знаком лично с женой «Рудольфа» – «Рудольфиной», которую муж привлёк к сотрудничеству с разведкой. «№ 110. Рудольфина, – писал о ней „Рамзай“ в своей „Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры“. – Жена сотрудника № 3 (№ 1. – Авт.) Исключительно умелая и верная сотрудница. К сожалению, занимается в МИДе не очень важной работой и получает при этом только случайно хороший материал. У неё в её нанкинской квартире размещается фотостудия. Около 24 лет, с нами связана с тех пор, как её муж у нас работает. Была также в Ханькоу как сотрудница. Обязательно должна дальше развиваться. Немного говорит по-английски».
Целям изучения будущей агентуры служило, в том числе, и так называемое информбюро, созданное по рекомендации Агнес Смедли. Пояснения насчёт информбюро дала сама Смедли: «По моём возвращении из Шанхая [в Шанхай] я организовала перевод китайской прессы для наших иностранных товарищей в Шанхае, одну треть расходов оплачивал Ф. Ровер (корреспондент ТАСС. – Авт.), одну треть Р. Зорге и одну треть представитель Коминтерна. Чжан и Сяо (о нём пойдёт речь далее. – Авт.) начали сперва у нас работать в качестве переводчиков китайской прессы. Они доставляли свои переводы мне, а я передавала три копии Р. Зорге, который передавал их дальше. Я передавала экземпляр Роверу и один брала себе».
В определённой степени подобные связи для нелегальной резидентуры могли привести к её расконспирации, чего, однако, не произошло. Более того, Центр, получив доклад о создании подобной структуры, счёл её существование и финансирование возможным. И лишь в 1936 г. был поставлен вопрос о нецелесообразности организации таких переводов – «материалы в Бюро переводились с китайского на английский; затем пересылались в Центр, где вторично переводились с английского на русский». При этом, делая подобные выводы, совершенно не задумывались над тем, что из Шанхая поступал большой объем материалов, который, будь он на китайском языке, так бы и остался невостребованным.
Как это ни странно, все первые китайцы, предложенные Зорге Агнес Смедли, подошли «для нашей работы», и все они стали его китайскими помощниками – вербовщиками и групповодами. Непосредственные контакты Р. Зорге поддерживал с очень небольшим числом китайцев, ключевой фигурой среди которых был Чжан Фан-ю (Фанъю), «Рудольф».
В 1931 году и особенно во второй половине 1932 года Чжан играл ключевую, ведущую роль в подборе китайских источников и руководстве ими и, по оценке «Рамзая», «стоял в центре нашей работы».
Вот что об этом писал Зорге в своих «Тюремных записках», называя Чжан Фанъю родовым именем «Ван»: «В Шанхае я был прямо связан только с Ваном и лишь в исключительных случаях имел дело с другими членами группы. Ван из самых различных источников добывал информацию и материалы, которые мы вместе анализировали. В случаях же, когда возникала необходимость получить особо достоверные пояснения и сообщения, мы вдвоём с Ваном непосредственно встречались и беседовали с человеком, передавшим информацию и материалы. Все указания и поручения по сбору информации шли через Вана, и, кроме исключительных случаев, я непосредственно не встречался для разъяснения своих указаний с отдельными агентами. Однако если агент приезжал в Шанхай из других мест, то я сам встречался с ним в присутствии Вана. С течением времени определилось, к каким проблемам каждый агент имеет особые склонности и способности, в связи с чем работа в Шанхае была в основном распределена так, чтобы использовать сильные стороны каждого человека».
Агенты в Пекине, Ханькоу и Кантоне, по словам Зорге, не имели такого жёсткого распределения функций.
Встречи с агентами проводились обычно поздно вечером и, если позволяла погода, на людных улицах. Встречались и в частных домах: в доме «Рудольфа», в домах иностранцев, проживавших в Шанхае, которые мог свободно посещать Зорге.
Места встреч меняли, так как бросалось в глаза, если встречи проходили в одном и том же месте. По возможности избегали использовать для места встреч дом Зорге. Перед началом той или иной операции Зорге нередко предварительно встречался с «Рудольфом», чтобы ещё раз обговорить её детали. «Однако это не было невозможным, поскольку в то время в Шанхае не было особого риска в подобных делах».
