Оценка работы разведчика производится не только по добытой информации, решённым и решаемым задачам, но и по степени его раскрытия спецслужбами противника и в связи с этим перспективами его дальнейшего использования в том же или другом регионе.

Ответ на вопрос, был ли «засвечен» «Рамзай» в Шанхае, однозначен и не подлежит никакой ревизии – Рихард Зорге не был «засвечен» в Китае. Иначе бывший шанхайский резидент не мог бы эффективно и благополучно работать в Японии на протяжении многих лет и был провален по причинам, не имевшим никакого отношения к его деятельности в Китае.

Однако оснований для его провала в Китае было более чем достаточно. И эти основания являлись, как правило, не следствием непрофессиональной деятельности Зорге. Они были обусловлены рядом причин, связанных с обстановкой в Китае, деятельностью китайской компартии и Коминтерна в стране, руководством Центра и т. д. И что не менее важно, некоторые основания для провала были надуманны и искусственно раздувались рядом сотрудников Центра.

Провал, произошедший в Нанкине, должен был ударить по № 1 («Рудольфу»), который, судя по всему, привлёк к сотрудничеству провалившегося агента, и ударил по нему. Затронул провал и № 2 («Ганса»), который использовался для связи с агентурой в Нанкине. Как раз это и были «два китайца», которые заблаговременно скрылись.

Но этот провал никак не касался «Рамзая», который поддерживал связь «напрямую» из нанкинских китайских источников только с № 112 (Чэнь), а последнего провал не затронул. Да и сам арестованный ничего не знал о руководящем аппарате. Поэтому провал в Нанкине с трудом увязывается с решением об отзыве «Рамзая», который сам подтолкнул Центр к такому решению, «на основании наших старых грехов и слухов». Согласно выводам самого Рамзая, немцем, имевшим отношение к военному шпионажу, был он сам, тогда кто был вторым шпионом – «евреем»? Им мог быть и Стронский, и Гольпер, и «Фишбейн», и даже Гарольд Айзакс, редактор «Чайна Форум».

Можно предположить, кто был и проваленный нанкинский агент. В августовской почте 1932 г. Рамзай единственный раз упоминает в переписке о «Ст.3» – «новая связь, которую мы заполучили теперь уже на месте» – в Нанкине. Среди его многочисленных информационных и организационных возможностей фигурировала и его связь «со здешней гоминьдановской контрразведкой»:

«Ст.3 Долгие годы он был своего рода офицером в одной из бандитских частей в Фуцзяне, очень умный. Прошло много времени, пока мы не втянули в нашу работу, которую он теперь выполняет за такое же месячное вознаграждение, как и другие, указанные выше. Содержание составляет 120 долларов, включая все расходы. Он имеет хорошие связи с группой Чэнь Миншу, … Он также имеет связи со здешней гоминьдановской контрразведкой. … в Неаполисе (Нанкин. – Авт.) он также имеет довольно обширный круг знакомых. Так как он очень заинтересован политически, то мы его все более и более будем использовать для политических информаций, а именно по многим внутренним проблемам Нанкина и Гоминьдана. Мы надеемся в скором времени доложить о совершенно конкретных определённых связях, которые он себе создаст в упомянутых организациях».

В организационном письме от октября 1932 г., адресованном в Центр уже после произошедшего провала, Зорге писал:

«…4. Сообщённая вам нами перемена в нашей работе из-за болезни одного важного агента и принудительного удаления двух других очень важных людей, действительно, очень досадно для дела. Потребуется много времени, пока мы сможем заменить этих людей, и мы опасаемся, что эта потеря отзовётся также на будущей почте. В особом цифровом приложении мы дадим более точные указания. Во всяком случае, нам удалось изолировать случай. Но все же надо считаться (здесь и далее выделено мной. – Авт.) с тем, особенно после многих заболеваний в доме наших друзей, что сейчас официальные учреждения обратят особое внимание на работу определённых организаций. Так как заболевшие друзья случайно принадлежат к ветви, занимавшейся подобными делами (конечно, только для друзей и совершенно независимо от нас), как и наши заболевшие и принудительно отстранённые сотрудники. Это будет требовать от нас повышенной бдительности в дальнейшей работе и несколько пониженных темпов».

Говоря о «принудительном удалении двух других очень важных людей», Зорге имел в виду № 1 (Чжан) и № 2 (Лю).

Представление о прошедших провалах «наших друзей» – представителей Коммунистической партии Китая – даёт доклад А. Эверта («Артур», «Джим», в 1929–1931 гг. – заместитель заведующего Восточным сектором ИККИ, а в 1932–1934 гг. – представитель Коминтерна в Китае, секретарь Дальбюро в Шанхае) И. А. Пятницкому от 8 октября 1932 г.: «…несмотря на многолетний террор, ещё проявляется большая неосторожность в вопросах конспирации, лишь совсем недавно был арестован руководитель в[оенной] работы партии. Были изъяты планы, сведения о численности и т. д. воинских частей и партизан, адреса связных в армиях противника (особенно в 19-й армии)».

Именно связи китайских коммунистов с 19-й армией имел в виду «Рамзай», когда писал, что «заболевшие друзья» «случайно принадлежат к ветви, занимавшейся подобными делами».

В своём следующем докладе, отправленном тому же адресату – «Михаилу» – в начале декабря 1932 г., Эверт развивал затронутую в предыдущем письме тему «борьбы против коммунизма» нанкинскими властями при поддержке полиции международного сеттльмента и французской концессии: «… Систематически проводятся облавы, прежде всего в Шанхае. За последние два месяца произведено примерно 200 арестов, среди арестованных несколько ответственных работников провинциальных комитетов [партии]. Предпринимаются попытки путём арестов дезорганизовать ячейки на предприятиях. Говорят, что из Нанкина сюда направлено 200 новых детективов. Из-за предательства секретаря молодёжной организации (Юань Бинхуй. – Авт.) была попытка найти Дальбюро. Значительная часть арестованных постоянно передаётся нанкинским властям (речь идёт о передаче лиц, арестованных на территориях международного сеттльмента и французской концессии в Шанхае. – Авт.); а там пытки, частичный переход на сторону противника и расстрел большей части».

Речь шла о передаче нанкинским властям лиц, арестованных на территориях международного сеттльмента и французской концессии Шанхая.

Об опасности подобных связей для себя Зорге неоднократно докладывал в Центр и, что удивительно, получал подобные же предупреждения от IV Управления: «Друзья всё больше стремятся Вас загрузить своей работой. Это со всех точек зрения опасно и может привести [к] провалу» и т. д.

