В октябре обнаружилось, что я беременна, но непрочные с Валентином отношения вынуждали на размышления. Прежде чем решиться с ним на разговор, съездила в горбольницу на консультацию к своему бывшему врачу. Он обнадёжил, что 99 % в пользу того, что на ребёнке моя печень не скажется. Вечером того же дня я сообщила новость Валентину, но судьбу беременности он предоставил решать мне.

Евгения Кельблер с мужем Виктором Гартман.

Барнаул. 1972

– Юре одному плохо, – начала я убеждать. – Посылаю во двор, а он: «Что ли я один буду играть?» У нас с тобой вон сколько братьев и сестёр! А у него? Вырастет – одиноким будет.

– Я что – на аборт тебя гоню?

– Не так это делается. Предоставляешь решать мне, а ты? – и совсем тихо. – Мне девчонку хочется.

– А я что – против? – мягко улыбается он, и тревога уходит.

Беременность проходила легко, во мне царствовала гармония от полноты жизни. Миру в душе способствовало и то, что мои родители и родители Валентина понравились друг другу.

В эти дни (сентябрь 1970-го) пришло письмо от Жени. Она сообщала о разводе с мужем и просила приютить её с двухлетним Сашей. Заведующая детским садиком знала меня и устроила её воспитательницей, так что одновременно решались сразу две проблемы: трудоустройство Жени и место для её ребёнка в детском саду. Она освоилась и начала ходатайствовать о заводском общежитии – заведующая помогала.

Заводской комитет рассмотрел документы и выделил комнату в восемнадцать квадратных метров с центральным отоплением в общежитии с общей кухней на шесть семей. Она повеселела, забыла об обиде и написала мужу. Он приехал.

Природа пошутила над Валентином и мужем Жени, Гартманом Виктором: сделала их похожими.

Они бытро сошлись. Виктор устроился на завод, недалеко от дома загородил небольшой участок под огород и посадил овощи – судьба Жени выправилась.

Запросто, будто в родительский дом, по субботам из индустриальнопедагогического техникума любил приезжать в баньку с «чайничком» Витя-рыжик, мой средний брат. Родители Валентина привязались к нему, как к сыну, только мне, старшей сестре, приходилось следить и дозировать бражные аппетиты братца.

Как-то тёмным осенним вечером, когда мы всей семьёй шли после бани домой, Витя поинтересовался:

– Слушай, тебе фамилия Тодорук о чём-нибудь говорит?

– Двоечник у меня такой был. А что?

– Значит, не врёт, а я не поверил.

– Чему?

– Что ты его учила.

– Почему?

– Думал, похвастать хотел – ты же у нас хорошенькая, – улыбнулся он.

– Хоть за это спасибо. И что же такое он говорил?

– Да в «курилке» после урока русского разговорились. Никто ничего не понимал, он возьми да и скажи: «Эх, мою бы сюда учительницу, Шнайдер А. А.! Всё бы разжевала – её нельзя было не понять!»

– Да ты что! Приятно слышать лестные отзывы далеко не примерных учеников.

– Так что гордись. Мне и то, как брату, приятно было.

– Горжусь, но, думаю, с профессией помог мне боженька.

Это был период, когда у нас часто собирались гости – родственники и знакомые. Если в полном сборе вваливался мужской коллектив, я ворчала: в такие дни вычищались запасы холодильника. Когда собирались родственники, будничные застолья превращались в праздники – без песен, шуток, аттракционов не обходилось. Часть этого шутливого стихоплётства Женя начала позже записывать – «для истории».

Валентин становился заботливым. Беременность вносила светлую струю, тревоги отступали, но состояние это, близкое к эйфоричному, перечеркнул праздник Восьмого марта.

Дети готовили подарки для мам, и, отправляясь на работу, Валентин увёл Юру в будничной одежде, а мне наказал сидеть дома:

– В обед приду – унесу ему парадную форму.