В апреле 1931 года в шанхайской резидентуре появился Сяо Пин-ши, которого «Марианна» с мужем очень хорошо знали до этого, «но он учительствовал в то время в Амой (Amoy)» (в «Тюремных записках» Зорге назвал его «Чаном»). Как заявляла Агнес Смедли, помимо Чан Фан-ю, Чэнь Хан-сена и Цай Юн-шан, ею был привлечён к сотрудничеству Сяо Пин-ши.
В «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» Зорге писал о нём в январе 1933 г.:
«№ 3. Сяо (Hsiao Ping-shih). Эрнст.
Принадлежит к революционной интеллигенции, раньше был тесно связан с партией, потом был нами изолирован и привлечён к нашей работе, переменив основательно своё местопребывание. Мы его считаем умнейшим и способнейшим нашим сотрудником. От № 1 отличается лишь тем, что физически слабее и поэтому не может с такой выдержкой работать, как тот. Иначе [в остальном] вполне предан и надёжен. Может быть поставлен на самостоятельную работу. Обладает достаточным опытом в нелегальной работе. Ему также около 35 лет, говорит по-английски. Очень ценный человек. Свыше двух лет работает у нас. Наше внимание было обращено на него № 1 и № 801, окончательное привлечение совершено Рамзаем. У него жена и ребёнок, которая служит связующим звеном из Гонконга в Кантон к 801. Теоретически и политически хорошо образован. Первоначально работал у нас в качестве переводчика, а впоследствии был направлен в Гонконг, чтобы оттуда руководить и наблюдать за работой в Кантоне. К концу 32-го был вызван в Шанхай для усиления работы и в интересах лучшего разделения труда. Теперь он выполняет шанхайскую работу и связь с Паулем». В резидентуре «Абрама» Сяо стал № 101.
Разнобой в части того, кто кого рекомендовал Зорге, лишь говорит о том, что все друг друга знали.
Сяо вступил в Коммунистическую партию Китая весной 1927 г., стал секретарём Пекинского муниципального комитета партии, участвовал в партийной работе в Шанхае в 1928–29 годах и в Амой Фуцзяньской провинции в течение 1929–1931 годов. И в Шанхае, и в Амой Сяо занимался преподавательской работой в местных университетах (по другим данным, он преподавал не в университетах, а в школах).
«В начале 1931 года в местной партийной организации произошёл провал. Сяо угрожал арест, но он успел скрыться и в апреле 1931 г. прибыл в Шанхай (выделено мной. – Авт.). Ордер на его арест видели в провинциях Цзянси, Хунань, Хубэй, Чжэцзян и Цзянсу».
Сяо в качестве агента-групповода начал играть одну из первых ролей в шанхайской резидентуре уже после отъезда Рамзая.
Со Смедли Сяо познакомился, ещё когда она только приехала в Шанхай.
Сяо, как и Чжан, как и Лю до него, прошёл «обкатку», занимаясь переводом китайской прессы, что позволяло Рихарду присмотреться к нему.
Привлечение Сяо к сотрудничеству с разведкой было связано, конечно, с известным риском, и если бы он не представлял для резидентуры значительной ценности, то от его агентурных услуг отказались бы. Однако этот риск был не настолько серьёзен, чтобы оправдать отказ от использования Сяо в интересах разведки. Принималось также во внимание, что Сяо не являлся для полиции крупной фигурой (он даже в провинциальном масштабе не был руководящим работником коммунистической партии), и считали, что полиция не пойдёт на те огромные усилия и расходы, которые потребовались бы для его розысков.
Время подтвердило правильность этих рассуждений. Действительно, Сяо благополучно работал в Шанхае и в Японии, из которой был отозван в Советский Союз после шанхайского провала в мае 1935 г.
Эта возможность для китайцев легко раствориться среди жителей больших городов и, таким образом, достаточно надёжно укрыться от полицейского ока всемерно учитывалась в агентурной работе, используя для этих целей, в особенности, территории иностранных концессий. В шанхайской резидентуре предпочитали расселять своих сотрудников на территории французской концессии, «где и полицейский надзор был поставлен гораздо слабее, и меньше было влияние японцев и китайцев на полицию».