«Помню, что после моего приезда в Шанхай мне было передано нашими товарищами, что в бытность там Рамзая шли разговоры о его близости с коммунистами, – писал в своих воспоминаниях „Абрам“ (Я. Г. Бронин). – Надо думать, что это вызывалось, главным образом, его близким знакомством с американской журналистской Агнес Смедли, чьи коммунистические симпатии были широко известны. Опасность заключалась в том, что эти разговоры могли дойти до сведения японской контрразведки, хорошо осведомленной о шанхайских делах. Японцы полновластно хозяйничали на значительной части территории города, а в остальной части имели многочисленную сеть осведомителей. Кроме того, контрразведки империалистических держав на Востоке, в частности, в Шанхае, при всех их противоречиях с одинаковым рвением следили за „коммунистическими элементами“ и в этой области между собой сотрудничали.

К счастью, все эти опасения не оправдались. Подозрения в отношении Рамзая в Шанхае, как оказалось, не выходили за пределы неопределённых разговоров».

Удивительно, что в своём письме от октября 1932 г., говоря об «заболевших друзьях», «Рамзай» упускает из виду «заболевших соседей».

Самой большой угрозой для Зорге и всей шанхайской резидентуры являлось деятельное участие на протяжении полутора лет в освобождении представителей ОМС ИККИ в Шанхае Рудника и Моисеенко-Великой (в последнем варианте чета «Руэггов») и чрезмерные, ничем не оправданные контакты с представителями Коминтерна, которые возложили заботу о спасении «больных» на шанхайскую резидентуру и в первую очередь на Зорге.

К этому следует добавить и причастность к выпуску газеты «Чайна Форум», антиимпериалистического и просоветского содержания.

И тем не менее Центр сознательно продолжал перегружать его подобной каждодневной работой, каждый неверный шаг в которой мог закончиться провалом. И такой шаг был совершён, но не Рихардом, а по-прежнему руководством Коминтерна, которое направило в Шанхай своего «засвеченного» представителя «Малея» (Карла Лессе) с паспортом на имя Освальда Дёница. Встретив старого друга в Шанхае, Зорге возобновил прошлое знакомство. И хотя, по его словам, они встречались не более трёх раз, не следует забывать и о значительно более частых, вынужденных встречах для решения оперативных вопросов в интересах Коминтерна и китайской компартии. И ещё: и одной несанкционированной встречи иногда бывает достаточно для провала.

Как позже выяснилось из материалов шанхайской муниципальной полиции, именно из-за представителя Коминтерна Карла Лессе пало подозрение на Зорге как на представителя Тихоокеанского секретариата профсоюзов.

Утром 10 января 1932 г. на стол начальника английской контрразведывательной службы (Специальный отдел – S.2) шанхайской муниципальной полиции англичанина Гивенса лёг отчёт, из которого следовало, что, по данным «из надежного источника», в Шанхае находился видный представитель III Интернационала, гражданин Германии Освальд Дёниц, прибывший из Берлина 2 августа 1931 г.

Как стало известно впоследствии, «надёжным источником» оказалась полиция французской концессии. В ходе слежки, установленной за Дёницем, ей удалось зафиксировать встречу Дёница с неким доктором Рихардом Зорге, и теперь были основания подозревать последнего как представителя Тихоокеанского секретариата профсоюзов, что автоматически превращало его в советского агента со всеми вытекающими последствиями. Достаточно вспомнить дело Нуленса-Руэгга-Рудника, который обвинялся именно в том, что являлся секретарём Тихоокеанского секретариата профсоюзов.

Гивенс поручил инспектору Эвересту, отвечавшему непосредственно за разработку советских агентов, взять это дело на контроль. Последний был вынужден обратиться за помощью к французской «политической полиции», так как на тот момент Зорге проживал на территории французской концессии. Английский полицейский просил установить негласное наблюдение как за самим Зорге, так и за местом его проживания, выражая надежду, что эта операция «может принести интересные результаты». Эверест передал французам имевшуюся информацию о подозреваемом, его фотографию, а также образцы почерка и подписи Зорге.

В мае 1933 г. служба Гивенса составила список «подозреваемых советских агентов» из 13 фамилий, среди которых была и фамилия Зорге (якобы в списке значились ещё фамилии Смедли, Ровера и Овадиса-Чернова). К списку прилагались справки на подозреваемых, была и справка на доктора Рихарда Зорге, датированная 18 мая 1933 г.:

«Рихард Зорге, доктор философии, немец, возраст 37 лет, прибыл в Шанхай из Марселя 10 января 1930 г. в сопровождении своего земляка по фамилии Вейнгарт. После прибытия первые три дня он проживал в отеле „Анкор“ по адресу: 31–35 Seward Road, затем он проживал в пансионате для иностранцев „Ассоциации молодых христиан“ по адресу: Bubbing Well Road. При регистрации по последнему адресу он заявил, что является по профессии журналистом и связан в Берлине с Edition Company.

14 января 1930 г. он арендовал почтовый ящик № 1062 (один из ящиков, арендованных Рудником-Руэггом, имел номер 1077. – Авт.), указав при этом фамилию Вейнгарта, проживающего в гостинице „Анкор“ на Seward Road. Проверка Вейнгарта показала, что он выбыл из гостиницы „Анкор“ 10 февраля 1930 г. в неизвестном направлении.

9 мая 1930 г. Зорге выехал из пансионата „Ассоциации молодых христиан“, заявив, что он направляется в Южный Китай по делам. С этого момента до его возвращения в Шанхай, 16 ноября 1930 г., ничего о его действиях известно не было. Именно в этот день он снял аппартамент № 54 в Capitol Building по Museum Road с ежемесячной оплатой 65 долларов на период в шесть месяцев. По окончании срока аренды он продолжал снимать эту квартиру по ежемесячному соглашению. Примерно 30 июня 1931 г. Зорге съехал с этой квартиры и поселился в доме № 23 Wongkashaw Gardens. Этот дом арендовал некий Александр фон Дунин, и Зорге снял у него 1-й этаж.

Во время проживания по этому адресу видели, что он очень редко покидал свою квартиру. Складывалось такое впечатление, что у него в городе никаких дел не было. И он в основном печатал на своей машинке или же проводил время, играя в шахматы с мужчинами, походившими на немцев, которые часто посещали его. Ему очень часто звонили по телефону, и он всегда был очень осторожен, стараясь, чтобы его разговоры не мог услышать никто из жильцов дома. С этой целью он удлинил телефонный провод со второго этажа, чтобы можно было говорить из своей комнаты на 1-м этаже.