Я выгладила новую рубашонку Юры, приготовила белые носочки, чёрные шортики. До праздника оставались минуты – Валентин не появлялся. Полчаса… двадцать минут… десять…. Не выдержав, торопливо завернула одежду и отправилась в садик.

Открываю дверь – Валентин в прихожей беседует с новой воспитательницей. Нарядные дети бегают по игровой – Юра выделяется серым будничным пятном.

Растерявшись, Валентин поднялся и решительно загородил мне путь:

– Сюда нельзя!

– Это почему же? – обошла я натянутую струной руку. – Ты что здесь делаешь? Посмотри – дети одеты, а Юра? Тебе его не жалко? – и сбросила пальто.

Видя мой настрой, он что-то проговорил и отвернулся.

– Вы чья мама? – улыбнулась сияющая воспитательница.

– Стремякова Юры, – с чувством гордости ответно улыбнулась я и, не заходя в группу, весело крикнула, – сыночка, иди сюда! Мама тебе новую рубашку сшила!

– Вы-ы – мама Юры?.. – потускнела она. Вместо прежнего влюблённого взгляда – гримаса удивлённого отчаяния. Вопросительно поглядывая то на Валентина, то на мой живот, растерянно уточнила. – Вы ещё и беременны?

– Как видите. Почему это вас удивляет? – одевала я весело Юру.

– Не болеете?

– В природе не существует абсолютно здоровых людей.

– Ещё и шьёте? – продолжала она расспрашивать.

– Шью, а что? В этом есть что-то предосудительное? – и хвастливо выдала. – Платье на мне – тоже моя работа.

– Красивое… А… волосы у вас – свои?

– Ну, а чьи же? – и непринуждённо засмеялась.

– Вы, наверное, и жена хорошая?

– Не знаю, – удивилась я странностям воспитательницы и метнула взгляд в сторону Валентина, – это у мужа спросите.

– Я и не знала, что у Юры такая мама! – растерянно и побито заявила она.

– Спасибо, как он?

– Хорошо… славный мальчик.

Повеселевший Юра в сравнении с помятыми детьми смотрелся теперь, как с открытки. Я восхищённо проводила его в игровую, помахала: «До вечера» и ушла.

Через несколько дней к нам зашла Женя. Мы были одни, и она, смеясь, рассказала:

– Есть у нас в саду молодая воспитательница, собиралась замуж за отца ребёнка из своей группы. Он ей такую «лапшу» про жену навешал, что она согласилась «спасти» ребёнка от «больной и непутёвой» матери, которая «о нём совсем не думает и занята только собою». Поженившись, планировали у «непутёвой» его отобрать. И вдруг – несчастная увидела мать ребёнка, которая на деле оказалась умной и красивой, заботливой и нежной. Теперь воспитательница никак не может прийти в себя, всё плачет и разочарованно жалуется: «Как после этого верить мужчинам?»

– А я мамашу знаю?

– Очень даже хорошо, – и, помолчав, – это ты…

– Что-о?.. Кошмар какой-то.

– Может, не надо было рассказывать, но, знаешь… будет лучше, если за Юрой будешь приходить сама.

– Нет, Женя. Пусть он по-прежнему его забирает, ведь все равно в роддом лягу. Мне теперь понятна её реакция. Господи, дай силы! Какой он всё-таки… Детектив просто!..

– Она разочаровалась в нём.

– Ты из чьих рук историю узнала?

– Из её же… Она не знает, что мы сёстры.

