– Открой калитку, отче, не изображай памятник!

Дорогу преградил келарь Авраамий, явно не желающий выпускать его за ограду, а это сразу поставило в его пользу множество плюсов. Инок был на его стороне и поверил, что он действительно последний из князей Старицких, так как тихо прозвучали слова:

– Ты не должен сам сражаться, княже. Ты один такой, других нет, и можешь предотвратить многие ужасы Смуты…

– Открой, я слово дал – а от него не отступлю. К тому же ты сам знаешь, какова моя пищаль, так что не стоит бояться, что меня так просто можно убить. Тем паче в ночной темноте – поверь, я привык к ней гораздо лучше любого воина и прекрасно знаю, как в ней бой вести.

– Хоть кольчугу надень, княже, – келарь сделал последнюю попытку задержать его за стенами, на которую Иван только покачал головой, ткнув стволом в дубовую калитку, которую заперли на массивный засов. И негромко произнес до ужаса спокойным голосом:

– Открывай немедля – твое дело молиться, мое воевать!

Подействовало, засов без скрипа заскользил в пазах – жира монахи явно не пожалели. Князев втиснулся в щель и, сделав пару приставных шагов, отошел за раскидистые кусты. Сзади тихо закрылась потайная калитка, Иван же присел на корточки, адаптируясь глазами к темноте и больше полагаясь на слух, который у него был отличный. Но так и возраст еще тот самый, рубежный для каждого христианина, хотя сейчас он формально стал на шесть лет старше – ведь настоящему младшему Старицкому должно быть 39 лет. Но тут «повезло», если можно так об этом сказать – он всегда выглядел гораздо старше собственных лет, ранняя обильная седина и морщины изрядно старили его в глазах окружающих. Так что с этой стороны его никто не заподозрит, главное самому не обмишулиться.

Иван чуть качнул головой, вытравливая ненужные сейчас мысли. Он настроился на схватку – вечер перестал быть томным, как сказал один классик в известном для другого века произведении.

– Бандиты…

Слово даже не прозвучало, упало беззвучно с языка как осенний пожелтевший листок. Хотя вернее было бы назвать суетившихся у монастырского подворья людей разбойниками или татями – регулярным формированием от них не пахло. Разномастно одетые, причем добрый десяток в светлые одеяния, на трех-четырех поблескивали панцири с большими металлическими пластинами на груди – как-то их идентифицировать он не смог, не имелось нормальных знаний о средневековом вооружении и защитном снаряжении. Но даже если пуля не пробьет броню, то ребра переломает – об амортизации тут вряд ли ведают, а кольчуга не бронежилет хорошего класса.

Напавших на обитель было десятка три – сейчас они грабили подворье, с которого доносились жалостливые женские крики. Не пронзительные, что было бы гораздо хуже для жертв. Взять нахрапом обитель лесная вольница не смогла – монахи просто не отворили ворота или калитку, хотя их пытались обмануть жалостливыми речами. Теперь все действо шло уже открыто – лезть на частокол криминальный элемент не стал, видимо, знали, что у иноков имеются пищали. А вот монахи пока не жгли факелов, но уже по его настоятельной просьбе – до поры, он сам подаст им сигнал. А келарь вряд ли оплошает, хоть и в изрядных годах, но в молодости был изрядный рубака – вбитые насмерть повадки даже старость не спрячет, если умеешь видеть. Хороший ветеран, а плохие просто не доживают, всегда имеет плавные движения, «экономичные», для рационального расходования сил.

– Ай-ай, как нехорошо…

Под прицельной планкой была толпа, не одиночная цель – размахивали руками, что-то выясняли. По ним и хлестанула картечь, вначале один выстрел, а через секунду другой. Дуплетом стрелять было нельзя – нужно, чтобы противник оценил огневую мощь пошедших из обители «стрельцов» на вылазку. И здесь был единственный шанс в одиночку разогнать всю эту шайку, и Князев решил его использовать. Ведь пищали перезаряжаются долго, несколько минут, у ружья это занимает десяток секунд. Так что три шага в сторону, прикрылся кустами и шмальнул снова двумя выстрелами, на этот раз пулями в хорошо различимых воинов – тех, что в доспехах, они явно были командирами. Иначе бы не озаботились своей безопасностью, что говорило об определенной выучке.

– Ой, я-яй!!!

Хорошо попал – вой смертельно искалеченного человека, оборвавшийся на высокой ноте, даже ему подействовал на нервы. И только сейчас на стене обители показались горящие факелы, и один за другим, через короткие интервалы в несколько секунд, прогремели три выстрела. Тяжеленные пищали били с грохотом противотанковых ружей – довелось ему как-то раз пулять из двухметровой «дуры» времен войны с гитлеровцами. Грохот страшенный, тут точно такой же, и отдача вряд ли слабее – плечи инокам вынесет. И сам стрельнул два раза, успев перезарядить ружье.

– Стрельцы!

– Спасайтесь! Всех убьют…

Разумные мысли, хотя и запоздалые – разбойнички умели считать, число выстрелов запоминается большой кровью. А Иван подбавил им «жару», хлестанув картечью по спинам – с полусотни шагов самое то, очень доходчивый довод. Тут даже тупой бандит, подсчитав восемь выстрелов из кустов, и три со стены, сообразит, что напоролся на регулярный отряд, воюющий «огненным боем». А таковые только стрельцы, у которых кроме пищалей имеются еще бердыши с большими округлыми лезвиями на длинном топорище – как раз для резни бездоспешного противника. Выстрелив еще два раза в спины бегущих, но уже пулями, что прибавило прыти удирающим врагам, он увидел с края дороги неяркую вспышку, и тут же донесся пронзительный вой смертельно раненного разбойника.

– Молодец, Малой, не удрал, решил помочь, услышав выстрелы! Но тогда монахам «подсветку» дать можно, должны же сообразить!

Не успел прошептать, как со стены громыхнула самая натуральная пушка, правда, единственная и с очень коротким стволом. А Иван сделал еще два выстрела и закричал:

– Сотник! Окружай гадов!

Со стен донеслась яростная разноголосица, громкая и страшная, у иноков были хорошо поставленные голоса:

– В бердыши их!

– Рубить без жалости!

– Окружай! Догоняй!

– Ату их, татей!

Иван только хмыкнул, слушая «концерт» – импровизация вышла на диво убедительной. Теперь настало время подводить промежуточные итоги случившегося и делать выводы…