«Учительница и заведующая – в семнадцать лет! Из грязи и – в князи», – радовалась я, но когда привезли к «школе», убогому из двух комнат саманному домику, принадлежавшему одинокой деревенской бабе, эйфория моя улетучилась. Разочарование было настолько сильным, что, руководимая импульсом, я забыла о солидности назначения:

– Э-это шко-ола?.. В такой я работать не буду!

– Что за детство? А ещё комсомолка…

– Это пародия на школу! Издевательство над детьми!

– Давайте сначала внутрь зайдём. Внешне, конечно, на школу не похоже. Но что делать? Здание сгорело, а детей надо учить, – оправдывается работник райОНО.

– А почему сгорело?

– Причина пожара не установлена.

– Теперь будут строить новую?

– Планируется…

– Если к лету строить не начнут, в следующем году уволюсь.

– Обязательно начнут! – обещание райкомовца звучит убедительно.

Из маленьких сеней попадаем в прихожую-кухню. В углублении справа, впритык к русской печи, затапливаемой у входа, втиснута заправленная белым кружевным покрывалом широкая деревянная кровать, на ней – гора подушек. С противоположной стороны у единственного маленького окошечка – большой длинный стол, на который ученики сбрасывают шапки и шубейки. Из кухни протискиваемся в горницу-«класс» с тремя длинными партами. На учительском столе примостились глобус и журнал, рядом – большие напольные счёты. На лежанке русской печи – стопочка старых учебников. Второй стул в углу предназначался для одежды учителя.

Прежнего учителя, 35-летнего мужчину (тоже пародией на учителя – небритый и под хмельком), подняли с постели, составили акт сдачи и приёма. Расписавшись, он отправился досыпать.

На квартиру определили меня к двум пожилым старикам, что жили напротив «школы» в большом деревянном доме из трёх комнат.

– А почему в их доме не сделали школу – здесь просторнее, светлее и эстетичнее. Комнаты изолированы! – не унималась я.

– Нельзя, значит! – отрезал райкомовец.

– Почему?

– Не задавайте лишних вопросов.

Тон удивлял, настораживал, вызывал подозрительные мысли: «Нет ли в пожаре, и в том, что школу определили едва ли не в самый убогий домик, какой-то тайны?»

Провожатые уехали, оставив меня, «учительницу и заведующую Калиновской начальной школы», на произвол судьбы. Не зная, с чего начать, я испытывала растерянность. Решив, что утро вечера мудренее, легла спать в доме стариков в отдельной комнате. Каково же было моё удивление, когда наутро заявился бывший учитель – выбритый, сияющий и приодетый!

– Извините, пришёл помочь.

– Не понимаю…

– Вы ведь только что из-за парты! Кроме средней школы, нигде больше не учились!

– Не училась, но знаний, чтобы учить малышей, у меня достаточно!..

– Может быть, но как учить в однокомплектной школе, как заполнять журнал, как составлять поурочные и календарные планы, вас не учили.

– Не учили, – упала я духом.

– Пойдёмте в школу. Вы понятливая?

– Нн-е зна-аю, – и, так как, с чего начать, действительно, не знала, решила выслушать, – подождите немножко, позавтракаю.

Спускаясь с высокого крылечка, призналась:

– Василий Николаевич, признать перед работниками райОНО своё невежество я не осмелилась – вас спрошу. И наша школа, и школа в Михайловке – обе малокомплектные, но наша – однокомплектная, а в Михайловке – двухкомплектная. Почему?

– Очень просто: один учитель учит – однокомплектная, два учителя – двухкомплектная.

– Действительно, просто…

Хозяйка встретила нас радушно:

– Здравствуйтя, Василяй Никалаич, а вас – проститя, ня знаю, как звать-вяличать…

– Антонина Адольфовна.

– Адо-ольфавна?.. Учаняки ня выговорять. Давайтя лучча Андревна!

– Ничего – привыкнут: А-доль-фовна.

Василий Николаевич достал школьный журнал, заполненный чисто, красиво и аккуратно; рассказал, как нужно его заполнять.

