– Все, боярин, смерть твоя пришла.

Все было сказано настолько просто и буднично, что Василия Михайловича озноб пробил – он осознал, что его не просто убьют, замучают до смерти, причем так, что он даже не помыслил до сих пор о тех способах. Странно, но в такой ситуации, видя вокруг себя угрюмые морды с грязными космами давно нестриженных волос и ощущая гнилостный запах из беззубых ртов, и тошнотворный дурман от вечно нестиранных лохмотьев, его разобрал нервный смех. И одновременно испытал отчаянную жажду жизни, мозг лихорадочно заработал, мысли заметались в голове, пока не нашли одну, как ему показалось – спасительную.

– Не надоело по лесам скитаться, православные?! Ведь убьют почем зря, или зиму не переживете, от голода сдохнете. Считайте, что вам повезло – богатыми можете стать в одночасье, и все грехи ваши позабудут, сам патриарх отпущение всем даст…

Договорить он не успел, как получил сильный пинок в бок – хорошо, что нога в лапте была, не в сапоге, а так согнулся в три погибели, застонав. А тати дремучие заржали, что лошади не кормленные. И разноголосица грянула, гнусавая, злобная, ненавидящая.

– О как сказки запел, немощь бледная – врет со страха!

– А мы его на углях зажарим, пусть рассказывает дальше – ишь, богатство посулил, сам патриарх благословит?!

– Брешет, как сивый мерин – вот и охолостим его!

– Снимайте порты с боярина, враз и сотворим, отрежем ему все, не будет более рода боярского!

Последние предложения вызвали всеобщий смех, и с него действительно стали снимать порты, что вызвало прилив ужаса. Волосы у Василия Михайловича встали бы дыбом, просто шапка им не дала подняться, а самого пробила такая дрожь, будто в студеную порубь опустили. Князь не сомневался, что над ним проделают все кощунство, что было высказано, и понял, что нужно говорить во что бы то ни стало. Они ведь разбойники, им богатство нужно больше, чем его смерть с муками.

– Да не брешу я! Государев указ царя Иоанна Владимировича выполняю. Повелел тех, кто ему «Тушинского вора» доставит, с царицей Маринкой – тысячу рублей за каждого выдаст, и все, кто из холопов и смердов, сие выполнит, то детьми боярскими станут, и каждому усадебку пожалую. А ежели боярин или князь какой самозванца и его женку поймает, то боярской шапкой пожалует, в чести будет! Тысяча рублей серебром – это четыре пуда, вам всем хватит, от своей доли откажусь и еще приплачу сам!

Рубец Мосальский кричал во весь голос, с надрывом, понимая, чем быстрее улестит разбойников, тем спасет свою жизнь. Не станут его холостить, призадумаются – желание разбогатеть главное разбудить, чтобы блеск злата-серебра разум затуманил. Его не перебивали, и это был хороший знак – он продолжал горячечно «обольщать»:

– Я ведь час назад «царицу» Маринку саблей полоснул прямо по наглой морде – за ними погоней гнались с боярином Бутурлиным и десятком холопов, поймали, перебили всех, а тут ляхи, с дюжину али два десятка, не больше, ежели с пахоликами посчитать. Бились мы с ними, но смяли нас – я за помощью кинулся, православные. Если туда пойдем, то ляхов всех перебьем запросто, католиков поганых! А тела царика и блудной «царицки» государю нашему отнесем, он всех наградит. И простит не только вас, но и меня – вины на мне тяжкие лежат, дело доброе сделать было нужно, вот и вбили мы «Тушинского вора», и Маринку Мнишекову не пожалели!

Ох не зря он обмолвился насчет собственной вины – когда с татями дело имеешь, нельзя себя праведником выставлять. Вот это и заинтересовало разбойников больше всего, они даже на ноги его поставили, встряхнули, а самый косматый и крепкий из них, видимо атаман, хмуро произнес, дыхнув на него гнилью через щель выбитых зубов:

– Обзовись, ты кто таков будешь? Какого рода будешь? Что-то морда твоя мне знакома, не из бояр московских, часом?!

– Князь я, Рубец Мосальский, Василий Михайлович! По правую руку от царя Димитрия Иоанновича был всегда. А вот этот, – мотнул головой в сторону леса, – самозванец проклятый, ликом черен, вор. Я ведь думал, что царь спасся, пришел в Тушино – а мне на него и показали. Но как скажешь при всех, что не царь это, а жид, на престол державы нашей ляхами влекомый, пришлось мне тоже кланяться и признавать. А кто не похотел того делать – убивали сразу, чтобы тайну самозванца сберечь.

– Правду говоришь, княже – видал я тебя в потешном городке, что царь Димитрий Иоаннович для игрищ своих построил. Ты ведь тогда в красном атласном кафтане был, соболями отороченном.

– И на жеребце вороном, что покойный царь мне подарил, он меня за службу верную еще поместьями наградил, – Рубец Мосальский поспешил добавить фактов, видя, что отношение к нему немного подобрело. А тут нужно, как говорится, «ковать железо, пока оно горячо».

– Там «Тушинский вор» со своей Маринкой лежит – поляки их закопают, не тащить же с собою. А мы выкопаем и в Дмитров принесем. Но ежели кто-то из них ранен, то на поляне той костерок разведут, и в сон улягутся – тогда мы на них нападем, сонными в ножи возьмем. И честь с богатством тем обретем, и всем полное прощение обязательно будет.

Василий Михайлович посмотрел на обступивших его разбойников – те уже не гоготали как гуси, призадумались. Ему поверили, и это главное, просто боятся с ляхами связываться, те на сечу злые и сабли у них острые. Но, с другой стороны, никакого риска, если трупы самозванца и Маринки уже прикопали, только отрыть их – то дело недолгое и неопасное.

– Хорошо, пойдем вместе, – после долгого раздумья произнес атаман и, немного подумав, вернул ему саблю в ножнах…