В январе 1932 г. муниципальной полиции стало известно, что Зорге является членом Тихоокеанского секретариата профсоюзов. Незадолго до получения этой информации Зорге переехал в апартаменты № 9 в пансионате Реми по Route Remi, где он проживал до конца декабря 1932 года.

В начале января 1933 г. Зорге выехал в Мукден и Дайрен, как сообщают, для сбора материалов, которые он собирался использовать для написания книги „Мирное японское вторжение в Китай“».

И всё. Представляется, что за Зорге и Вейнгартом, как за вновь прибывшими иностранцами, шанхайская муниципальная полиция установила профилактическое наблюдение в течение нескольких недель, отсюда более или менее подробные данные о перемещениях Зорге и об аренде им почтового ящика в этот промежуток времени.

За исключением контакта с представителем Коминтерна Дёницем ни французская, ни муниципальная английская полиция ничего дополнительно установить не смогли. Оказывается, что шанхайская муниципальная полиция даже не знала, что Зорге в январе 1933 г. давно уже был в Москве.

В конце июля 1933 г. Гивенс неожиданно потребовал проверить полученную информацию о том, что Зорге уже вернулся в Шанхай и якобы проживает в «Блэкстоун апартментс», а также распорядился выяснить, чем он занимается. Через три дня исполнительный Эверест доложил Гивенсу, что Зорге действительно с 7 июля проживает в № 44 этой гостиницы. Однако, несмотря на все принятые меры, выяснить, когда и каким маршрутом Зорге возвратился в Шанхай, пока не удалось. Эверест предложил, поскольку известно, что Зорге обычно регулярно забирает корреспонденцию из абонируемого им почтового ящика, установить за ним наблюдение. И тут произошёл небольшой конфуз. Буквально через неделю после своего предыдущего доклада Гивенсу Эверест направил ему дополнительную информацию, в которой уточнил, что по указанному ранее адресу проживает не Рихард, а Вольфганг Зорге! Что касается Рихарда Зорге, сообщал Эверест, то установлено, что он сейчас в Кантоне!

Как бы то ни было, Зорге из-за навязанных ему связей с Коминтерном попал в число «подозреваемых советских агентов».

Однако, что следовало из этой справки? Ровным счётом ничего, за что можно было бы уцепиться. Подозрения ничем не были подкреплены, кроме голословных обвинений. Как выясняется, шанхайская муниципальная полиция даже не связывала Улановского с Зорге и Вейнгартом.

Было бы достаточно этой информации для того, чтобы провалить Зорге в Токио, будь она передана германской контрразведке? Представляется, что нет. Летом 1940 г. директор Германского информационного бюро (ДНБ) фон Ритген обратился к Вальтеру Шелленбергу, заместителю начальника группы Е (контрразведка) IV управления (гестапо) Главного управления имперской безопасности (РСХА) с просьбой «заглянуть» в секретные дела Зорге. Подобное обращение было вызвано тем, что со стороны зарубежной организации НСДАП в Токио возникло подозрение в нелояльности Зорге с указанием на его политическое прошлое. Зорге в этот период, являясь корреспондентом «Франкфуртер Цайтунг», сотрудничал с ДНБ, поддерживая личную переписку с фон Ритгеном. Последний восхищался великолепным знанием Зорге страны и людей Восточной Азии, а также его глубоким пониманием политических процессов вообще в странах Востока.

«Я просмотрел документы, – писал в своих мемуарах Вальтер Шелленберг. – Из них нельзя было убедиться в необходимости что-либо предпринимать против Зорге. Правда, документы о его прошлом заставили меня задуматься – Зорге поддерживал тесные контакты со многими агентами Коминтерна, известными нашей разведке. Кроме того, в двадцатые годы он был в хороших отношениях с националистическими, праворадикальными и национал-социалистическими кругами, в том числе со Стеннесом, одним из бывших фюреров СА, который после исключения из партии убежал в Китай, где стал военным советником Чан Кайши».

Шелленберг обещал фон Ритгену в дальнейшем защитить Зорге «от нападок партийного руководства», если он согласится время от времени сообщать информацию о Японии, Китае и Советском Союзе. Именно это и делал Зорге, с разрешения Центра, направляя из Токио информацию в Германию.

В «Докладе штаба Дальневосточного командования „Шпионская организация Зорге“ – очерк по вопросу международного шпионажа на Дальнем Востоке», который прилагался к Меморандому для печати, опубликованном военным министерством США в августе 1949 года, в части существования опасности для «Рамзая», в случае выявления его прошлого, отмечалось следующее: «После ареста Зорге гестапо разыскало совершенно отрицательное досье на него, начиная с его первых дней в Германии, с указанием связей с Советским Союзом. …Но в то время, летом 1933 года, это досье спокойно пребывало в пыли и мраке архивных подвалов. Его оттуда извлекли бы, если б возникли подозрения против Рамзая, но он своим умелым поведением и своими „идеологически выдержанными“ высказываниями сумел укрепить доверие к себе со стороны нацистов как к человеку, политически вполне благонадежному. Учитывая обстановку, Рамзай вел себя в Германии весьма осмотрительно. Это, в частности, видно по тому, как он осуществил рекомендацию Центра о вступлении в нацистскую партию. Вопреки тому, что пишется в заграничных изданиях, Рамзай не сделал этого в Германии. Было, конечно, заманчивым прибыть в Токио с нацистским партийным билетом в кармане. Но он рассудил, что такой шаг был бы чересчур рискованным. В случае вступления в нацистскую партию в Германии могли начать ко паться в его прошлом. Зорге правильно рассчитал, что это будет легче и вернее сделать в Токио. В самом деле, он туда прибудет, облеченный определенным политическим доверием: сам по себе факт направления его корреспондентом видных нацистских газет служил в известной степени политической рекомендацией для приема его в нацистскую партию. Так оно и произошло: в Токио его вступление в партию прошло просто и без болезненно».

Представляется, что Рамзай сам инициировал свой отъезд, безусловно, ощущая надвигавшуюся опасность. А нанкинскими событиями воспользовался как предлогом, чтобы избежать неминуемого провала, истоки которого лежали, не в последнюю очередь, в связях с «нашими соседями» и «нашими друзьями».