– Это важный государственный документ, по которому легко придраться к работе любого учителя, так что к его заполнению отнеситесь ответственно. Далее. Вы должны научиться работать с тремя классами одновременно, за 45 минут урока дать всем нужное количество знаний, выработать определённые умения и навыки. Учеников всего восемь человек: во втором классе – два ребёнка, в третьем – три, в четвёртом – тоже три, так что спокойно на уроке не посидишь; устаёшь, оттого что без конца приходится переключать внимание. Детей, вроде бы, и немного, но ведь всех надо выучить! Программы разные. На первом уроке поймёте, чему они у меня научились, чему – нет. Хорошо, что нет первоклассников, – они нуждаются в особенном внимании. Урок надо так организовать, чтобы во время объяснения нового материала ученики других классов занимались самостоятельно с пользой для себя. Объясняйте коротко, самую суть.

Так получила я краткую, но чёткую инструкцию работы в малокомплектной школе.

– А начислять зарплату кто будет?

– Вы. Составите ведомость, с готовыми расчётами отвезёте её в центр, там всё перепроверят, затем ещё раз поедете – уже за деньгами. Два раза в месяц, как минимум, надо бывать в райОНО.

– Когда же ехать – уроки ведь каждый день?!

– После уроков. Давайте научу, как сделать расчёты по зарплате.

Он нравился мне всё больше и больше. Было непонятно, почему этот умный, грамотный человек, отлично знавший своё дело, запил.

– Извините за нескромный вопрос, Василий Николаевич, почему вы… запили?

– От безысходности, однако занятия почти не пропускал. Приходил иногда под «хмельком», но дети меня понимали.

– Мне бы ваши знания!

– Не хвалите, а то расплачусь – отвык. Меня давно не хвалят – только ругают.

– А где ваши родители?

– Не знаю… Растерял всех…

– Как это?

– Ссыльный я. Эстонец.

– A-а… Я тоже ссыльная, вернее, спецпереселенка.

– В эту дыру никто другой и не поедет. Жалко мне вас, молодость вашу, красоту.

– Если школу не построят, уволюсь.

– Это, голубушка, не так просто. Не построят – как пить дать! Держать будут, нажимая на сознательность: партия послала – комсомол ответил «есть»! Установить в этих условиях слежку, держать под контролем – раз плюнуть. Опасайтесь хозяйки: она член партии и сексот, то есть секретный сотрудник. Всё доносит: кто был, с кем говорил, куда, к кому и зачем уезжал.

– Вы преувеличиваете: календарь-то какой – 1954 год!

Он укоризненно посмотрел на меня – дура я или только прикидываюсь?

– Вы что, в самом деле не знаете ситуации?

– Я, конечно, многого не понимаю…

– Возможно, это и хорошо! Но… будьте осторожны.

Предостережения казались излишними и, чтобы отвлечься от этой темы, попросила:

– Расскажите свою историю, Василий Николаевич.

– Историю? – усмехнулся он.

– Хотя бы коротко…

– Коротко – не интересно.

– Всё же?..

– Она долгая, история… И началась, когда мне исполнилось двадцать. Вся жизнь была впереди и казалась бесконечной. А сейчас… Не думал, что жизнь исковеркают, – учился хорошо. Вдруг с занятий сняли, до сих пор так толком и не понял – за что? Будто в каких-то подпольных организациях состоял, против государственной власти что-то замышлял! Абсурд какой-то! С любимой женой разлучили. И началась Сибирь-матушка. Так и попал в эту дыру. Женили на местной, абсолютно безграмотной. Не интересно мне с ней. Родных растерял, письма не доходят – изымают. Вот и запил.

– Но это не выход! Вам ещё институт закончить не поздно!

– Знаю. Тридцать пять, а жизнь кажется конченой. Техникум – и тот закончить не дали – с последних экзаменов сняли, а вы про институт. Нам в институты дороги заказаны. Да и пристрастился я… Напьюсь – меньше думается.

– А дети со второй женой есть?

– Девочка, – оживился он, – такая умница! Пять уже ей.

– Чем заняться думаете?

– Не знаю. Можно, я иногда приходить буду? Помогу, если что…

– Спасибо. Конечно, приходите! Всё у вас наладится, только не пейте. И на работу вас опять возьмут – ведь не хватает учителей!