Декретному отпуску я радовалась не столько оттого, что уставала от Куеты, сколько оттого, что не нужно было водить в садик Юру. Мы с ним учили теперь стихи, пели, читали сказки. Иногда он придумывал их сам. Вот одна из них:

– Жили-были мама с папой. У них был маленький сынок. Он был послушный, хорошенький-прехорошенький. Но однажды началось наводнение. Воды становилось всё больше и больше. Все, как могли, спасались. Кто не умел плавать, тонули. Мама и папа с сыночком нашли маленькую лодочку. Долго ли, коротко ли плыли они, а в лодке воды всё прибавлялось. «Мы тяжёлые… Надо ребёнка одного оставить, может, спасётся, а с нами утонет», – сказала мама и бросилась в море. Потом за нею выпрыгнул папа. Мальчик долго плакал. Услышал его дельфин и вынес на берег. Из всех людей только он один спасся. Прошло время, и мальчик встретил прекрасную царевну. Они поженились и родили пятерых детей. Так на земле опять появились люди.

– Интересная история, – похвалила я. – А тех, кто утонул, не жалко?

– Жалко, – сидя на пятках, как на островке, грустно признался он под обеденным столом, – только мальчик один спасся. Это плохо или хорошо?

– Конечно, хорошо. Он выжил, и на земле опять народились люди.

В полдень тридцатого июня, когда мы с Юрой были одни, у меня отошли воды.

– Сбегай, сынок, к дедушке с бабушкой, папа там должен быть. Скажи, что мне срочно в больницу надо, и нигде не задерживайся, ладно?

– Я быстро, только не умирай! – выбежал он.

– Что случилось? – вбежал запыхавшийся Валентин.

– Время…

– Не ошибаешься?

– Нет.

– Сынок, не отходи от мамы, пойду машину поищу – ей в больницу надо.

Вечером между двадцатью одним и двадцатью двумя часами 1970 года родилась удивительно красивая темноволосая девочка с большими чёрными глазами, что, как смородинки, выделялись на чистых, нежно-голубых склерах.

Дома разгорелся спор, как её назвать. Валентин хотел Аннушку, я – Алёнушку.

– Ну и как её маленькой звать – Алёной?

– Для маленькой мне имя тоже не нравится, но Анны не хочу.

– Почему? – и напружинился.

– Внутренний голос против.

– И как тогда? – криво улыбнулся он.

– Давай так: в свидетельстве о рождении запишем «Алла», Алёнушкой будем звать маленькой, Алей, – когда вырастет, а Аллой Валентиновной она станет, когда начнёт работать.

Настало время регистрировать её в поселковом совете.

– Я сам, – решительно заявил он, – оставайся дома, ты ещё слаба.

– Смотри, чтобы в графе «национальность» не записали, как у Юры, что я русская.

Он засмеялся.

– Не смейся, – пригрозила я. – Запишут «русская» – потребую переписать, так и знай! В этот раз не уступлю. Пусть запишут, как есть, – «немка».

Но неточность в свидетельство закралась и на этот раз – в графе «время рождения» вместо тридцатого июня стояло первое июля.

– Опять?! – страдальчески выдавила я.

– Тридцатое – конец месяца, а конец – это всегда аврал, и ей никогда не дадут нормально отметить свой день.

– Откуда тебе знать, как сложится её судьба? Может, конец месяца ей совсем и не нужен будет! Ты мог хотя бы со мной посоветоваться?

– Не переживай, на один день моложе будет.

– Что там за работнички, что документы подтасовывают? И как только удаётся их склонить? Мошенник!.. И те тоже – не лучше.

Он ещё долго убеждает, что страшного ничего не произошло – не доносить же было на собственного мужа!

С чувством полноты материнского счастья часто, словно гусыня, гордо и важно разгуливаю по посёлку с тремя детьми: новорожденной – в коляске, Юрой и Жениным Сашей – сбоку.

Ночами малышка почти не беспокоила. Воспитывать второго ребёнка легче – Юра часто выполнял роль няньки. Мы сносили коляску во двор, и я напутствовала:

– Смотри, сынок, далеко не отходи. Украдут – у тебя сестрёнки не будет.

– Не бойся – я буду всегда рядом, – обещал он, и, поглядывая в окно, я принималась за домашние дела.