Нет сомнения, что руководство IV Управления, планируя организацию токийской резидентуры и намечая в качестве руководителя Рамзая, должно было выяснить степень риска его использования на соседних островах, исходя из степени «засветки» Рихарда за годы работы в Китае.

В марте 1933 г. в оргписьмах и телеграмме Центр запрашивал Шанхай по этому вопросу. «… 8. Проверьте и срочно сообщите, насколько скомпрометирован Рамзай в Шанхае и не мог ли бы он быть использован для работы на Дальнем Востоке?» – ставила перед «Паулем» задачу Москва в почте от 5 марта 1933 г.

И буквально слово в слово было повторено в почте, которая явилась «дополнением» к посланной ранее в начале марта почте: «… 5. Проверьте и срочно ответьте, насколько скомпрометирован Рамзай в местных немецких кругах, а также и других. Мы предполагаем использовать его по соседству с вами, поэтому необходима срочная и тщательная проверка».

Ни первая почта, ни дополнение к ней не успели ещё прибыть в Шанхай, как «Пауль» за подписью Мельникова получил телеграмму, отправленную 27 марта 1933 г.: «Срочите: 1) достаточно ли скомпрометирован Рамзай в местных немецких кругах, чтоб не быть использованным в соседних дальневосточных странах».

Ответ не заставил себя долго ждать. Уже 30 марта Римм доложил из Шанхая: «Рамзаю нельзя работать в Китае. Здесь в немецких кругах он провален. На днях известный Азиатикус (брандлеровец) расспрашивал о докторе Р. Зорге, о котором он якобы, уже будучи в Берлине, знал, что тот должен по линии Большого Дома работать в Китае. По-моему, Рамзай может быть использован в Харбине (не опускаясь до Дайрена), Японии, Индии, Индокитае. Но всё же для большей безопасности ему нужно переменить сапог. … Пауль».

Спустя пять лет, в июле 1938 г. арестованный Карл Римм, сломленный морально и физически, покажет на допросе:

«По работе в Шанхае я был связан с резидентом РУ РККА под кличкой Рамзай (настоящая фамилия САРГЕ (Зорге)).

Этот РАМЗАЙ являлся агентом германской, английской разведок, о чем мне уже тогда было известно с его слов, и, в основном, выполнял их задания. Я, как помощник РАМЗАЯ, выполнял все его задания и, естественно, помогал германской и английской разведкам. РАМЗАЯ и его помощника ДИКСОНА по фамилии СТРОНСКИЙ в белогвардейских русских барах знали как агентов Советской России».

Уже 2 апреля Б. Н. Мельников подтвердил опасения «Пауля»:

«2/IV 1933 г. Азиатикус в прошлом до измены работал по линии Большого дома. Рамзая мог знать по прошлому».

Кто такой брандлеровец «Азиатикус», и в чём состояла измена?

Генрих Брандлер (1881–1967) в 1919–1923 гг. являлся членом ЦК КПК. В 1921–1922 гг. он – член ИККИ; в 1922 – член Президиума ИККИ. В 1924 г. Брандлер – руководитель делегации ИККИ в Кооперативной секции Крестинтерна. В 1929 г. он был отовсюду исключён: из КПГ, ВКП(б) и Коминтерна, как сторонник Бухарина и представитель правого уклона и «примиренцев» в германской компартии. Те же грехи распространялись в полной мере и на брандлеровца «Азиатикуса».

Так правый уклон вторично настиг Зорге, на сей раз, правда, заочно.

Гейнц Мёллер[50] (1897–1941), выступавший под псевдонимом «Азиатикус» и многими другими (Бизольд, Шиппе, Ганс, Эрик), находился на журналистской работе в Китае в 1926–1927, 1932–1941 гг. (Погиб в бою с японцами.)

Пребывание «Азиатикуса» в Китае отмечалось не только «Паулем», но и представителями Коминтерна в Шанхае, которые ранее сталкивались с Мёллерем, но он не воспринимался ими как реальная угроза. Артур Эверт в начале декабря 1932 г. докладывал И. А. Пятницкому:

«… 2. Азиатикус (брандлеровец) находится здесь, но не имеет почти никаких связей. Случайно он получил экземпляр „Чайниз уоркерс корреспонденс“ (информационный бюллетень ЦК КПК; издавался в Шанхае в 1930–1935 гг. – Авт.), рассылаемого в качестве информационного материала в Европу, США и ряду журналистов. Опираясь на этот орган, он составил донесение группе Брандлера: „Политика партии в Китае катастрофична; партия загнала коммунизм в горы Цзянси“ и т. д. Его можно было бы выгнать, вселив в него страх, но это осложняется тем обстоятельством, что у него нет денег, и к тому же он потерял паспорт. Нам известно почти обо всех предпринимаемых им шагах. Существует лишь одна определённая опасность, что он случайно увидит меня на улице и узнает».

По сути дела, присутствие «Азиатикуса» в Шанхае представляло собой скорее надуманную, чем реальную угрозу. Поэтому сообщение «Пауля» о расспросах журналиста-немца «Азиатикуса» о докторе Зорге не было расценено Центром как свидетельство серьёзной и явной компрометации в немецкой колонии, тем более что сам «Пауль» считал возможным дальнейшую работу «Рамзая» не только в Японии, Индии и Индокитае, но даже в Северной Маньчжурии. Правда, «для большей безопасности» «Пауль» рекомендовал сменить «сапог» – паспорт.

Сам «Рамзай», как это следует из его неоднократных замечаний в письмах Центру сначала из Берлина, а потом из Токио, очень настороженно относился к своему «шанхайскому прошлому».

«Рамзай» в переписке с Центром неоднократно подчёркивал, что главная опасность для его работы в Японии может угрожать ему именно из Китая, по линии связи между немецкими колониями Шанхая и Токио.

В письме из Берлина от 3 июля 1933 г., докладывая о первых результатах «легализации», он писал: «И тогда на первое время останется только опасность, что смогут что-нибудь узнать о моей работе в Китае. А кроме того, я считаю себя хорошо забронированным».

Уже из Токио в письме от 7 января 1934 г. Зорге продолжал возвращаться к шанхайской теме: «Моё положение улучшилось. …В коммерческом отношении стою я тоже очень хорошо. Но тяжёлая опасность грозит мне из Ш[анхая], от моего старого противника. К новому послу я на ближайшее время приглашён и т. д. Ш[анхая] опасность не надо недооценивать, так как связь между здешним и тамошним очень тесная».

