– Да, как выжила панна, непонятно – за жизнь, видимо, когтями уцепилась, – Иван только головой покачал, глядя на князя Рубца Мосальского, что стоял перед ним с покаянным видом. Верить этой шельме было нельзя, хотя, вне всякого сомнения, он сейчас вывернулся наизнанку, рассказав про двух самозванцев все, что знал. Слушать было интересно – князь оказался на диво умен и все умело примечал. Так что допрос учинять с пристрастием не имело смысла, как и приказать удавить тихонько. Да и зачем – рассчитался он за выкопанные тела честно – полторы тысячи рублей выплатили копейка в копеечку. За труп самозванца полтысячи, а панна внезапно ожила, пролежав в наспех выкопанной поляками могиле несколько часов – пришлось тысячу выплатить, по уговору – царское слово дорогого стоит.

– Думаю, если тебя к ней приставить лечащим лекарем, умрет она у тебя – ты ведь не выходишь ее?

– Не смогу, государь, – Рубец понятливо замотал головой как конь, сообразительный. – Как есть умрет, но тот грех на мне будет – недоглядел! Но буду стараться ее выходить, лучших знахарей приведу, те настойками вдовую царицу отпаивать будут.

Можно было бы не верить пронзительно честным глазам князя, если бы не его пальцы, что сжимались и разжимались – наглядный знак того, что лично удавит Марину Мнишек. Умен, ничего не скажешь – специалист по «грязным делам» хороший, убьет и глазом не моргнет, на лету намеки ловит, как собака кость.

«Вот только стоит ли полячку удавливать?

Нецелесообразно, беременность отсутствует, а это главное – месячные идут. Труп Лжедмитрия выставили на всеобщее обозрение – народ, кто видел первого самозванца, ржет, да и „тушинские бояре“ с унылыми мордами сидят, вместе с самозваным патриархом. Еще бы им не кручиниться, предателям – прекрасно знали, что царь не настоящий.

Ладно, потом с ними судить и рядить буду, но Филарет у меня поедет в Сибири паству духовно окормлять и тамошних язычников крестить, вместе с сыном Михаилом, которому одиннадцать лет исполнилось. А вот что делать с прекрасной панночкой – она, если выживет, а на то похоже, всю жизнь проживет оставшуюся гадюкой, переполненной ядом.

А как ей жить прикажете, горемычной?!

Была красавицей царицей, стала уродливой вдовой Бабой-Ягой, только женщин пугать. Шрамы лицо изуродуют, носа нет, губа „заячьей“ стала, зубы выбиты, глаз вытек. Может, отправить ее к Сигизмунду в подарок – с намеком выйдет – на Москву не ходи. Красивые пани будут прилюдно жалеть ее, и та жалость для Мнишек будет горше оскорблений. Урок на всю жизнь – такова цена непомерного честолюбия.

Хм, а ведь тогда за жизнь князя я не поручусь – она хорошо знает, кто ее саблей полосовал, из могилы выкопал и жить оставил, на всеобщий позор. А женская месть завсегда ужасна!»

Иван отвлекся от мыслей о судьбе царицы – решил положиться на саму судьбу. Выживет – не выживет, не так важно, вопрос в том, что для него выгодней – быть Мнишек живой либо мертвой. Служанок можно других приставить, даже нужно – прежних уже допрашивают в Приказе тайных дел. В свете последних событий пришлось учредить таковой, возражений в Боярской Думе не последовало, и поставить во главе боярина Вельяминова – работоспособности оказался невероятной.

«В спецслужбах отбросов нет, все кадры. И этому иуде найти род деятельности можно, штатный душегуб выйдет. Можно и в Мангазею обратно отправить или воеводой на Урал – золотишко искать. Казнить его легко, кивну и на плаху положат сразу, вот голову отсеченную назад не пришьешь и не оживишь человека. Надо подумать, чем бы его серьезным озадачить, чтобы видно стало, на что Рубец способен. Но чем? Да вот чем, грязнее некуда!»

Мысль пришла в голову неожиданно, пришлось ее долго обдумывать, время от времени сурово поглядывая на напряженного князя, чтобы тот не расслаблялся. Затем повернулся к нему и сказал:

– Есть у меня для тебя поручение…

Вечерело, но в тереме давно топили печи и было тепло. Иван посмотрел на Марию, что сидела напротив него – за истекшие полтора месяца монашка превратилась во властную королеву. Но с ним «сестрица» вела себя покорно, цеплялась – еще бы, если помрет к несчастью, ее обратно в монастырь вколотят, как и Ксению. Не положено на Москве вдовствующим королевам или царицам, если нет у них малых детей, в миру поживать.

– Решил твоего сына и моего племянника в Москву тайно отозвать, благо холост он, не супругу с детками малыми везти. Вот только сейчас нам с тобой решить надобно, чей он сын? Короля Магнуса – на основании духовной грамоты, причем есть письмо Батория, что он над ним опеку берет, как и над тобой, вдовой, и твоими дочками, или же…

– Токмо Магнуса, Стефана приплетать не стоит, – твердо ответила Мария, и он кивнул ей в ответ – сам пришел к такому же мнению после долгих размышлений. Но был еще вариант, про который он сестре не расскажет – вернуть остров Эзель, что датчанам принадлежит, и епископство, что курлядский герцог нагло присвоил. А потом постараться оттяпать часть Лифляндии с Ригой очень нужно – торговый порт на Балтике, а по Западной Двине судоходство можно развивать. Хотя поляки, вернее, литвины сильно помешать могут. Но если действовать очень осторожно, лет за десять ликвидировать последствия Смуты и создать регулярную армию, то потягаться можно. Но вначале шведов с поляками стравить посильнее, чтобы они себя хорошо измотали. А там и посмотреть можно…

– Будь по твоему, Маша, но учти – дело то не быстрое, времени много потребуется. А нам завтра в Москву выезжать – для коронации все готово!

Иван тяжело вздохнул – интуиции своей он верил, а при одной мысли о Москве ему становилось муторно до тошноты…