Не разбиравшийся в экономике и живший на небольшую, но стабильную зарплату-пенсию, простой народ был в массе своей законопослушным, много и честно трудился – теперь он стонал и не узнавал страну, которую любил, искренне считал великой и могучей. Многие не понимали, ради чего прожили жизнь. Рушились идеалы. Неизвестно, что страшнее, – война, когда знают, кого и что защищать, или потеря веры в человеческие ценности, когда действует закон джунглей и проникаются идеями вседозволенности.

В Монгохто Хабаровского края Але жилось трудно – зарплату не выдавали, воду носили в вёдрах, стирали на руках, отапливались обогревателями, продуктами воинская часть отоваривала нерегулярно, часто не бывало даже хлеба – о витаминах ли речь? А была она беременна.

В свободное от работы, сада и «бизнеса» время я плакала от беспомощности. Ни разу не бывавшая в церкви, решила обратиться к Богу. Впервые в храме, я искренне молилась, вспоминая детский «грех», когда хотелось проверить слова учителя. Думалось о безликом отце и вспоминалась тёплая плоть его рук, плакалось: «Если слышишь, папочка, помоги! Помоги своей внучке!» Слушая проповедь, отвлекалась – благодарила Господа, что он надоумил меня на маленький «бизнес», просила не оставлять своей милостью и, когда надо было, крестилась, не глядя на окружающих.

«Вы неправильно креститесь!» – и ладонь стоявшей сзади женщины легла мне на плечо. Я вздрогнула и оцепенела: «Неужели даже это забылось?» Понаблюдала… Люди крестились справа налево. Подняла руку, чтобы повторить их движения и – запуталась. «Значит, бабушка Лиза учила по-другому», – и продолжила по-своему. «Женщина, надо справа налево!» – раздалось у самого уха. В глазах, скошенных в сторону голоса, было, видимо, что-то, что заставило её отказаться от дальнейших замечаний. Но – по этой причине я в храм больше не пошла. При желании – и, как могла, – молилась дома.

Было ясно, что из тех суровых краёв Алю надо «вызволять». Я понимала, что районный центр, где жила она до замужества, тоже не панацея – в городе всегда больше возможностей и работу найти, и бизнес сделать, и детей выучить. Истина, что «молодым надо жить самостоятельно», была уже мною проверена. Свою двухкомнатную я планировала со временем отдать Але, а её квартиру в районе намеревалась обменять с доплатой для себя – не срабатывали пока объявления в газете.

С городских окраин ближе к центру предстояло перетащить и Юру с Ларисой. Обе квартиры: и Юрину в загородном посёлке, и Алину в районе – обменять можно было только с доплатой. Её у детей не было, их зарплаты хватало едва на еду. Оставался мой шальной «бизнес», который часто прерывался из-за работ в саду.

Аля писала, что рожать собирается в Барнауле – в их краях даже гинеколога не было. Предстояли расходы, и я торопилась расплатиться с долгами.

Летом 1992 года она приехала на шестом месяце беременности – без мужа: на два билета денег не хватило. Беременность шла ей – лицо чистое и белое, во всей фигуре спокойное благородство. Как-то в гости приехал мой старший брат Володя. Он упросил её помузицировать. В декольтированном красном платье прямого покроя с полудлинными рукавами сидела она у пианино. Глядя на неё, мы залюбовались. «Беременность её красит», – шепнул Володя.

Незадолго до родов врачи убедили её лечь в роддом, хотя, казалось, и жила она без стрессов, и в витаминах недостатка не знала, и прогулки, и солнце были на пользу. Хлопот прибавлялось.

27 августа 1992 года у неё родилась девочка, которую я предложила назвать Катей – в честь бабушки Екатерины Шнайдер.

В вестибюле больницы встречала я Алю месте с Володей. Медсестра подала ему ребёнка – видимо, приняла за мужа. На лице молодой мамаши печаль, а из огромных глаз того и гляди брызнут слёзы: не от дяди – от мужа цветов хотелось. Володя занёс ребёнка на пятый этаж, посидел немного и – «Счастливо оставаться, дела», – уехал.

Ребёнок спал. Две одинокие, беззащитные женщины, мы обе испытывали новые чувства; их новизна, как правило, и пугает, и радует – радует необычностью, пугает неизвестностью.

– Вот и ты, доченька, мамой стала. Теперь и твоя жизнь не всегда тебе принадлежать будет. Быть матерью тяжело, непростая это ноша!

– Я знаю, – прозвучало тихо.