И опять о Шанхае в мартовской почте 1934 г.: «… 3. Моё положение здесь пока хорошее. Однако всё разрешится только в течение ближайших недель. В „овчарне“ (Китае. – Авт.) теперь знают, что я нахожусь здесь, и если ещё обо мне будет вонь, то я это через несколько недель узнаю».

Кого же имел в виду Рамзай, говоря о своём «старом противнике»? Здесь можно высказать две версии, так или иначе связанные с членами германской колонии или с людьми, которые тесно соприкасались с немцами в Китае.

Его откровенные и широкие связи и сотрудничество с леворадикальными деятелями были известны в германской колонии, однако это не являлось ещё преступлением. Видимо, Рамзай безрезультатно пытался привлечь к сотрудничеству кого-то из среды в самой колонии или тесно связанного с ней окружения, действовал напрямую и «засветился», и, более того, предстал в глазах некоего искушённого человека шпионом. Из-за этого Зорге постоянно ждал разоблачения от своего «старого противника», которого он, не без оснований, считал своим врагом, а во избежание скандала пытался превратить в друга.

По версии, высказанной Максом Клаузеном, речь шла о германском «профессоре» – германском советнике Хартмане. Майор Вальтер Хартман состоял в качестве военного советника при главном генеральном штабе китайской армии.

Макс Клаузен в своём «Отчёте и объяснениях по моей нелегальной деятельности в пользу СССР» от 1946 г. приводит следующий случай, подчёркивавший степень обострённости отношений между Рихардом и Хартманом: «Однажды летом 1931 г. РИХАРД приказал мне пообедать с ним в ресторане Фьюттерер на Суйчжоу. Там он показал мне одного немца по имени ХАРТМАН [HARTMANN] (советник при генерале Чан Кай-ши). РИХАРД был приглашён этим человеком в качестве сопровождающего. РИХАРД не хотел ехать с этим человеком, так как он считал, что ХАРТМАН знает о нём слишком много. Он сказал мне: „Если со мной что-нибудь случится, вы будете знать, кто виноват“. Позднее он говорил мне, что ХАРТМАН хотел убить его, он всё время держал руку в кармане, выжидая случая. Но РИХАРД был неглуп, он поступил так же, как и ХАРТМАН. Позднее, как говорил мне РИХАРД, они подружились. Это, конечно, была только личная дружба. От этого человека РИХАРД [впоследствии] доставал много ценной информации».

Насколько это следует из переписки с Центром самого Зорге, речь могла идти или о бароне Жираре де Сукантоне, белогвардейце, приближенном к атаману Семёнову, или о находившимся с ним в близких отношениях германском инструкторе поручике Мёлленхофе (Moellenhof). «№ 10 (барон Жирар де Сукантон. – Авт.), – давал Зорге характеристику в февральской почте № 7 1932 г., – является ещё более умным из здешних проходимцев, но и самым опасным. Он почти целиком мне доверяет, и я устно почти что всё узнаю, о чём эти люди думают и надеются, а иногда и что они сделают. Всё же я ещё не могу рискнуть прямо попросить материалов. Он мог бы быть относительно более чистоплотным человеком, так что при этом мы могли бы очень тяжело провалиться. Он чрезвычайно нас ненавидит и ни одной секунды не задумался бы над тем, чтобы выдать нас соответствующим органам или лично пристрелить. Кроме того, он теснейшим образом связан с № 11 (поручик Мёлленхоф. – Авт.). И каждая неосторожность в отношении него закрыла бы для нас важный своими информациями источник. На 11 (так в оригинале, исправлено карандашом на 10. – Авт.) можно было бы воздействовать деньгами, но он убеждённый фашист, и если здесь можно что-либо поделать деньгами, то только такими суммами, которые мы не можем или не захотим заплатить. В отношении информации я всё из него выжимаю. В отношении материалов, как я уже сказал, значительно лучше и безопаснее работать через переводчиков. Во всем этом деле, в особенности с 10 и 11, мне очень мешает то, что я живу открыто и постепенно везде становлюсь известным. Одно неправильное слово, и всё погибло. 10 и 11 связаны с 56 (Семёнов. – Авт.), и мы уже сообщали о попытке получить материал, но суммы были слишком велики и неуверенность слишком большая».

Однако в среде своих знакомых «профессоров» Рамзай отмечал, что «в особенности, моим ближайшим знакомым является № 11» – Мёлленхоф.

Несколько месяцев спустя Рамзай в очередной почте повторил свою оценку №№ 10 и 11:

«№ 10. Белогвардеец. Ярый противник большевиков. С резидентом имеет тесные дружественные отношения, поскольку не подозревает его. В противном случае провалит немедленно. Из разговоров с ним резидент черпает довольно ценную информацию, но только устно. № 10, в свою очередь, тесно связан с источником.

№ 11. Это ценный источник, но также опасен, как и № 10. Малейшая неосторожность со стороны резидента, и он так же, как № 10, способен провалить всё. Оба источника, №№ 10 и 11, связаны с семёновцами и связаны также с источником № 56».

Странно, но Зорге в своих опасениях совершенно не упоминает о том, что на него могла упасть тень после провала «Шерифа», о чём он докладывал в Центр.

Провалы японских агентов вообще обходятся стороной и самим «Рамзаем», и последовавшим за ним руководством шанхайской резидентуры, и Центром. Никакого упоминания о возможных последствиях провалов японских агентов. Объяснялось это, судя по всему, уверенностью в надёжности японских агентов: как-никак было арестовано два японских агента, а третий выслан на родину, но ни один не выдал своих связей с шанхайской резидентурой.

Рихард Зорге в качестве нелегального резидента допустил целый ряд ошибок, как в организационном плане, так и в части нарушения правил конспирации.

Так, Зорге проявлял полное, на грани бесконтрольного, доверие к агентам-групповодам в деле подбора, вербовки и руководства агентурой. В результате чего он не имел окончательной картины состояния агентурной сети. С другой стороны, его поведение оправдывала вера в своих китайских помощников, а также нахождение самих агентов за многие сотни километров от Шанхая. Такое положение вещей делало невозможным, в подавляющем большинстве случаев, организацию личного контроля за постановкой агентурной работы, если только агент по указанию Зорге не вызывался в Шанхай, что происходило в единичных случаях.