Как же могло случиться, что человек, разыскиваемый полицией, был в состоянии долгие годы благополучно работать? Как объяснить, что шанхайская резидентура решилась использовать такого работника и поручала ему ответственные агентурные задания, что Центр не только против этого не возражал, но и, взвесив обстоятельства дела, санкционировал посылку Сяо в 1934 г. на работу в Японию? Ведь в европейской стране при подобных обстоятельствах агента пришлось бы тщательно изолировать. И речи быть не могло о его использовании на агентурной работе.
Доподлинно не известно, изменил ли Сяо, перебравшись из Амой в Шанхай, полностью и имя, и фамилию, или все-таки, сохранил лишь фамилию, чтобы не оказаться в затруднительном положении при встрече с человеком, который знал его как мистера Сяо. Он назвал себя не Сяо Пинг-ши, а иначе, например, Сяо Лю-вень. Как нашли бы его в этом случае?
В данном случае учитывалось своеобразие обстановки в Китае в тот период. Тогда в Китае не существовало обязательных правил прописки граждан по месту жительства, не было регистрации актов рождения, не велась статистика населения ни в масштабе страны, ни в пределах крупных населенных пунктов. А это означало, что полиция не располагала фотокарточками таких разыскиваемых ею лиц, как, например, Сяо, который как и Цай и многие другие находился на нелегальном положении.
Даже если бы полиции стало бы известно, что он проживает в Шанхае, то как разыскать его, если среди трёх миллионов китайских жителей Шанхая имелись сотни тысяч людей с фамилией Сяо? Найти мистера Сяо в Шанхае всё равно, что разыскать товарища Петрова в Москве. Впрочем, все Петровы в Москве того времени были должным образом зарегистрированы, чего нельзя было сказать о мистерах Сяо в Шанхае. Перемена самой фамилии создавала бы ещё большие трудности для розысков полиции. Следует также учесть, что население относилось к полиции враждебно или, по меньшей мере, равнодушно.
Это, конечно, не означало, что китайская полиция совсем не могла найти разыскиваемого человека, но для этого требовались необычайные усилия, немалые расходы и полиция лишь в чрезвычайных случаях ставила перед собой задачу во что бы то ни стало найти разыскиваемого человека. Дополнительные трудности для китайской полиции возникали на территории иностранных концессий, особенно в таком городе, как Шанхай, где работал беглец из Амой.
Специфика китайского общества 30-х гг. XX в. и взаимоотношений в нем, в том числе устойчивые семейные, клановые и корпоративные связи, наложила отпечаток на организацию агентурной работы в Шанхае.
Термин «семья» в китайской грамоте обозначается иероглифом «цзя», который графически представляет собой сочетание знаков «крыша дома» и «свинья». Таким образом, идеографическая этимология хорошо передаёт экономическое и ритуальное значение семьи в Китае: редкий крестьянин не держал в своём доме свиней, и та же свинья была у китайцев главным жертвенным животным, благодаря которому в дни семейных празднеств осуществлялось общение живых с умершими предками. Так, в иероглифе «цзя» отобразились важнейшие признаки семьи: родство по крови или браку, общность имущества, хозяйственная и культовая самостоятельность.
В Китае издавна преобладала малая семья. Обследование, проведённое в 1929 г., дало цифру в 5,2 человека, причём от 63 до 70 % обследованных семей включало в себя только родителей и их детей. Средняя продолжительность жизни китайцев составляла в то время около 34 лет.
«Без семьи человек ничто» – гласит китайская пословица. Внутри каждой такой ячейки общества царил культ предков, отношения между её членами основывались на безоговорочном подчинении старшим и уважении к ним. Одновременно все члены семьи несли полную ответственность за своих родственников. Отец отвечал за проступки всех домочадцев, а те, в свою очередь, считались виновными, если преступление совершали родители, т. е. существовала система «круговой поруки» (ответственности).
Значение институтов родства в китайском обществе далеко не ограничивалось отдельными семьями. Существовал, например, круг семей, охватывавший всех кровных родственников по мужской линии до пятого колена. Все большее значение в общественной жизни приобретали кланы, которые включали в себя мужчин, имевших общего мужского предка. Это теоретически, а фактически в кланы включались и женщины – сестры, жёны братьев и даже родственники жён братьев.
Далее, очень большое значение в жизни китайцев играли корпоративные связи: совместная учёба, длительная совместная работа в одной организации. Китайцы были верны традициям поддержания тесной связи с однокашниками и друзьями, в том числе и по работе в КПК или Гоминьдане в прошлом. И на эти корпоративные связи распространялись традиции, характерные для семейно-клановых отношений, – чувство ответственности друг за друга.
