Здоровье моё ухудшалось, хотя по внешнему виду это было незаметно. Странной и непонятной становилась сонливость. Однажды беспробудно проспала сутки – Сергей подходил послушать, жива ли.

Врач-эндокринолог обнаружил в щитовидной железе узлы и отправил на консультацию к известному профессору. «Резать – и как можно скорее!» – вынес тот вердикт. Ложиться под нож не хотелось.

Многие забытые слова выплывали тогда из небытия – всплыло и слово «экстрасенс». При медицинском институте образовалось их целое объединение – люди валом валили, отправилась и я.

Лежала на кушетке, а руки маленького китайца надо мною подлетали-опускались-застывали. Закончил колдовство и начал составлять список лекарственных трав. «И обязательно болиголов! Обязательно! – повторил он несколько раз. – На операцию не соглашайтесь, поможем». На базаре болиголова я не нашла да и, от чего он, не поинтересовалась – решила, что в норму сама по себе приду и что болячка не смертельна.

В норму я не приходила, сеансы экстрасенса не помогали, и я отправилась к эндокринологу во второй раз. Он возмутился, что всё ещё не прооперирована: «Не пойдёте на операцию – больше не приходите!»

Пришлось соглашаться. Видя, что боюсь, молодой хирург, преподаватель мединститута, убеждал:

– Это не страшно. Посмотрйте на женщин: два дня всего, а уже по отделению ходят.

– Интуиция подсказывает, – возражала я, – что у меня не так будет. Не доверяю я хирургам.

– Придётся довериться, – и начал готовить к операции.

Но на операционном столе артериальное давление каждый раз зашкаливало. Увозили в палату – до следующего раза. Усиливали дозу – не помогало. Три дня промучились и отпустили на выходные: «Отдохните дома, успокойтесь – в понедельник придёте».

В понедельник – та же история. Наблюдавший меня хирург осторожно поинтересовался:

– А мне бы вы доверились?

– Не знаю. Может быть.

И начал приводить в палату студентов-практикантов. Я восхищалась знаниями доктора и проникалась к нему всё большим доверием. Прошла неделя. При очередном осмотре я осмелилась:

– Хотела бы, чтобы меня прооперировали вы. Лично.

– Артериальное давление от страха не зашкалит?

– Думаю, нет.

И, действительно, вечером я была удивительно спокойна, так что утром на операционном столе давление было почти в норме. День 7 февраля 1994 года врезался в память навсегда.

– Готовьте больную к операции, – тихо велел хирург.

И я погрузилась в «летаргический сон» – огромное тёмное пространство с небольшой светлой полоской где-то далеко-далеко на горизонте.

В полутёмном подземном пространстве, похожем на бесконечно длинный туннель, стояла я спиной к щиту. По ту его сторону полыхал огромный костёр, а по эту – свет, прорывавшийся через границы щита, рассеивался слабым яичным желтком. Впереди маячила узкая светлая полоска. Я рвалась к ней – меня удерживали люди, стоявшие по обе стороны щита. Слева – людишки маленькие, хихикающие, цепляющиеся; справа – угрюмо-молчаливые, среди них высокий красивый с лицом Христа.

– Пустите! Меня дети ждут! Пропадут они без меня – у них ребёнок маленький! – отчаянно кричала я, пытаясь вырваться от тех, что цеплялись и тянули назад. – Они пропадут без меня – понимаете? По-жале-е-ейте! Не на-а-адо! Это жесто-о-око! Отпусти-и-те!

– Отпустите её, – негромко, но властно приказал мужчина с лицом Христа, и бесчисленные руки хихикающих людишек на какое-то мгновение отцепились.

Воспользовавшись моментом, я, как в компьютерной графике, полетела ракетой к маячившей далеко вверху светло-зоревой полоске.

Очнулась – во рту деревяшка, и она мешает дышать.

– Скорей, – ринулся ко мне белый халат, – она в себя приходит!

Я всё понимала, всё слышала, но сказать ничего не могла. «Жива, – пронеслось в мозгу, – закончилось».

В полночь увезли меня в палату. Хирург всё просил: «А. А! Откройте глаза!» Я на секунду открывала их и тут же бессильно закрывала. «Вы же слышите! Скажите что-нибудь!» Я молчала, и он принялся безжалостно хлестать меня по щекам. Боль приятно жгла. «Вы будете жить, только скажите что-нибудь!» Я понимала, что он мой спаситель и что надо поблагодарить, но где взять силы? Мобилизовала волю и чуть слышно прошептала: «Спасибо». «Слава богу! – простонал он и обратился к женщинам. – Из-за неё я дома не ночевал. Устал – присмотрите, пожалуйста».

Больные возились со мною всю ночь. Что сделали они, не сделал бы и всякий близкий. На рассвете я забылась. Организм трудно перестраивался – сказывался недостаток кальция.

Чаще всех прибегала в палату Иза. Её нездоровый и уставший вид настораживал. Встречаясь у матери, где велись общие беседы, мы редко откровенничали. Сейчас, начиная с вопросов о самочувствии, Иза в раздумье вспоминала жизнь. Бессильная, я больше слушала.

– Видишь, как хорошо получилось, что я не стала тогда учиться. Закончила бы, как и ты, школу – и что? Мама не отправила бы меня в город и захирела б я в деревне. А так – потихоньку и вас всех сюда перетащила. Все в люди вышли, и родителям полегче, – будто оправдываясь, рассказывала она.

Я узнавала о «секрете» её двоек, тяжести первых лет городской жизни, когда, чтобы не умереть с голоду, ходила она по домам частного сектора и выпрашивала хоть какую-нибудь работу. Мечтала о городской жизни и самостоятельности – быть обузой родителям не хотелось.

Для меня стало приятной неожиданностью, что, не сговариваясь, мы обе по-детски одинаково бунтовали против комендатуры – писали Маленкову. И, когда комендант настоятельно требовал назвать сообщников, недоумевали: их просто не могло быть – факт письма был тайной даже для родственников!

В день выписки хирург завёл меня в ординаторскую. Я чувствовала, что он что-то недоговаривает.

– Не скрывайте, я сильный человек. Буду знать, что меня ожидает, справлюсь. Если не скажете, будет хуже – сопротивляться перестану.

И он открылся, что операция прошла совсем не так, как проходили другие: думал удалять одно – пришлось вырезать другое. Боялся, что голосовые связки повредил. Не будучи ещё уверенным, предчувствовал, что удаляет рак. Анализы подтвердили подозрения. Не зря, выходит, я боялась – клиническую смерть пережила. Надеется, что выкарабкаюсь, – сделал всё на совесть. Нужно беречься – избегать прямых солнечных лучей, не перегреваться, исключать всякое электролечение.

Из больницы увозил меня Володя. Я сидела в машине и, как из другого мира, безвольно следила за снующими по улице людьми. «Не понимают, что счастливы здоровьем, и тем, что просто живут», – с завистью думалось мне.

На «бизнесе» с мороженым был поставлен крест.