К организационным просчётам в построении агентурной сети следует отнести сложившуюся ситуацию, когда на одном Чжан Фан-ю (не без оснований Зорге присвоил ему в своей «Характеристике» № 1) замыкалось чрезмерно большое количество агентов-источников из разных провинций Китая. Последний же был связан с «Рамзаем», который знал далеко не всех китайских агентов по фамилиям и, возможно, не стремился к этому. Подобное построение сети создавало предпосылки для провала. И, наконец, неравномерное распределение обязанностей в резидентуре между Рихардом и его помощниками «Паулем» и «Джоном» – основная нагрузка лежала на Зорге.

Однако отсутствуют какие-либо реальные основания для выводов о том, что в Шанхае Зорге был раскрыт как советский разведчик и, как таковой, был взят на учёт китайской, японской, английской или какой-либо другой контрразведкой. И весь последующий период деятельности щанхайской резидентуры (до мая 1935 г.) является тому свидетельством.

Перечень «шанхайских грехов» был сформулирован только 5 мая 1936 г. состоящим в распоряжении 2 Отдела РУ РККА полковым комиссаром П. В. Воропиновым[51] в «Заключении по Шанхайскому провалу 1935 года».

Во всех последующих справках, составляемых на резидентуру Рамзая, неизменно фигурировал перечень шанхайских «грехов» Зорге, что являлось исходной основой для сомнений в полноценности резидентуры.

Но перед тем как перейти к этому перечню, ещё раз вернёмся к особенностям работы Рамзая в Шанхае, связанным как с особенностями оперативной обстановки того времени в Шанхае и в Китае в целом, так и национально-психологическими особенностями китайцев.

Как бывший инструктор Коминтерна, коммунист Рамзай строил агентурную сеть с широким использованием идейно близких элементов, а стоявшие перед ним задачи обуславливали массовый характер этой сети. Подбор и руководство агентурой Рамзай осуществлял через китайских помощников резидента – групповодов, владевших английским языком и близких по духу людей. Но привлечению таких людей к сотрудничеству предшествовало, в большинстве случаев, изучение их во время выполнения последними работы, которую им поручал Рихард, по переводу китайских материалов на английский язык. Именно в этот период между Зорге и будущими групповодами завязывались доверительные отношения.

В дальнейшем именно групповодам передавалась инициатива в создании и развитии агентурной сети. Безусловно, окончательное решение чаще всего принимал резидент. Но именно агенты-групповоды определяли характер агентурной сети – она строилась на базе семейно-клановых и корпоративных отношений, что, исходя из национально-психологических особенностей китайцев, цементировало сеть, а не ослабляло её, как представлялось руководителям в Москве, появлением множества горизонтальных связей. И все попытки Центра вмешаться и изменить подход к формированию агентурной сети и заверения резидентов на местах результатов не дали.

И этот принцип построения «связей», когда «все знали всех», положенный в основу построения агентурной сети, не давал «сбоя» целых пять лет – до мая 1935 г. Причём масштабы происшедшего тогда провала определялись во многом грубейшими ошибками и просчётами, допущенными тогдашним резидентом «Абрамом» (Брониным), а не вышеперечисленными особенностями в построении агентурной сети, костяк которой был заложен ещё Рихардом Зорге.

Зорге был заметной фигурой в Шанхае. Он имел широкие и открытые связи с известными представителями левых кругов – Сун Цинлин, Агнес Смедли и др. Был причастен к созданию и деятельности газеты антиимпериалистической и просоветской направленности «Чайна форум». Поддерживал связи с сотрудником ТАСС в Шанхае Ровером. Да и в высказываниях и спорах, вероятно, не всегда был сдержан. Поэтому среди определённой части немецкой колонии могли возникнуть слухи, разговоры и предположения о том, что Рихард Зорге – «агент Коминтерна».

Однако Рамзай компенсировал «левый крен» за счёт широких связей в немецкой колонии и, прежде всего, среди немецких «профессоров» – советников и инструкторов в вооружённых силах Гоминьдана, с большей частью которых он поддерживал дружеские отношения, подкрепляя их частыми возлияниями. Более того, его журналистское прикрытие (в 1932 г. его журналистская деятельность практически сошла на «нет» в силу чрезвычайной загруженности Рамзая по работе) оправдывало в глазах окружающих, в том числе и полиции, наличие столь широкого спектра знакомств, увлечений и взглядов. Не следует забывать, что и в самой Германии в период пребывания Зорге ещё существовала Веймарская республика, которая ещё допускала либерализм и свободу высказываний, позволяла в той или иной степени существованию плюрализма мнений, КПГ была формально легальной (это, однако, не мешало полиции её основательно «обрабатывать»), что и отражалось на мировоззрении немецкой колонии в Китае. Переломным стал 1933 г. – приход фашизма к власти в Германии. В новых условиях связи Рамзая с левыми в Берлине, да и в Шанхае, не простил бы никто.

«План легализации Рамзая через гитлеровскую Германию. – Писал Я. Г. Бронин. – Этот план был чрезвычайно смелым. Рамзай с 1919 по 1925 год активно работал в германской компартии, в том числе два года находился на нелегальном положении. И вот он теперь является под своим подлинным именем в фашистскую Германию, да еще должен был заручиться „путевкой“ в Токио в форме корреспондентского билета нацистских газет! Опасности были очевидны: в полицейских архивах могло быть заведенное на Рамзая „дело“, как на активного коммуниста, кроме того, он мог быть опознан людьми, с которыми ему пришлось так или иначе столкнуться в период работы в партии». Можно вполне понять Рамзая, когда он 9 июня [1932 г.] писал из Берлина Центру: «Положение для меня здесь не очень привлекательное, и я буду рад, когда смогу отсюда исчезнуть. … Тем не менее этот план, при всей его смелости, был правильным, разумным. Он был, конечно, связан с риском, но это был риск разумный, оправданный, поскольку шансы на успех были весьма значительными. Этот план был осуществим благодаря взаимодействию такого маститого руководителя РУ, как П. И. Берзин, и такого талантливого разведчика, как Р. Зорге. В адресованном мне письме тов. Берзин в декабре 1934 г. писал: „В нашей работе смелость, дерзание, риск, величайшее „нахальство“ долж ны сочетаться с величайшей осторожностью. Диалектика!“ Тов. Берзин в замечательной степени владел этой „разведывательной диалектикой“. План легализации Зорге базировался на двух факторах: во-первых, нацисты еще были новичками у власти, нацистский аппарат, в частности аппарат гестапо, только создавался. Во-вторых, можно было рассчитывать на личные качества, выдержку и опыт Р. Зорге. В Германию он поехал „идейно-подкованным“: прочитал практически все, что можно было достать из нацистской литературы, специально изучал и усваивал ходкие нацистские фразы, пытался вживаться в мир нацистских настроений. „Мейн кампф“ Гитлера он практически изучил наизусть».