– Если бы увидеться со всеми, кто был дорог! Может, всё бы и изменилось…

Я не знала, что сказать, чем утешить. Мы просидели дотемна, не заметив, как пролетело время. Когда вышли из горницы-класса, хозяйка сидела за накрытым столом. Борщ, молочная каша, тыква, сало, большие куски белого душистого хлеба – всё дразнило.

– Прошу за стол, составьтя кампанию.

Мы отказались:

– Спасибо, дома накормят.

– Вас, Василяй Никалаич, можа, и накормять. А вот яё – ня знаю. Вы с хозявами будятя питаться али отдельно?

– Ещё не договаривались.

– Садитясь, ня стясняйтясь, посядитя са мной.

– Василий Николаевич, давайте посидим, уважим.

– У мяне и стопачка найдётся…

– Нет, сегодня стопочки не надо.

– Ну и ладна. Присаживайтясь.

Василий Николаевич ел красиво – для глухомани непривычно. Сытный и вкусный ужин проходил, как мне казалось, за интересным разговором.

– Я адна жаву. Рада, када хто-нябудь са мной сядит. Скушна адной, – жаловалась она. – А ваши радитяли далёко?

– Нет, в соседней деревне.

– Галина Васильевна, ведь вы дома были, когда школа загорелась, неужто ничего не видели? – неожиданно спросил Василий Николаевич.

– Ничаво, милок, ня вйдяла. Увидяла факел – выбяжала, там ужа ту-шуть… Горювала со всемя.

– Ума не приложу, почему она загорелась именно тогда, когда я в центре был?

– Можа, от праводки.

– Навряд ли… Думаю, поджёг кто-то. Только зачем? Кому это нужно было?

– Можа, и поджёг, ня знаю.

– А почему именно в вашем домике решили школу сделать? – выдала я мучивший меня вопрос.

– А почаму ба и нет? Я женшина аккуратна, комнаты у мяне бальши. Опять жа – одна я… никто ня мяша.

– Вы получаете деньги за аренду?

– А как жа! И за ксплотацию, и за тяхничку! У мяне завсягда чисто.

– А почему бы у моих хозяев не сделать школу? Дом крестовый, смотрится красиво.

– И хто у их прибираться будя? – вскинулась она. – Ани жа стары!

Мы поблагодарили за вкусный стол и вышли.

– Тёмная это история – с пожаром. Никак не могу свести концы с концами, – размышлял Василий Николаевич. – Кажется мне – она подожгла.

– Да вы что? Зачем?

– Из корыстных побуждений или… чтобы меня подставить.

– Почему именно в ваше отсутствие?

– А кто знал, что меня нет? Да и… я не дал бы сгореть – находился в ней допоздна, иногда до полуночи.

– И что вы так поздно там делали?

– Читал, писал, готовился – уходил от будничности.

– А, может, кто-то хотел от вас избавиться?

– Возможно…

– В какое время суток она загорелась?

– Начинало темнеть. Люди управились со скотиной, находились по домам. Хозяин ближайшего дома заметил вдруг, что на улице подозрительно светло. Вышел – горит школа. Да красиво так. Мало что удалось спасти. Я уже к пепелищу подъехал.

– Может, на вас хотели вину свалить?

– Тоже возможно, но не получилось: у меня алиби железное, но в том, что это поджог, не сомневаюсь.

Мы тепло распрощались и разошлись. Таинственная история с пожаром не давала покоя, и я подступила с расспросами к старикам. Дед хмыкнул, бабка промолчала, я настаивала:

– У вас большой дом – почему не предложили свои услуги?

– Почаму ня прядложили? Прядложи-или!

– Ну и что?

– Да рази она даст?

– Кто – «она»?

– Да Галина. Кто жа ишшо?

– А что, за нею было решающее слово?

– Ня за нею, но…

– Что «но», дедушка? Неужели никто из родителей не предлагал ваш дом?

– Как ня прядлагал? Прядлага-ал…

– Ну и что? – выуживала я.

– Да она никаму слова ня даст сказать: «У мяне комнаты ня меньше» – и всё тут. Партейцы яё поддяржали. Яё у нас усе баятся.