Все вышесказанное применительно к разведывательной деятельности предполагало, что член семьи, клана, корпорации не должен выдавать своего родственника, пусть даже самого дальнего, или однокашника, будучи допрошенным или арестованным полицией, даже если ему и было известно о сотрудничестве последнего с разведкой. В противном случае такой человек, ко всему прочему, ещё и «терял лицо».
Ядро агентурной сети Зорге было создано с помощью его китайских помощников в основном на базе семейно-клановых и корпоративных отношений, что находилось в полном соответствии с национально-психологическими особенностями китайцев.
Так, в первую очередь, по свидетельству Сяо, к сотрудничеству были привлечены его старший дядя (находился в провинции Хунань с 1931 по 1933 г.) и брат его жены, да ещё жена брата, правда на «короткое» время. И, конечно же, жена самого Сяо. Какая агентурная работа без привлечения к участию в ней жены?! И так было почти у каждого из групповодов агентурной сети шанхайской резидентуры.
Сяо, Чжан, Цай, её муж Тун, Chang Tsin (№ 205 в резидентуре «Абрама») – все они были студентами Иенчинского (Yenching) университета в Пекине и уже в пору учёбы были знакомы друг с другом. Это свидетельствовало о том, насколько их жизни и судьбы были лично переплетены. Именно их, а также Чэнь через Агнес Смедли привлёк к сотрудничеству с разведкой Рихард Зорге. Остальная китайская сеть уже формировалась без непосредственного участия Зорге этими лицами и, в первую очередь, Чжаном («Рудольфом»).
Chang Tsin работал в министерстве иностранных дел в Нанкине, имел доступ к некоторым секретным материалам. Регулярно давал копии телеграмм, посылаемых в МИД китайскими послами за границей. Кроме того, от 205-го поступали сводки штаба шанхайского гарнизона. От него же поступали все информационные донесения шанхайской полиции. К сожалению, эти, безусловно, нужные материалы поступали нередко с изрядным опозданием, что снижало их ценность. Политически надёжный человек, 205-й в то же время не любил рисковать и свои возможности до конца не использовал. По определению Центра – «ценный агент, при желании может дать многое». Он был завербован в конце 1932 года своим однокашником по институту Сяо и начал активно работать с весны 1933 года. С 1927 года он состоял членом китайской коммунистической партии, но потерял с ней связь в 1930 г.
Среди привлечённых к сотрудничеству с разведкой в шанхайской резидентуре значились и Сун (Sun Ssu-yi, № 14, «Руди»; № 105 в резидентуре «Абрама»), и Лу Хайфан (Lu Hai-fang; № 103 в резидентуре «Абрама»). Жёны Чжана и Суна были сёстрами, кроме того «он (Сун. – Авт.) был революционером и был полезен нам».
Из «Характеристики лучших связей шанхайской резидентуры», составленной Зорге в январе 1933 г., следовало:
«№ 14. Sun (китайская фамилия. – Авт.). Руди.
Шурин № 3 (Сяо. – Авт.), 30 лет приблизительно. Очень серьёзный и очень умный человек. Вполне надёжный. Пришёл к нам только после очень длительной и основательной обработки, но потом сразу же принялся за работу для нас в качестве информатора и связиста и вербовщика в собственных кругах, к которым иначе у нас не было бы доступа. Раньше состоял офицером в Фуцзяньской армии».
Наличие Лу Хайфан (Lu Hai-fang) в агентурной сети не нашло отражение в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» «Рамзая». Ко всему прочему Зорге и не знал его лично. Тем не менее, как следовало из дальнейшей переписки, именно Лу завербовал 701-го – Чэнь (Chen Siao-han), который «к моменту вербовки состоял секретарём штаба 19-й армии, отличившийся в боях против японцев в Шанхае в 1932 году». Чэнь «использовался как военный информатор. Очень развитой и надёжный человек; работал в основном по идейным мотивам. Завербован китайским сотрудником аппарата 103-м (нумерация, полученная Лу, в аппарате „Абрама“. – Авт.). В 1927 году 701-й был членом китайской коммунистической партии, но потом потерял с ней связь».