В последнем письме в Центр из Берлина «Рамзай» следующим образом оценивает результаты своих усилий в Германии: «К сожалению, я не могу утверждать, что поставленная мною цель достигнута на все 100 %. Но большего просто невозможно было сделать, а оставаться здесь дольше для того, чтобы добиться еще других газетных представительств, было бы бессмысленным… Так или иначе – надо попробовать, надо взяться за дело. Мне опротивело пребывать в роли праздношатающегося… Многое зависит от везения, от благоприятных обстоятельств. Пока что могу лишь сказать, что предпосылки для будущей работы более или менее созданы».

Тревожные сигналы в виде разговоров о возможной принадлежности Рамзая к Коминтерну, вместе с тем, как показали ближайшие месяцы и годы, не давали никаких оснований для заключения о том, что раскрыта агентурная деятельность «Рамзая» как военного разведчика, и его «связи» находятся в разработке у китайской контрразведки.

Агентурная сеть после Рамзая развивалась, переживала отдельные локальные провалы, не затрагивающие в целом деятельность всей сети, сокращалась новыми резидентами и вновь развивалась всё на том же фундаменте, заложенном Рамзаем.

Итак, в «Заключении по Шанхайскому провалу 1935 года» отмечалось следующее:

«… II. Состояние резидентуры перед приездом Абрама.

До приезда Абрама Шанхайской резидентурой руководил с 1931 г. резидент Рамзай, который в своей работе допустил целый ряд ошибок в подборе кадра источников, в построении сети, в организации связи с источниками.

… При Рамзае была создана расплывчатая, весьма громоздкая сеть, преимущественно состоявшая из китайцев-партийцев, полученных и привлечённых к работе через китайский партийный аппарат или через лиц, близких к партии (как, например, Агнес Смедли), которые, несомненно, находились под постоянным наблюдением иностранных разведок.

Засорённость сети непроверенными людьми: из 93 источников к началу 1933 г. только 4–5 давали удовлетворительную информацию, а остальные являлись неработающим балластом.

Рамзай сам производил вербовки у себя на квартире, тут же принимал своих источников, и поэтому многие источники знали настоящую фамилию Рамзая и его адрес.

Ряд других моментов сигнализировал, что Рамзай, а возможно, и часть его сети раскрыты полицией:

1. Предупреждение, полученное нашим радистом „Зеппель“ (Вейнгартом. – Авт.) от знакомого ему английского полисмена, что доктор Сорге (Рамзай) является агентом Коминтерна и СССР, чтобы „Зеппель“ подальше держался от Рамзая (заявление тов. Зеппель).

2. Случай требования английской полиции, предъявленного к госпиталю, о выдаче им советского агента доктора Сорге, Рамзая, когда последний лежал в госпитале с переломом плеча в Шанхае.

3. Заявление кельнерши Паулю, что доктор Сорге (Рамзай) является советским разведчиком, „о чем знает весь Шанхай“. (Телеграмма Пауля в Центр в 1932 г.)

4. Выполнение Рамзаем (одновременно когда он имел сеть и руководил нашей работой и людьми, с ним связанными) обязанностей субредактора коммунистической газеты „Чайна-Форум“ было недопустимым совмещением для нелегального резидента, легко раскрывавшим его перед полицией.

В результате всего этого Центр, предвидя опасность провала, отозвал Рамзая из Шанхая в начале 1933 г. и дал указания помощнику Рамзая Паулю, принявшему временно резидентуру от Рамзая:

– произвести проверку и сокращение сети, указав на наличие опасного звена в аппарате по своим родственным связям (групповод 103), которое нужно было устранить (Орг. дело за 1933–34 гг. Лл.43–45; Доклад Пауля в марте 1933 г.) …»

Под № 103 в резидентуре «Абрама» проходил Лу Хайфан, о котором не было упоминания в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» «Рамзая». Ко всему прочему, Зорге и не знал его лично. В апреле 1935 г. в бытность резидентом в Шанхае «Абрама» Лу Хайфан станет предателем.

Удивительно, что все перечисленное не имеет отношения к событиям осени 1932 г. в Китае, которые привели к отзыву «Рамзая» из Шанхая.

В подавляющем большинстве случаев приведённые «факты» далеко не соответствовали истинному положению вещей и являлись плодом невнимательного, предвзятого и не вполне добросовестного анализа документов шанхайской резидентуры автором «Заключения» полковым комиссаром Воропиновым.

Взять хотя бы утверждение о засорённости агентурной сети непроверенными людьми, когда «четыре – пять давали удовлетворительную информацию». Проведённый анализ информационной деятельности резидентуры свидетельствует об обратном – подобное утверждение было далеко от действительности. Четыре – пять агентов не могли обеспечить такой объём информации, направляемой в Центр.

Все претензии к Зорге на предмет его расконспирации и попадания в поле зрения полиции, которые были в распоряжении Центра и шанхайской резидентуры, по состоянию на середину 1933 г. приведены и проанализированы ранее. Поэтому «свидетельство» «Зеппеля», если оно и было сделано, то было зафиксировано значительно позже. Удивляет лишь, почему «Зеппель» сразу же не доложил Рамзаю об услышанном? Рамзай рвался домой – в Советский Союз – и не стал бы скрывать от Центра доклад «Зеппеля», который являлся для него основанием для безотлагательного отъезда из страны.

Случай с требованием английской полиции о выдаче им советского агента доктора Зорге не подтверждается никакими документами и является плодом воображения анонимного автора. И вообще, подобное требование абсурдно по самой его сути. Почему обязательно забирать «советского агента» из больницы, а не из дома, где он проживает? Тут-то не надо спрашивать никакого разрешения, да и не у кого.

Всё, о чём докладывал «Пауль» в Центр, известно, поэтому «сообщение кельнерши Паулю» – следствие фантазии Римма или очередного анонимного источника. Удивительный контраст между положительными отзывами Зорге о своих подчинённых – сотрудниках шанхайской резидентуры – и наветами «Пауля» и «Зеппеля», которые пытались необоснованно очернить своего резидента.