– Почему?

– Баятся – и всё! Партейная она!

– Доносчица она! – вступила в разговор бабка. – У няё известный партеец – полюбовник.

– А-а…

– Ты с няю осторожно, – предупредила и она.

Договорившись, что за двадцать рублей в месяц буду питаться с их стола, я после осенних каникул приступила к работе. Дети отвечали хорошо – мне оставалось приумножить знания, данные Василием Николаевичем, но… приумножение не происходило: дети всё больше молчали. Приходилось задерживаться и заниматься бесплатным репетиторством, обычным и поощряемым в те годы.

Вскоре в деревне объявился маленький толстенький мужичок лет сорока. По слухам, ссыльный бандеровец, хотя по речи не чувствовалось. Однажды он заявился к старикам:

– Можно посидеть? Хочу с учителкой познакомиться.

Мы познакомились, однако уровень его развития не позволял поддерживать беседу. Несмотря на это, «оно» появлялось у нас теперь каждый вечер. Намёки на его нежелательность не действовали. Я читала, писала, старики ложились спать, а «оно» всё сидело. Не придумав ничего, как избавиться от его общества, я решила вечерами засиживаться в «школе» у Галины Васильевны. Два вечера отдыхала я от этого робота. На третий, когда уже собиралась домой, в прихожей скрипнула дверь и раздался его голос:

– Слышь, она кудай-то подевалась! Ну, и как теперя следить? – обнаружив, что в классе кто-то есть, замолчал и уже тише спросил. – Хто там у тябе?

Хозяйка молчала.

– Тю, чо сразу не сказала? – и дверь вновь скрипнула – теперь уже на улицу.

Я рванулась, распахнув «класс».

– Вы почему уходите?

– Да ён за спичкам прихадил, – нашлась хозяйка.

– Вам что от меня надо? Вы что выслеживаете? Кто вас ко мне приставил?

– Прикрой дверь, лешай! Успакойтясь, да рази у нас у стране за людям слядять? Проста вы яму нравитясь.

– Во-от оно что! Нравлюсь, значит? Так вы меня нашли, вот она – я-я! Чего ж уходите?

Он попытался улыбнуться. Я схватила табурет и зло выбросила его перед ним:

– Вот вам табурет, будьте гостем! Садитесь и слушайте, что скажу! При свидетельнице! – и медленно, сквозь зубы выговорила. – Если будете продолжать свои преследования, сообщу в милицию. Меня тошнит от вашего общества! Нечего за мною следить – не воровка! Понятно? А теперь – вон!

Так и не присев и не сказав ни слова, «шпион» вышен вон.

– Адольфавна, пашто вы яго так?

– Кто его ко мне приставил? И зачем?

– Ня выдумывайтя!

– Откуда он взялся?

– Привязли нядавно… ссыльный ён.

– Надо увольняться – не жизнь это…

– И чем ня жисть? Зарплата прилична…

– Затхлым воняет, болотом…

– Како балото? Дерявушка маленька!

– То-то и оно… Скажите этому, чтобы не смел больше ко мне приближаться!

– Зря… Безабидный ён.

– Безобидный – сидите с ним! Пойду – пора.

Собравшись на Новый год к родителям, решила поставить в известность Галину Васильевну.

– Ано, канешно, праздняки… И долга вас ня будя?

– Можно бы на каникулах дОма пожить – здесь делать нечего, так ведь донесут!

– Да хто жа?

– Найдутся…

– И скока вас ня будя? Десять днёв?

– Десять.

– Попробуйтя.

Утром на конюшне пожилой конюх недоверчиво спросил:

– А разрешение хто дал?

– Не могу ж я пешком отправиться! И потом – учительница имеет право на подводу!

– Щас запрягу. Идитя дамой – я скоро.

Он подъехал, стоя на розвальнях. Хозяева предложили длинный тулуп:

– Одявай – ня замёрзняшь!

– Вы надолга? – любопытничал вызывавший антипатию конюх.

– На три дня.

– Я у мяшочак авса насыпал, саломы паболе наложил. Далжно хватить. Дарогу знаитя?

– Нет, конечно.