В резидентуре «Рамзая» был источник под № 103, «чертёжник арсенала в Нанкине», который ничего общего не имел с Лу № 103 из резидентуры «Абрама». Скорее всего, когда речь шла о «Пауле» (К. М. Римм) и «Абраме» (Я. Г. Бронин, настоящая фамилия Лихтенштейн), они стремились прервать преемственность агентуры с резидентурой «Рамзая» и представить её как совершенно новую, собственноручно приобретённую.
В апреле 1935 г. в бытность резидентом в Шанхае «Абрама» Лу Хайфан станет предателем. Но до этого должно было пройти ещё четыре года.
«Как поступил Лу на нашу работу? – задавался вопросом уже после провала Сяо. – Он был в Ухане, где работал вместе с Чжаном, Капитаном, больным товарищем, военным из 19-й армии и Мэри (Су Тун-джен). После он работал с Чжаном в Шанхае и Хэнани. (Я думаю, что Чжан использовал его на нашей работе в 1930 г., но, получив лучшую работу в Шаньдуне, он без нашего разрешения уехал туда. Об этом может Чжан больше рассказать.) В Шаньдуне он был довольно активен как революционер. Он мне говорил об этом, и были некоторые подтверждения этому. После Маньчжурского инцидента он должен был оставить Шаньдун. Он нашёл Чжана в Шанхае. Чжан рекомендовал его для нашей работы. Чжан был очень недоволен им, и он также говорил о Чжане плохо. (Не Чжану самому, а мне, после того как Чжан уехал из Шанхая.) Я прибыл из Гонконга, чтобы принять работу в Шанхае. С самого начала я имел с ним неприятности.
…
Что сделал для развития работы? Очень мало. Какие связи он нашёл? Самая важная – это была связь с военным из 19-й армии. (Я думаю, что даже его нашёл Чжан. Так или иначе, мы бы нашли его без Лу.) Военный из 19-й армии дал нам своих братьев. Следующий, это тот, который давал нам Commander Post, фашистскую секретную газету. Но он показал себя очень неспособным в обхождении с этим человеком. Это все, что он сделал за все эти годы. Его переводы были медленны и плохи».
Следует оговориться, что Сяо не мог быть объективным, так как давал характеристику предателю, поэтому и вербовка офицеров гоминьдановской армии и последующая работа с ними ничего «не стоила» в глазах Сяо.
И далее Сяо привёл перечень «неприятностей», которые он имел с ним:
«1) Один раз он саботировал работу. За 8 дней он перевёл 5 страниц, и перевод был совершенно бесполезен. Он жаловался, что он болен, но это не соответствовало истине. Я исправлял его английский язык, и он очень сердился за это. …
2) Он и его семья никогда не были удовлетворены получаемыми деньгами. Вместо того, чтобы попросить повышение жалования, он заложил нашу пишущую машинку, таким образом саботируя переводческую работу и одновременно намекая, что его жалование недостаточно. В то же самое время он думал, что мы (Капитан, Чжан и я) получаем большое жалование. …
3) Он хотел рекомендовать своего брата на нашу работу, я отказал на том основании, что нам не нужен новый человек. Лу тогда сказал: „Ты не должен пренебрегать моим братом, он раньше начал работать для нас, чем ты“. Под работой он понимал статью, которую он написал о Красной армии в Иньчоу».
Лу Хайфан (№ 107 – в резидентуре «Пауля» и «Джона»; № 103 – в резидентуре «Абрама»), «имел двух братьев, которые знали каждого из нас, – продолжал Сяо. – Его жена и братья знали всех и каждого. …Сун был рекомендован нам Чжаном через семейные связи – его жена является сестрой жены Чжана. …Капитан (Цай. – Авт.) была на юге, но каждый знал её и она знала каждого. Как группа мы не дискутировали политически о работе, но мы часто встречались вместе, болтали или ходили в ресторан».
К этому следует добавить, что между Сяо и женой Лу Хайфана завязался роман, который не прошёл незамеченным для мужа. «Он очень тревожился, потому что чувствовал, что его жена любит меня», – так комментировал эту коллизию Сяо. «Это явление пагубное и довольно частое среди наших китайских работников», – отреагировал на это сообщение С. Урицкий.