Вместе с тем следует обратить внимание на тактику полиции по выявлению агентов Коминтерна и советских разведчиков в Шанхае, которая укладывается в русло обвинений, высказанных Воропиновым. Так, кому-нибудь из иностранцев (советских разведчиков или представителей Коминтерна, как в вышеприведённых случаях) сообщалось, что полиции или, более того, «всему Шанхаю» известно о принадлежности к разведке или Коминтерну человека, хорошо знакомого этому иностранцу. При этом полиция рассчитывала, что если её информация окажется верной, то руководители упомянутого лица здесь, в Шанхае, и там, в Москве, начнут принимать срочные меры по локализации провала. В любом случае подозреваемый должен был радикально изменить своё поведение, если не совсем исчезнуть из страны. В частности, такая комбинация полиции привела к отзыву из Шанхая в 1934 г. Стронского, который в течение двух лет был связан с Зорге.

В феврале 1934 г. два курьера «Большого дома» по доставке денежных средств для коммунистической партии Китая попали под подозрение полиции: курьеры четыре раза получали большие суммы денег, а это не вязалось с их социальным положением, так как по американским паспортам один был шофёром-механиком, а другой курьер – женщина – машинисткой-стенографисткой. Имело, по-видимому, значение и то, что переводы шли из Парижа, где разыгрался крупный финансовый скандал, известный как «дело Ставиского», и поэтому финансовые транзакции из Франции привлекали усиленное внимание полиции.

О подозрениях полиции женщине-курьеру сообщил в первых числах марта управляющий отеля, где она остановилась. По его словам, полиция английского сеттльмента сначала считала, что дело связано с торговлей опиумом, но потом заподозрила, что здесь замешан советский шпионаж. Затем управляющий спросил женщину-курьера, знает ли она «Джона» (Стронского), «который занимается советским шпионажем». «Джон» при этом был назвал паспортным именем. Управляющий сообщил ей также, что о «Джоне» полиция расспрашивала и второго курьера (из-за отъезда из Шанхая последнего это утверждение нельзя было проверить).

Как ни странно, никто из курьеров арестован не был. О случившемся «Абрам» узнал от представителя ОМС в Шанхае.

Никакого контакта ранее с курьерами «Большого дома» «Джон» не имел, они его никогда не видели и ничего о нём не знали.

На что рассчитывала полиция, поручив управляющему поговорить с курьером Коминтерна и высказать последней существовавшие у английской полиции подозрения по поводу причастности «Джона» к шпионажу? С какой стати полиция пошла на столь, казалось, неоправданный шаг? Полиция хотела удостовериться в правильности своих подозрений насчёт Стронского или установить его связь с Коминтерном и, по возможности, удалить «чужими руками» разведчика из Шанхая.

По невольной реакции курьера на сообщение управляющего полиция надеялась выяснить, знает ли женщина-курьер «Джона», известна ли ей его фамилия. Но параллельно осуществлялась проверка и другим способом: если «Джон» имел отношение к Коминтерну или к разведке, то разговор с курьером управляющего должен был стать известен его руководству, которое вынуждено будет принимать меры.

Все эти рассуждения хороши, если все вышевоспроизведённое соответствовало действительности. А если нет? Если представитель ОМС (Н. Н. Герберт), от которого поступила вышеизложенная, весьма многослойная информация, решил оговорить Стронского по одному ему ведомым причинам? Да и в этом складном повествовании была одна существенная неувязка. Курьеры Коминтерна или Центра на то и были курьерами, чтобы перевозить с собой почту и деньги, а не ехать в Шанхай, чтобы получать там деньги для последующей передачи. Почему «Абрам» (Бронин) не обратил на это внимание, а поспешил избавиться от «Джона» (Стронского)?

«Абрам» с санкции Центра принял следующие решения:

«1. Джона немедленно отстранить от нашей работы. Внешне он пока будет продолжать свои дела. …

2. Аппарат примерно на месяц частично законсервируем. Прекращаем на это время прямую связь с нашим китайским аппаратом».

Спустя два с половиной месяца после разговора курьера с управляющим отеля Стронский покинул Китай.

Таким образом, перечень «шанхайских грехов» Рамзая, изложенный в «Заключении по Шанхайскому провалу 1935 года» (и фигурировавший в дальнейшем во всех справках на резидентуру, как главный «козырь» обвинений против Рамзая), далеко не соответствовал истинным фактам и являлся плодом невнимательного и не вполне добросовестного анализа документов шанхайской резидентуры его автором. Уже само написание фамилии «Рамзая» как «Сорге» в «Заключении» является свидетельством о небрежности его автора при составлении документа.

Более того, полковой комиссар Воропинов рекомендовал «тщательно проверить» резидентуру Рихарда Зорге «на островах», так как «…„Рамзай“ был уже скомпрометирован в Шанхае сам лично, далее скомпрометирован связью с „Джоном“, которого „Абрам“ посылал в Японию к „Рамзаю“, а также провалом по делу „Абрама“, который принял от „Рамзая“ связников и некоторых источников, знавших лично „Рамзая“ и его настоящую фамилию». «Резидентура Рамзая, несомненно, находится под наблюдением японцев», – утверждал в мае 1936 г. Воропинов. В этой связи он считал, что следует тщательно проверить, не используют ли японцы резидентуру «Рамзая» «…для подсовывания нам дезинформации».

Главным мерилом в оценке пребывания Рамзая в Китая являлась жизнедеятельность «костяка» шанхайской резидентуры, созданного Рихардом Зорге и продолжавшего плодотворно работать вплоть до майского провала 1935 года.

Какие же соображения могли обосновать решение Центра о выборе кандидатуры Рамзая в качестве руководителя нелегальной токийской резидентуры, которую ещё предстояло создать?

В пользу Рамзая говорил ряд его личных качеств, отвечавших требованиям и условиям предстоящей работы: энергичность и решительность, уменье приобретать широкие связи, известная склонность к авантюризму (в положительном смысле этого слова, т. е. «любовь к приключениям»), способности блестящего аналитика, профессиональная подготовка как журналиста, свободное владение английским языком, наличие опыта зарубежной работы по линии Коминтерна, трёхлетний опыт нелегальной разведывательной работы в Шанхае, знакомство с военно-политической и экономической обстановкой на Дальнем Востоке.

Личные недостатки, ошибки и промахи в методах и направлении агентурной деятельности Рамзая не являлись решающим препятствием к дальнейшему использованию его в Японии, они требовали лишь твёрдого и чёткого инструктирования и руководства, систематического наблюдения и контроля со стороны Центра в процессе его будущей деятельности (что, впрочем, требовалось от руководства Разведывательного управления по отношению к любому резиденту за рубежом).