Ко времени рождения Али законом разрешался отпуск без содержания – сохранялся стаж и место работы. Жить на одну зарплату было трудно, но правом этим я воспользовалась. Шила, перешивала, штопала, – словом, экономила.

Занимаясь генеральной уборкой, решила однажды протереть книги. Вытащила их из полки Валентина, довела до блеска помутневшие стёкла, начала протирать журналы, глядь – из одного выпали деньги.

«Откуда? Как они сюда попали? – и, собирая бумажки, начала считать. Торопливо просмотрела другие журналы. Ещё купюры!.. – Ничего себе, шестьсот рублей! Бедствуем, а деньги, оказывается, есть!» – удивлялась я, продолжая приводить в порядок две другие полочки.

В дверь позвонили.

– Валентин дома? – вошла Женя.

– Ещё не пришёл.

– Генеральная уборка? – смотрит она на беспорядок.

– Знаешь, мучилась, где взять деньги, а они, оказывается, есть – крупная сумма в журналах нашлась. Так что богаты! – радуюсь я.

– «Где взять деньги?..» – недоверчиво передразнивает она.

– А что – я же не работаю.

– Послушать тебя – у вас всегда денег нет! Потому к Валентину и обращаюсь, никогда не отказывает.

– «Не отка-азывает»? И… ты часто к нему обращалась?

– По крайней мере, не раз. Его карманы всегда деньгами забиты!

– Ты с такой уверенностью говоришь…

– Видела – потому и говорю. А то не знаешь!..

– Да, не знаю!

– Так я и поверила! Можно подумать – карманы не проверяешь!

– Карманы – зачем?

Очередь удивляться – за нею.

– А как тогда ты его проверяешь?

– Проверять? Зачем – он муж!

– Святая простота! – издевательски смеётся она. – Да вы как живёте? Выходит, он у тебя деньги ворует, а ты и не замечаешь? А я-то думала, у вас счастливая семья, где всё на доверии – не как у других! А у вас, оказывается, ещё хуже.

– Почему «хуже»? Я доверяю.

– Ну и доверяй себе на здоровье! Только ты, дура, не догадываешься, что муж не все деньги в семью приносит!

– Думаешь, он специально их в эти журналы растолкал? А зачем? – удивляюсь я.

– Ты что? Не знаешь, зачем мужику деньги? Популярно объясняю: деньги мужику нужны для любовниц.

– Для любовниц? Это уже не семья, если на стороне кто есть! Лучше разойтись! Может, на «чёрный день» припрятал?

– Боже, какая наивность! Тебе что – Валентин ни разу не изменял?

– Может, и изменял, но уверенности нет. Я предупредила, что, если о шашнях узнаю, сразу разойдёмся.

– И ты не изменяла?

– Я-я? Ты что, Женя… Как можно? Ты моложе, а такие разговоры ведёшь!

– Мне тебя искренне жаль. Ты нафантазировала себе семейную жизнь.

Женя ушла, оставив меня в сомнениях, молчать или сказать? Валентин заявился поздно, и я с трудом сдержалась, чтобы не рассказать о находке. Загадочность моих взглядов не осталась, однако, незамеченной.

– Ты сегодня какая-то странная, будто спросить о чём-то хочешь.

– Хотелось бы…

– В чём же дело?

– В другой раз…

– Как знаешь.

Не объясняя «географии клада», начинаю тратить, – он недоумевает.

История, возможно, и забылась бы, если бы однажды он не рассвирепел:

– Ты зачем в журналах рылась? Ты что там искала?

До меня не сразу дошло, о чём речь, а когда сообразила, ответила, как было:

– Я не рылась.

Он пришёл в бешенство:

– Не может быть, чтоб ты ничего не видела!

– А что должна была я видеть? – спокойно спросила я.

– Да… документ один, – сбавил он тон.

История эта убила то детское доверие, которое так долго жило в моей девственной душе.