Как-то к вечеру надумала я пойти в гости к дочери – давно не видела Катеньку. Она болела, и Сергей сидел с нею – Але больничный не полагался. За кухонным столом малышка ковырялась в блюдце с рисом.

– Почему бутербродик не сделаешь? Она хлеб с маслом любила.

– Откуда ему, маслу, взяться?..

– Что значит – «откуда»? Купить надо.

– На что? – резануло слух.

– У вас что – масло ребёночку не на что купить?

– Выходит, что так…

– Возьми десять рублей, – вынула я из сумки уцелевшую бумажку, – тут и на масло хватит, и на что-нибудь ещё.

Заглянула в холодильник – пусто. Холодная волна подкатила к сердцу, и я обессилела – от жалости к судьбе дочери. Теперь становилась понятной причина желтоватого лица Кати. Но она, как птенчик, щебетать не переставала.

А мысли одолевали… терзали… не соглашались: «И Юре тяжело, но в его семье нет безысходности и нищеты. Моя доля, что простокваша, кислой была, неужели и у Али такой будет? Я хоть пожила, а она к двадцати четырём настрадаться уже успела».

Мысли прервал пришедший из магазина Сергей. Я сделала Кате бутерброд, и она с видимым аппетитом его съела. Мы сидели с нею на кухне – Сергей собирался. Потянуло духами, и я поинтересовалась:

– Ты куда?

– На работу вызывают.

– Вечером – и на работу? А деньги на билет?

– Я без билета езжу.

– Подожди хотя бы Алю. Уйду – с кем останется Катя? – попыталась я остановить его.

– Одна побудет.

– Трёхлетнего ребёнка оставить одного?

– Ничего с нею не случится, – открывал он входную дверь.

С камнем на сердце я вышла с Катенькой в зал и села на диван; попыталась развлечь – она оставалась безучастной. А потом положила мне ручки на плечи, приблизила личико, – глаза в глаза и, как заговорщица, прошептала:

– Знаешь, бабушка, мне маму жалко.

– Маму – почему?

– Ты только никому не рассказывай.

Я обещала.

– Папа маму убивал…

– Как – убивал?! – словно током пронзённая, подскочила я.

И она на мне стала показывать – схватила за волосы и затылком начала колотить о спинку дивана. Я отняла её ручки и представила боль Али от ударов об стену, пока она, потеряв сознание, не обвисла.

– Я так кричала! Так кричала! – малышка была под впечатлением. – А когда мама умерла, папа обнял её и начал плакать, чтоб она не умирала.

Кровь отхлынула – мне стало плохо. Очнулась я от ручек, что мягко хлопали меня по лицу.

– Ты что, бабушка, – не слышишь? Звонят же!

– Сейчас… сейчас… – медленно поднялась я.

С работы пришла Аля. Даже если бы и не обещание, данное Катеньке, спросить, что творится в её семье, все равно не смогла бы – сердце, сжатое болью, не давало говорить. Мрачный и уставший вид дочери эту боль усиливал. Мы молчали. Немного отойдя, я тихо спросила:

– Как у вас дела, доченька?

– Хорошо, – обыденно ответила она, и я встала, чтобы уйти. Прозвучавшее «хорошо» воспринималось теперь, как «не лезь ко мне в душу».

В морозной темноте я по инерции брела домой и горько плакала. Когда-то и мне не хотелось откровенничать с матерью, но с нею оставались ещё дети – у меня никого не было. Вздувалась ноющая тоска – молчание Али было непонятно. «Почему не облегчит душу? От надежды, что всё образуется? От уверенности, что не смогу помочь? От стыда за мужа?»

Дома раздался телефонный звонок – просили продать Алину квартиру в селе. Ещё не зная, хорошо это или плохо, задумалась. Цену давали небольшую, но – «если к ней немного добавить, Юре трёхкомнатную сделать можно. Катя подрастёт – Аля в 2-комнатную переедет, а я – в однокомнатную, которая после меня ей перейдёт». Казавшаяся фантастикой и несбыточной «маниловщиной», мечта о нормальных квартирах обретала плоть, и дети, по моим расчётам, получали равные доли. «Ай да, умница! Ай да, молодец! – как некогда великий Поэт стихами, восхищалась я своей хозяйственной жилкой. – Смогла создать базу, с которой можно стартовать дальше!»

С марта 1997 года Юрина семья въехала в 3-комнатную квартиру старой планировки в центре города. Она была в плачевном состоянии, но через год с помощью отца Ларисы они, к удивлению соседей, так преобразили её, что тем тоже захотелось заняться ремонтом.

Замкнувшись в себе, Аля молчала – по всему было видно, что её семейная жизнь катится под откос. Как когда-то и у меня, душа её израненно страдала. Страдала, что Сергей не берёг её, не дорожил семьёй. Я знала, как почти невыносимо тяжело эта боль переживается. Недовольная жизнью и собой, она брюзжала, но травмированная психика Кати беспокоила меня больше. Когда случалось с нею ехать в общественном транспорте, она охотно выплёскивала незнакомым людям сцену «убийства» мамы – разговор приходилось переводить в другое русло.