– Тебе грустно, что Сергея нет рядом?

Она смахнула слезу и молчаливо кивнула.

– Не расстраивайся, приедет. Не надо было после свадьбы уезжать – неразбериха в стране. В такие времена люди держатся вместе, а вы отгородились, в неизвестность уехали. Он когда приедет?

Она пожала плечами.

– Как – Серёжка не собирается вас забирать?

– Да почему? Напишу и приедет, только не хочется уезжать, а его не отпускают – разбегаются там все.

– Может, уговоришь всё же сюда перебраться?

– Не уволят. Что нас ожидает, не знаю.

Я с трудом держалась, чтобы не расплакаться. Нелёгкую судьбу выбрала себе дочь. Жаль было и её, и себя – я тоже, ох, как нуждалась в сочувствии.

– Аля, доча, мне в сад надо. Помидоры погибнут, если не привезу – как тогда зимой будем?

– Что ещё у тебя там растёт?

– Картошка, морковь, капуста, тыква, подсолнухи даже.

И я уехала на послеобеденной электричке. Народу в это время мало – можно было выплакаться. На буйно цветущее за окном и обычно восхищавшее разнотравье смотрела сегодня равнодушно – предстояло усиленно продавать мороженое, рассчитаться с долгами, а уставала я смертельно. Домой приехала в полночь. Боясь разбудить своих девочек, тихо открыла дверь. Из спальни вышла Аля.

– Ты меня бросила! – упрекнула она, плача. – Не показала даже, как пеленать! Ребёнок плачет, а я не знаю, что делать.

«И в самом деле, не надо было уезжать. Гори оно всё!..», но вслух бодро её успокоила:

– Не расстраивайся, доченька. Сейчас мы её искупаем, и она заснёт.

Маленькой ванночки не было. Я вымыла общую большую ванну, набрала воды и, поддерживая беспомощную головку, осторожно опустила завёрнутое в пелёнку тельце. Почувствовав тёплую водичку, малышка от удивления широко открыла глаза, приятно вздохнула и затихла. Аля, довольная, наблюдала.

– Маленькая моя, сладенькая! Замёрзла, бедненькая, – сейчас мы, солнышко моё, согреемся. Мамочка тебя накормит, и мы уснём. Первый раз купаемся – приятно, – ворковала я.

Раскрасневшаяся малышка томно закрыла глазки и вскоре, к нашему удивлению, в воде и уснула. Вытащили её, спящую, завернули в нагретое одеяльце и уложили спать. Но ночь прошла беспокойно.

Чтобы получить свидетельство о рождении, Катеньку надо было прописать, но тут возникла настоящая головоломка. И не только для меня с Алей – даже для начальницы паспортного стола: мать была прописана в селе на Алтае, отец – на севере Хабаровского края, где и жили родители девочки. Понимая, что девочку нельзя прописать ни в воинскую часть по месту службы отца, ни в село по месту прописки матери, начальница на свой страх и риск прописала её ко мне.

На поезде, что приходил из Средней Азии, привозили фрукты. Продав мороженое, я тут же загружала ими освободившуюся сумку-холодильник.

– Столько фруктов у нас никогда ещё не бывало, – улыбалась Аля, поглощая абрикосы.

Малышка росла беспокойной, и нам посоветовали окрестить её. В начале октября, завернув её в ватное одеяльце, мы поехали в церковь – три остановки на трамвае. С чувствами, более зрелыми, чем в те времена, когда сама была молодой матерью, трепетно держала я в руках тёплый комочек – становилась не только бабушкой, но ещё и крёстной матерью.

Вскоре приехал Сергей и увёз своих девчонок в край, где лесная брусника была единственно доступным витамином, где не было медосмотра детского врача, прививок и лечения. К врачу надо было добираться в районный центр, куда не ходили автобусы. Всё держалось на самовыживании.

Не выдержав тяжелейший быт, Аля с годовалой Катей вернулась. Через окно аэровокзала смотрела я на девочку в коляске, которую катила Аля по лётному полю. Увидев меня, малышка прижала к губам пальчик: «Т-с-с!». Оказалась она неугомонным существом и воспринимала я её скорее не как внучку, а как ещё одну дочь.

– А Серёжка?

– Дослуживать остался. Через год контракт закончится – тогда и приедет.

