Коллектив из двенадцати человек, семь из которых женщины, оберегают мою беременность.

– Тебе больше двигаться надо, – советует Ирина Александровна, уговаривая на прогулку в зимнюю сказку – сосновый бор.

Ежедневный моцион радовал не всегда, и я всячески отнекивалась.

– Пошли-пошли, – безжалостно настаивала она, – и ребёнку полезно, и роды легче пройдут!

И, действительно, пушистый глубокий снег с многочисленными следами зверушек, снежные шапки на соснах, свежий воздух, стук дятла в лесной тиши успокаивали встревоженную сновидениями душу. Завидуя нашим вылазкам, часть женщин решили, что с целью собственного оздоровления им тоже надо выкраивать время для прогулок. Однажды собралась довольно большая компания. Кто-то даже санки прихватил.

Лучше бы не брал!

С видимым наслаждением Валентин догонял с ними жену учителя расского языка. Она заразительно смеялась, падала на санки, и он, будто мальчишка, носился по узким лесным тропинкам. Ухаживания были столь очевидны, что за переглядываниями дело не стало. Она открыто заигрывала, я изо всех сил демонстрировала безразличие, но – не выдержала:

– Хватит, других покатай!

– Ну, садись, коро-ова! – резануло не только мой слух.

– Не ожидала от вас, Валентин Степаныч. Женщину в положении так не называют, тем более жену, – выговаривала Ирина Александровна.

– А что? Она и в самом деле, как корова! – упорствовал он.

– Вы или прикидываетесь, что не понимаете, или на самом деле не понимаете?

Мне стыдно за мужа и обидно за себя. Обида не исчезала и, видимо, провоцировала осложнения в беременности.

– По-моему, ты опухшая ходишь, – заметила как-то Виктория Игнатьевна. – тебе в больницу надо.

– Может, из-за беременности? Валентина оставить? Одного?

– Пригляжу за ним. Я медик. С беременностью не шутят – ребёнка потерять можешь.

И я согласилась. Валентин приезжал раз в неделю – к женщинам приходили каждый день.

– Это что за муж – жену не навещает? – выговаривали они.

– За городом живём – добираться далеко, – оправдывала я его.

Наведалась ко мне в больницу Виктория Игнатьевна, и я полюбопытствовала, «как там Валентин, заходит ли «симпатия».

– Не видно, – грустно сообщила она, – он почему-то всё больше в городе пропадает.

Внутри ёкнуло: почему тогда не приходит? Но тревогу скрыла.

– У меня со своим тоже проблемы, – пожаловалась она.

– Какие?

– Запил опять.

– Не заметно было, что он любитель.

– Лечился – держался…

– Даже так?

– Год назад его с работы хотели снять, кое-как уговорила пролечиться.

– А какие он даёт уроки! Не уроки – песни! Он такой умница!

– Потому и держусь, что умница. У него же два высших образования!

В университете преподавал, лекции в планетарии читал. Такие знания, как у него, поискать… – водка губит. Скрываю, как могу. Но… шила в мешке не утаишь – наружу скоро выйдет.

– Уговорите ещё раз пролечиться.

– Не слушается. Не знаю, что делать. Одной двоих растить?

– Двоих? У вас же их трое!

– Старшая – его дочь, от первой жены.

– Первой? А она где?

– Умерла, я и вырастила девчонку.

– Ну, почему проблемы в семьях, как правило, из-за мужчин?

– Женщины – существа домашние, они на семью нацелены, а мужчины – самцы, всё налево норовят… Ничего не поделаешь, мириться приходится.

– А если не хочется?

– Остаётся развод. Только лучше ли это?

И печально подумалось: «Права, что скрывает». Вечерами после работы под окна прибегала Иза.

– Скоро? – кричала она снизу.

– Не знаю! – отвечала я в форточку сверху.

– Ты кого хочешь?

– Мне все равно – скорее бы!

– А Валентин?

– Сына, конечно.

В раннее весеннее утро 25 апреля я мучилась молча в предродовой палате. Между схватками отдыхала с закрытыми глазами.

– Шнайдер Тоня – ты? – затеплил голос медицинскую тишину.

Удивлённо открыла глаза: мне улыбалась миловидная женщина лет пятидесяти в белом халате с белой накидкой на голове. Она выгодно отличала её от сестёр в платочках.

– Да, – выдохнула я.

– Увидела фамилию Шнайдер и – пошла искать. Я тебя сразу узнала! Надо же! Как жизнь столкнула!

– А кто вы?

– Акушерка, дежурство у меня сегодня.

– Откуда вы меня знаете? – изгибалась я от боли.

– Фамилию оставила… – задумчиво произнесла она. – На отца похожа… Я вас, близнецов, принимала – теперь вот у тебя роды…

– Вы-ы?! Принимали нас? – от неожиданной новости боль исчезла. – Это же в Мариентале было!

– Ну, а где же ещё? Конечно, в Марйентале! И хорошо помню, как вы с сестрой на свет появились.

– Ой, как интересно!

– А Изольда где?

– Здесь живёт, в городе.

– Замужем?