– Давайтя на няё вывязу. Ат канюшни нядаляко, мне па путю, – и, спрыгнув у конюшни, напутствовал, – прямо, па следу!

Жеребец бежал легко и красиво – застоялся. Вдруг санный след исчез. Потеряв его из виду, я остановилась: «Куда старик меня вывез – на бездорожье? Может, нарочно он так?..» Чуть заметная дорога пропадала…

Её ориентир, телеграфные столбы, тянулись через речку, но ехать по бездорожью было опасно. «Должна же быть дорога – иначе б и столбов не было!» – размышляла я и направила жеребца к речке – ровному, чистому, гладкому пространству, сравнявшемуся с полем, которое угадывалось по остаткам жнивья.

Жеребец почти сразу провалился по брюхо, и я поняла, что речку не переехать. Попробовала развернуться, но конь всё глубже и глубже погружался в снег – наверху оставалась одна уже только голова.

Меня охватил ужас. Я бросила поводья и, стоя в санях, с волнением наблюдала, как конь, весь напрягшись, бьётся под снегом: опоры в бездонной рыхлой массе ноги его не находили. На какое-то мгновение он вдруг весь скрылся, будто его и не было… Ровная, гладкая снежная подушка осыпалась с боков и закрыла ямку, куда ушёл конь, так что от его барахтанья не осталось и следа. «Что я наделала!? Погубила животное! Теперь-то уж точно судить будут! Как бы выбраться? Ведь провалюсь, как и лошадь!»

Снег вдруг задышал, зашевелился – ожил! И показалась голова.

– Милый, давай! Выбирайся! – закричала я, поднявшись в тулупе во весь рост.

Конь затих, затем неистово задёргался, вытащил ноги, поджал их и лёг на брюхо, ёрзая и переваливаясь с боку на бок.

– Молодец, уминай снег, уминай! Умница – догадался!

На какое-то время он снова затих, затем выпрямил ноги, рванулся и вновь скрылся. Как в страшном кино, жеребец несколько раз то появлялся, то опять пропадал – с его исчезновением во мне всё умирало, с появлением оживало. В последний раз, выкарабкавшись на умятую площадку, он заржал, выгнулся и, оставив сани и меня в них, легко выбежал на жнивьё.

«А я-я?..» – прошептала я, недоумевая, как мог он освободиться от упряжи. Жеребец постоял, потоптался и убежал, быстро скрывшись из виду. Я сбросила тулуп и скатилась с саней. На ноги встать остерегалась – боялась повторения лошадиной участи. Перекатываясь, добралась до жнивья.

«Тулуп бы взять надо, да и сани оставить нельзя», – решила я и, добравшись по насту до саней, потянула их на себя – они не поддавались. Взяла в руки тулуп и мешочек с овсом и в поисках жеребца побрела к черневшим вдали строениям. Метров через пятьдесят сообразила, что с грузом далеко не уйду и, вернувшись, бросила всё на сани.

Бездорожье казалось бесконечным. Наконец, вдали замаячила конюшня. Старого конюха не оказалось на месте, вместо него обнаружила молоденького паренька моих лет.

– Я жеребца потеряла, – сказала я и не узнала собственного голоса.

– Потяряли? – улыбнулся он.

– Не потеряла… Он вырвался и убежал.

– Чёрнай жарябец?

– Да-а.

– Он сам прибяжал.

– Правда? Ой!.. – выдохнула я и сразу как-то обмякла. – А другой конюх где, старый?

– Дамой пашёл.

– Сани… их привезти надо.

– Завтра привязём.

– Нет-нет! Там тулуп, мешочек с овсом… Надо сегодня, а то кто-нибудь утащит, да и тулуп чужой!

– Тады щас запряжу.

– Спасибо вам.

Когда подъехали, парень присвистнул и вскрикнул:

– Ого! Ничаво сабе!

Он никак не мог взять в толк, как жеребец освободился от упряжи.

– Харашо, што выбралси, а то и осудить магли, как за врядительство.

– Да, Бог миловал.

– Пашто вы сюды наехали? Эт летня дарога – в брягаду! Зямой тут ня ездють!

– Пожилой конюх вывез…

– Да-а? – удивился он.