Национальный доход страны падал, производство не работало, импорт и экспорт сокращались. Снижался объём сельского хозяйства, производство продовольствия и капитальных вложений. Инфляция и рост цен были рекордными. Если удавалось раздобыть лапшу, радовались: её можно было превратить в муку – на блинчики для детей. Деньги на сберкнижках – надежда и итог всей жизни – сгорели. Страна катилась в пропасть.

Надвигалась импортная ваучеризация, в которой разбирались лишь единицы. В декабре 1993 года Б. Н. Ельцин в выступлении по телевидению разъяснял: «Нам нужны миллионы собственников, а не горстка миллионеров. Приватизационный ваучер – это для каждого из нас билет в мир свободной экономики».

Большинство ничему не верило и ваучеры тут же продавало – за бутылку водки, ботинки, пуховики, куртки: «Один хрен ничего нам не выгорит». Оптимисты, пытаясь бумажки эти пристроить более разумно, осторожничали. Разбухали крупные общества, липовые компании, создавались инвестиционные фонды. Народ, не зная, что это такое, пожимал плечами. И не зря – ваучеры для большинства превратились со временем в «дырку от бублика».

Таковыми они стали и для нас. Сергей два своих приватизационных чека отправил по почте в «МММ», и они исчезли в никуда. Юра с Ларисой положили их в инвестиционный фонд, который растворился. Судьбы моего и Катиного ваучера, вложенные в Алтайский «Коксохим», оказались более удачными – через двенадцать лет при переделе имущества мы их продали за восемь тысяч, 230 евро!

Занимаясь репетиторством, – а иногда ещё и мороженым – я за год рассчиталась с долгами. Но – что-то неладное творилось со здоровьем, усиливались слабость и сонливость.

Попросила как-то Алю:

– Доча, может, попробуешь хоть изредка к поездам мороженое носить – сил уже никаких!

– Боюсь я, мама.

– А чего бояться? Там девчонки и моложе тебя бегают. У тебя руки-ноги молодые.

– Так ведь не разрешают!

– Ты, в случае опасности, и скроешься быстрее.

И она отправилась. Но явилась без мороженого, без денег и в слезах.

– Какой-то милиционер задержал и штраф наложил. Кое-как уговорила отпустить меня за всю сумму, какая была. Даже оставшиеся мороженые отобрал.

– Бог с ним, мороженым, и деньгами тоже! Главное – жива и дома. Больше не пойдёшь, но, Аля, помогай больше по дому – тяжело мне.

«И сама недавно такой была – беззащитной и беспомощной. Господи, дай силы помочь им!» Аля становилась похожей на тень, осунулась.

Печальная и молчаливая, она начала ещё и зудиться. Я советовала ей почаще купаться. Не говоря ни слова, она убегала в ванную. Стала я замечать, что она и ночами там пропадает. Оказывается, тело её покрылось красными пятнами, которые спать не давали. Пищевой содой натрётся – зуд чуть-чуть успокоится.

– Но отчего – должна же быть причина!

Слёзы из больших глаз прожгли меня.

– Аля, доченька, признайся, что случилось – почему не откроешься?

– Я же вижу, как тебе и без того тяжело. Ты столько делаешь, чтобы мы в достатке жили, а Сергей там и диван, и шифоньер оставить хочет. С таким трудом всё приобретали!

– Ты же говорила, что бесплатно контейнер дать должны!

– Пишет, что не дают.

– Ну и ладно. На первом плане сейчас ты. Сходи к невропатологу и расскажи о покраснениях. Это не дело – зуд ночами содой убирать.

Через неделю ей стало легче, но ожила она, когда вытащила из ящика письмо от Сергея.

– Он уволился, мам! – загорелась она и тут же сникла. – По какой-то статье. В убытке оказался – деньги не отдали. Но контейнер всё же отправил.

Встреча молодой семьи была трогательной.

Гражданской профессии у Сергея не было, и я посоветовала ему выучиться на шофёра.

– Когда-нибудь машину приобретёте, а права уже будут, – довод этот убедил его.

Курсировали молодые между мною и родителями мужа. Когда в присутствии Кати они бывали грубы друг с другом, я им выговаривала. Они обижались и уезжали к сватам. Через недельку-две по этой же причине (но уже на тех!) возвращались ко мне. Я с нетерпением ждала, когда сработает облигация на квартиру, облигация Надежды.

Юре тоже жилось тяжело – труд работников искусства оплачивался по остаточному принципу. Чтобы прокормиться, он мотался по городу, работая в трёх местах, – преподавал, играл в оркестре и на вечерах «Для тех, кому за тридцать».

Кормило семью не высокое искусство – «развлекаловка».