Все вышеперечисленные лица, а также Лю Ие-пин (Lui Yieh-ping, № 2, «Ганс»; № 603 в резидентуре «Пауля» в Тяньцзине), привлечённые к сотрудничеству при «Рамзае», в последующем уже при резидентах «Пауле» и «Абраме» играли наиболее ответственную роль в шанхайской резидентуре. И все они хорошо знали друг друга. «Все знали всех». Безусловно, это было грубое нарушение правил конспирации, когда создавались горизонтальные связи, строившиеся на личных отношениях.
«Я встретила Лу в июне 1931 г. во время моей поездки из Кантона в Шанхай, – вспоминала Цай в 1935 г., находясь в Москве. – Нашей работой руководил тогда Зорге (Вальтер). Чжан имел в Шанхае под своим руководством несколько китайских товарищей – 101 (Сяо. – Авт.), Лю и Лу, – все мои знакомые, Чжан сказал им о моем прибытии и устроил им встречу со мной. Я имела непосредственную связь только с Зорге и Чжаном. Было абсолютно не нужно мне видеться с ними. Но мы были неопытны, и наша работа носила скорее личный характер, чем организационный. Так что все наши работники общались между собой, то же самое относится и к семьям наших работников. Например, жена Чжана (Роза, она тогда не работала), жена 101-го, два младших брата Лю [Luis], они все знали о связях своих мужей и своего старшего брата». Таким образом, жены сотрудников знали очень многое об агентурных делах не только своих мужей, но и тех работников аппарата, которые были известны их мужьям.
Цай вторила Сяо в части влияния семейной проблемы на работу: «Но так как группа была лично так переплетена, то было просто невозможно иметь тайны. Проблема семьи всегда существует в работе в Китае. Видимо, наши работники не должны жить вместе с семьёй, и если это невозможно, то встречи с товарищами, переводческая работа и хранение материалов не должны происходить дома». Но как это было возможно реализовать на практике?
Понимал ли сам Зорге о серьёзных недостатках в организации агентурной сети? «…Старые китайские сотрудники Абрама в прошлом (во времена тесного сотрудничества с китайской партией) имели широкие связи в партии, которые были впоследствии прекращены, но, полагаю, во многих случаях формально, так как китайцы в этом отношении чрезвычайно туго расстаются со своими традициями поддержания тесной связи с друзьями и однокашниками, а в особенности с родственниками, хотя бы и дальними. На эту черту китайских работников жалуются все, и об этом мне говорил ещё Рамзай», – отмечал «Макс» (Овадис Иосиф Ефимович), прибывший в 1932 г. в Шанхай под прикрытием корреспондента ТАСС в Китае.
Вопросам обучения соблюдению правил конспирации в работе китайских агентов, да и не только китайских, в шанхайской резидентуре при Зорге и после него не уделялось должного внимания. Тот же Сяо вспоминал в 1935 г., находясь в Москве: «Связи скорей были личные, нежели организационные. Секретной работе не уделялось никакого внимания. Семейная проблема не была разрешена. Так как наши кадры не были из лучших, то вопрос учёбы становился тем более важным. И как раз здесь мы совершили большую ошибку. Мы работали и иногда неплохо работали, но нас никогда не учили. К тому же одна практическая проблема. Мы были заняты. Технически нам не было разрешено встречать и знать друг друга, но фактически мы встречались и знали друг друга».
И ещё по поводу подбора кадров: «С самого начала подбор кадров не был достаточно тщателен. Но я думаю, этому мы не могли помочь. Мы должны были брать то, что могли, иначе мы ничего бы не имели. Но как раз, имея это в виду, мы должны были считать более важным организацию и технику конспирации, а как раз здесь мы совершили ошибку».
Итак, изначально нарушались правила конспирации, создавались горизонтальные связи, основанные на семейно-клановых, корпоративных отношениях, в разведку приходили многочисленными семьями, где каждый был информирован о делах другого. Это объяснялось спецификой китайского общества 30-х годов и существовавшими в нем взаимоотношениями между отдельными членами этого общества.
Казалось бы, такая агентурная сеть должна была рассыпаться в одночасье под напором спецслужб. Но этого не произошло. В этом и состоял китайский парадокс, основанный на национально-психологических особенностях народа. Всё перечисленное являлось не только слабостью китайской сети, но и одновременно, как это ни странно, её сильной стороной.