– Да, двое детей. А фамилия у меня другая, просто не успела паспорт поменять.

– А мать?

– Они в дере-евне! – я закрыла глаза и тихо завыла.

– Не закрывай! На меня смотри!

– Бо-ольно!

– А матери не больно было? Двоих рожала! Открывай глаза! – и начала по щекам меня шлёпать. – Кричи! И помогай ребёнку, не закрывай глаза!

В 14–30 перевели меня в палату рожениц.

– Сын! – подняла акушерка посиневшее тельце. – Мальчик здоров, вес – 3-80, рост – 52! Отец на радостях шампанское принёс.

«Давление зашкаливает, дайте ей таблетку», – донёсся голос врача. На следующий день акушерка из Мариенталя принесла гостинец – плюшку и два крашеных яйца.

– С сыном тебя! Счастливый будет – на Пасху родился!

– Спасибо. Маме сообщу – вот обрадуется! А как вас зовут?

– Как и твою мать – Элла.

– Мама вас знает?

– Очень даже хорошо. Только заикнёшься – сразу вспомнит. Мы дружили.

Малыша на кормление принесли только через два дня. Чувство ответственности за жизнь беспомощного существа непривычно. Когда через неделю мы с Изой впервые развернули его на диване Куетинского жилища, поразились худенькому тельцу и длинным худым пальчикам.

– Ничего, были бы кости – мясо нарастёт, – успокоила Виктория Игнатьевна.

Имя выбирали недолго: 1965 год был всё ещё космической эпохой – всего четыре года прошло со времени полёта Юрия Гагарина.

– Юра – хорошо ведь? – решил Валентин.

– Да, хорошо сочетается – Юрий коротко, Валентинович длинно, – счастливо согласилась я.

После регистрации малыша между нами разгорелся серьёзный конфликт. В свидетельстве о рождении Валентин в графе «национальность матери» указал, что я «русская».

– Но это неправда!

– Хочешь ребёнку биографию испортить? – негодовал он.

– Почему «испортить»?

– Что ты притворяешься – не знаешь, как к немцам относятся?

Каким всё ещё было отношение к немцам, я знала, портить биографию собственному сыну не хотела, потому спорить не стала, лишь удивилась:

– Как тебе удалось?..

– Уметь надо, – лукаво улыбнулся он.

На вопрос: «Зачем тогда на немке женился – русских полно!» – он промолчал. Проблема национальности прокладывала борозду и в семейных отношениях…

Начались бессонные ночи, хорошо – Валентин помогал. Молока хватало. Оставалось загадкой, почему ребёнок растёт беспокойным.

– Больше на воздухе гуляй, – советовала Виктория Игнатьевна, и я отправлялась с коляской в бор.

Однажды в теплый послеобеденный майский день вышла с Юриком погулять, и явилась большая часть женского коллектива.

– Проведать пришли, это скромный гостинец, – протянула одна из них свёрток, – можно на сокровище взглянуть?

– Почему бы и нет?

– Мало ли – многие сглаза боятся!

– Я не очень в это верю.

– Какой хорошенький! Больше на отца похож.

– Да, в нём много от Валентина, но кудрявый в меня. Посмотрите, какой чубчик пушистый!

– Почему без чепчика?

– Пусть привыкает – тепло!

– Пойдёмте на поляночке посидим, у бора, – предложила Ирина Александровна.

– Пока спит, надо пелёночки постирать, – отказалась я.

– Сходи – постираю, – вышел на крыльцо Валентин.

«Интересно, «симпатия» в городе или дома?» – ревностно подумала я и отказалась: «Начнут судачить – муж, мол, пелёнки стирает!»

– Пусть судачат. Иди – отдохни, – настаивал он, но я решительно заявила, что без него не пойду.

– Ну, что ж, тогда без вас гулять пойдём, – Ирина Александровна сделала жест, приглашая за собой женщин.

Они только было собрались уйти, как из-за угла показалась запыхавшаяся Виктория Игнатьевна.

– В магазин фрукты привезли – за деньгами и авоськой прибежала.

– Откуда сведения? – притормозила шаг Ирина Александровна.

– Позвонили. Ещё только разгружаются. Я займу на тебя очередь, – обратилась она ко мне, – давать ему соки в малых дозах уже можно.

Женщины разбежались – за мешочками, авоськами, деньгами.

– Езжай, постираю, – повторил Валентин, и я покатила.

У магазина начинался галдёж. Пока разгружали и принимали товар, прошло не менее двух часов. И вот уже с пятью килограммами фруктов въехала я с Юрой во двор. Вошла и – оторопела: корыто как стояло с пелёнками, так и стоит!

– Не постирал?!

– Газетами увлёкся. Не заметил, как время пролетело, – и загремел стиральной доской.

– Ребёнок проснётся – во что я его заверну? Ни одной пелёнки! Надеялась, высохнуть уже успели! – ворчала я, занося фрукты.

– Не переживай, в какую-нибудь простынку завернём.

«Не было «симпатии» в очереди… не постирал… – сопоставляла я. – Неужели такой падкий до женщин?» Сердце заныло…

– Отойди – сходи лучше по воду.