– Да. Может, и жеребца плохо запряг? Потому и выбрался?

– Можа, патарапилси?

Как бы там ни было, нет худа без добра – плохая упряжь спасла коня. Привязав вожжи к саням, мы вытащили их из плена.

– Завтра поедитя?

– Нет, сегодня. До совхоза далеко?

– Час язды – ня боле.

– Вывезите меня, пожалуйста, на правильную дорогу.

– Я тады жарябца запрягу.

– Нет-нет! Лучше на этой кобылке!

– Она ня шибко бегат.

– Мне и не надо «шибко».

Парень вывез меня на дорогу, диаметрально противоположную прежней.

– Засветло доеду?

– Доедитя. Можа, чуть тямнеть начнёть.

В совхоз я приехала, когда рабочий день заканчивался. Заехала за отцом, работавшим зимой на «движке» – местной электростанции. Рассказала о своих подозрениях.

– Надо лошадь в сарае закрыть – оставить во дворе опасно. Не дай Бог, уведут – не расплатимся.

– А «шпиона» зачем подослали?

– Время такое… Не говори ничего лишнего – больше молчи. В город перебираться надо – безопасней. И когда только всё это закончится?

– Мне советуешь молчать, а сам?..

Он засмеялся.

– Нечего на неприятности напрашиваться! – решила мама. – Положено в каникулы работать – значит, надо быть на работе! Не обижайся, но больше трёх дней я гостевать тебе не разрешу.

– И что – сидеть в горнице Галины Васильевны?

– Возьми книжку и иди в горницу, закройся и читай до обеда, зато никто не сможет обвинить, что не была на работе!

На третий день после обеда отец запряг лошадку:

– Тут овёс остался. Положить на сани?

– Оставь – поросёнку…

– Ни за что! – крикнула на крылечке мама. – В войну за килограмм пшеницы Варю Честнейше на двадцать пять лет в тюрьму упрятали. Может, они специально лишнего насыпали – честность проверить!? Всё, что осталось: и солому, и овёс – назад вези!

– То пшеница была, а это овёс! – не соглашалась я.

– Всё равно.

– Мать верно говорит. На этой малости не разбогатеем, а горя нажить можем, – согласился отец.

Он вывез меня за деревню, и через час я была уже на месте, удивив Галину Васильевну и старика-конюха, сидевшего у неё в гостях.

Два раза из центра приезжали с инспекторской проверкой – смотрели тетради, придирчиво изучали записи в журнале, но, благодаря напутствиям Николая Васильевича, всё было «в ажуре». Проверявшие долго шушукались с хозяйкой. «Криминал ищут», – пролетело в мозгу. В отместку пожаловалась и я:

– Дети приходят в школу, а в нос бьёт запах варёной или жареной картошки, подгоревшего молока, жареного сала, мяса и другой пищи. Это отвлекает – поговорите с хозяйкой, пусть избавит.

– Поговорим…

– А школу когда начнут строить?

– Потерпите. Скажите, а почему вы никуда не ездите и к вам никто не приезжает?

– Откуда вы знаете?

– Земля слухом пользуется…

– И куда я должна ездить?

– Мало ли… Вы же молодая!

Вспомнились предостережения Василия Николаевича – стало себя жаль. Прежде чем уйти в отпуск, попросила в райОНО начать строительство школы, но услыхала лишь очередные обещания. В новом учебном году добавлялось два первоклассника. Привезли ещё две парты. Поставить их пришлось в прихожую-кухню – в горнице негде было.

Хозяйка, лежавшая на кровати, превращалась в бессменного инспектора, и я предупредила Отдел образования, что в новом учебном году увольняюсь.

Родители предприняли ходатайства в различные инстанции с просьбой воздействовать на меня. В райОНО пугали строгим выговором и даже исключением из комсомола! Я оставалась непреклонной, за что и была наказана: в трудовой книжке вместо записи «уволена по собственному желанию» записали «уволена по сокращению штатов», что означало: «Катись ко всем чертям». Оспаривать запись было бессмысленно. Мечтая о высшем образовании, я в июне 1956 года уезжала в Барнаул – с надеждой…