Агентурная сеть, костяк которой был создан на семейных и корпоративных связях ещё при Зорге, плодотворно работала более четырёх лет, и происходившие время от времени локальные провалы не являлись следствием вышеперечисленных «слабых» сторон резидентуры. Именно семейные и корпоративные связи в тот период, при тех условиях цементировали резидентуру и положительно влияли на результаты её работы.
Вопросам обучения китайских агентов (да и не только китайских) правилам конспирации в шанхайской резидентуре при Зорге и после него не уделялось должного внимания.
Итак, изначально нарушались правила конспирации, создавались горизонтальные связи, основанные на семейно-клановых и корпоративных отношениях. В разведку приходили многочисленными семьями, где каждый был информирован о делах другого. Это объяснялось спецификой китайского общества 30-х годов и существовавшими в нем взаимоотношениями между отдельными членами этого общества.
Отсутствие ощутимых провалов агентуры, как во времена Зорге, так и после него, вплоть до 1935 г. (провала «Абрама») объяснялось во многом и тем, что межмилитаристские войны и внутригоминьдановские разборки продолжались вплоть до начала 1934 г., что всячески затрудняло централизацию и координацию деятельности китайских спецслужб.
Однако семейно-клановые и корпоративные связи таили в себе ещё одну опасность, с которой столкнулись резиденты уже после Зорге, когда речь зашла об освобождении резидентуры от существовавшего «балласта», когда надо было резать «по живому». И к тому же, когда, как часто выяснялось, единственным средством существования у агентов являлись те весьма небольшие деньги, которые они получали от разведки. Поэтому в ряде случаев приходилось платить символические деньги людям, утратившим агентурные возможности.
И более того, бывшие агенты могли быть озлоблены за «увольнение» и попытаться свести счёты со своим руководителем.
Вот что об этом писал «Пауль» (Римм) в 1936 г., имея в виду сокращение агентурного аппарата уже после отъезда «Рамзая» из Шанхая: «Нужно оговориться, что жёсткое и механическое сокращение группы 601 (Чжан Фан-ю. – Авт.) поставило последнего в весьма тяжёлое положение, потому что три кит[айских] товарища остались буквально на улице без куска хлеба и 7–8 парней в волонтёрских частях и частях северо-восточных армий пропали, не будучи использованными до конца. Для дальнейшей работы 601-го стали опасными два его ближайших помощника, которых он отшил и которые не могли некоторое время найти службы. Обстановка работы для 601-го со стороны отшитых работников стала настолько угрожающей, что его пришлось изолировать и в июле прошлого года выслать в Центр. С отъездом из Тяньцзиня 601-го атмосфера значительно разрядилась и работа пошла спокойнее».
Среди тех немногих, которых лично знал Зорге и которые знали его под настоящей фамилией, был ещё и № 13, «Шопкипер», член партии с 1928 г. Сяо утверждал, что это он нашёл № 13, с которым не имел родственных связей. Пальму первенства в привлечении к работе в разведке № 13 отстаивала и Агнес Смедли. (Это лишний раз подтверждает тот факт, что относившиеся к «ядру» резидентуры друг друга знали.) Он принадлежал к средним слоям буржуазии, имел большой круг знакомых, тесные приятельские и родственные связи в деловом мире и среди гоминьдановских чиновников, в том числе влиятельных.
В «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» Зорге писал о нём:
«№ 13. Шопкипер (лавочник. – Авт.). Китаец. Техник. Владелец собственного технического магазина. Там и сям доставляет военное снаряжение нанкинскому правительству. Постоянно связан с управлением снабжения нанкинского военного министерства. Вполне надёжный, работает не из-за денег, а из-за сочувствия [симпатии]. Он также путешествует для доставки материалов из Нанкина. У него связи также с Ханькоу, которые собирает[ся] организовать для нас [в будущем]. Раньше был связан с партией. Теперь не связан. Личный друг № 1 и № 3, его жена учится в Москве».
Сяо, в свою очередь, характеризовал следующим образом: «108 (под таким номером проходил № 13 в резидентуре „Абрама“. – Авт.) является смелым товарищем, способным и верным. Его английский язык не очень хорош, но не будет трудностей беседовать с ним. Он немного беззаботен. Японским он владеет очень хорошо. Его социальный уровень очень высок, деловой человек с 10-летним пребыванием в Шанхае, он из семьи с высокой репутацией, имеет много родственников и друзей в окружении Чан Кайши, включая Чэнь Лифу и Чэнь Гофу»[15].